Сдали и приняли

Как же похорошел Ростов Великий — уж не знаю, при ком. Я помню, как был там лет двадцать с лишним назад, ранней весной: нас встречали дети в резиновых сапогах на босу ногу и руины, в которых можно было в равной степени опознать и кремль, и старую советскую гостиницу. А сейчас — красота. Спасибо коллегам из Музея русского импрессионизма, что вытащили на их совместную с Ростовским кремлем выставку «Митрополичье варенье». Я всегда хвалю МРИ за то, что они показывают прекрасных старых русских (буду говорить как Николай Врангель) авторов, о которых мы, как правило, не знаем ничего. Вот какой-нибудь Геннадий Ладыженский, который как родился в своём Кологриве Костромской губернии, так и помер в Кологриве Костромской губернии с небольшим перерывом на Петербург и Одессу. А как траву рисовал! Нет, вы посмотрите, какие лопухи — это чудо. Или передвижник из поздних Борис Смирнов с яблоками. Вы в Русском музее или Третьяковке таких яблок не увидите, а увидите — так не обратите внимания. А яблоки — замечательные. Или Яков Калиниченко — ну смотрите, какой двор с тазом для варки варенья. Быть русским человеком — это знать такую нашу живопись, говорить о ней. И то, что она висит рядом с Грабарём (дико недооценённым автором, по-моему), великолепным и очень нетипичным Кустодиевым или Серовым, их совершенно не умаляет. Это, во многом, следствие хорошей застройки и кураторской работы Юлии Петровой и её коллег. Я семь часов трясся в автобусе, чтобы на эту работу посмотреть, и, знаете ли, не пожалел ни на секунду (во многом, конечно, благодаря коллегам из агентства «Взлёт», которые смогли победить этого транспортного дракона — Ярославское шоссе; низкий поклон им). Очень жаль, что у нас в Москве так мало подобных небольших, но хороших проектов. И поздравляю Романа Карманова с тем, что его ПФКИ поддержал такое важное дело. Поддерживайте ещё. Везде. Побольше.

Раньше к старушкам приходили, чтобы проверить, живы ли ещё и когда квартира отойдёт, но с развитием нейросетей поводов посещать родственников станет больше! Некая Елена Плоткин в шестидесятых годах купила в комиссионном магазине картину за $100. Это очень немаленькие деньги для шестидесятых годов. Сама Плоткин училась на искусствоведа и «спонтанная манера письма и вспышки смелых цветов напомнили ей французских фовистов». Купила и повесила в комнате. И тут приходит к ней её сын Барри, загружает фото картины (на картинке) в Google Gemini, и выясняется, что это работа Ф. К. Б. Кэделла. Не буду делать вид, что знаю, кто это, — какой-то известный шотландский колорист, там у них в ненависти к англичанам своя атмосфера на рынке искусства. Важно, что картину продали на днях на аукционе Lyon & Turnbull за $254 000. Мораль. Не надейся, что даже «неизвестный шедевр» будет стоить копейки: хорошая живопись даже без автора стоит денег. Доверяй своему вкусу, только если ты искусствовед. Почаще навещай бабушку и маму, даже если у них нет дома живописи. Потом будет поздно.

Смотрите, какая у американцев есть отличная инициатива — гранты художницам, которые воспитывают маленьких детей (которые до трёх лет). Она, правда, довольно скромная, на четверых, и вручает её НКО Artists & Mothers. Зато каждый грант — на двадцать пять тысяч долларов, этого должно хватить на девять (а если постараться, то и на двенадцать) месяцев круглосуточного ухода за ребёнком в Нью-Йорке. Кого-то, конечно, может бомбануть от формулировки «идентифицирующие себя как матери», но проект прикольный, потому что работа художника — это работа с ненормированным графиком и при этом требующая постоянной сосредоточенности, что, будем честными, плохо сочетается с вовлечённым материнством и отцовством, которые тоже с ненормированным графиком и требующие постоянной вовлеченности. У нас таких программ как будто бы нет. Я пошерстил Стратегию действий по реализации семейной и демографической политики до 2036 года, утверждённую распоряжением Правительства РФ от 15 марта 2025 года №615-р и сразу подумал о браке, но там как-то про борьбу с бедностью в основном и какой-то Диккенс сплошной. А вот программы по семейной поддержке гениев у нас нет: вот вам материнский капитал, вот вам льготы, а что за человек и чем занимается — всем плевать. Это, честно говоря, неразумно. Высвобождение творческого потенциала талантливого человека (я сейчас не только про художников, но и про учёных) через помощь в домашних делах — это очень выгодная социальная инвестиция, всем было бы лучше. На картинке «Интерьер мастерской» (1845) Октава Тассара.

Сообщение в восемь утра: «Ты знал, что сегодня Джеймс Кук открыл Большой Барьерный риф?» Русская «Википедия» пишет, что да, открыл. Английская честнее: одиннадцатого июня капитан Джеймс Кук неожиданно сел на мель у Большого Барьерного рифа и чуть не потопил корабль. Открытия можно делать разными способами. На картинке «Прощай!» (1891) Альфреда Гийу.

Нашел в неиспользованных отложках новость, которая уже не новость: на Венецианской биеннале, рядом с павильоном Польши, чайка отложила яйца. На открытии она вызвала фурор, и проходивший мимо итальянский VIP-коллекционер заявил, что для него чайка на яйцах — главная достопримечательность. Полякам, наверное, было обидно. Что характерно, сел искать, что в итоге стало с птицей. Никакой информации. Ну, в принципе, типичный карьерный трек для современного художника.

Коллеги из Политехнического делают, кстати, хороший лекторий — в старых просветительских традициях, рекомендую. А вообще, история звукозаписи — это замечательный пример бурчания на тему того, что «культура гибнет». Ну, говоря по правде, тиражирование лучших образцов исполнения на пластинках действительно сильно сгладило музыкальный пейзаж в Европе, где от города к городу играли одни и те же произведения по-разному. Я и сам не сторонник принуждения к лучшему и прочей гергиевизации, фигня тоже должна быть. Впрочем, некоторые считали, что горизонт рисков звукозаписи был гораздо шире. Если не главным или знаменитым, то точно самым поэтичным из них был Джон Филипп Суза (1854—1932), американский композитор и автор шикарных маршей (например, он написал марш для газеты «The Washington Post»; круто, да?), который в 1906 году написал статью «Угроза механической музыки», которая начиналась так:

Со скоростью распространения модных словечек или панамских шляп, политических лозунгов или популярных романов распространяются, замещая человеческое мастерство, механические устройства, поющие для нас песни или играющие для нас на пианино.

Суза считал, что звукозапись убьёт хороший вкус, а возможность слушать музыку в одиночку разрушит социальные связи. Это как в одиночку пить. В России к звукозаписи тогда относились лояльнее. Пожалуй, самый яркий пример критики — за Антоном Рубинштейном, но он не в звуке, а в молчании. В 1890 году Юлий Блок, тогдашний «сибирский илон маск», привозивший из-за рубежа на продажу разный хай-тек вроде печатных машинок и велосипедов, принёс на встречу с Рубинштейном, Чайковским, Елизаветой Лавровской (посоветовавшей, кстати, Петру Ильичу написать музыку на «Евгения Онегина»), Василием Сафоновым и Александрой Губерт фонограф Эдисона. Планировали записывать Рубинштейна, но тот отказался, несмотря на уговоры, не объясняя, почему. Поэтому записи игры основателя Петербургской консерватории у нас нет. Но есть единственная запись голоса Чайковского, можете послушать, он там комментирует в начале и середине. Лавровская там, кстати, тоже есть: кошмарно поёт и прекрасно кукует. Так что может Рубинштейн был и прав… Запись см. выше.

Коллеги из Политехнического делают, кстати, хороший лекторий — в старых просветительских традициях, рекомендую. А вообще, история звукозаписи — это замечательный пример бурчания на тему того, что «культура гибнет». Ну, говоря по правде, тиражирование лучших образцов исполнения на пластинках действительно сильно сгладило музыкальный пейзаж в Европе, где от города к городу играли одни и те же произведения по-разному. Я и сам не сторонник принуждения к лучшему и прочей гергиевизации, фигня тоже должна быть. Впрочем, некоторые считали, что горизонт рисков звукозаписи был гораздо шире. Если не главным или знаменитым, то точно самым поэтичным из них был Джон Филипп Суза (1854—1932), американский композитор и автор шикарных маршей (например, он написал марш для газеты «The Washington Post»; круто, да?), который в 1906 году написал статью «Угроза механической музыки», которая начиналась так:

Со скоростью распространения модных словечек или панамских шляп, политических лозунгов или популярных романов распространяются, замещая человеческое мастерство, механические устройства, поющие для нас песни или играющие для нас на пианино.

Суза считал, что звукозапись убьёт хороший вкус, а возможность слушать музыку в одиночку разрушит социальные связи. Это как в одиночку пить. В России к звукозаписи тогда относились лояльнее. Пожалуй, самый яркий пример критики — за Антоном Рубинштейном, но он не в звуке, а в молчании. В 1890 году Юлий Блок, тогдашний «сибирский илон маск», привозивший из-за рубежа на продажу разный хай-тек вроде печатных машинок и велосипедов, принёс на встречу с Рубинштейном, Чайковским, Елизаветой Лавровской (посоветовавшей, кстати, Петру Ильичу написать музыку на «Евгения Онегина»), Василием Сафоновым и Александрой Губерт фонограф Эдисона. Планировали записывать Рубинштейна, но тот отказался, несмотря на уговоры, не объясняя, почему. Поэтому записи игры основателя Петербургской консерватории у нас нет. Но есть единственная запись голоса Чайковского, можете послушать, он там комментирует в начале и середине. Лавровская там, кстати, тоже есть: кошмарно поёт и прекрасно кукует. Так что может Рубинштейн был и прав…👇

Коллеги из Политехнического делают, кстати, хороший лекторий — в старых просветительских традициях, рекомендую. А вообще, история звукозаписи — это замечательный пример бурчания на тему того, что «культура гибнет». Ну, говоря по правде, тиражирование лучших образцов исполнения на пластинках действительно сильно сгладило музыкальный пейзаж в Европе, где от города к городу играли одни и те же произведения по-разному. Я и сам не сторонник принуждения к лучшему и прочей гергиевизации, фигня тоже должна быть. Впрочем, некоторые считали, что горизонт рисков звукозаписи был гораздо шире. Если не главным или знаменитым, то точно самым поэтичным из них был Джон Филипп Суза (1854—1932), американский композитор и автор шикарных маршей (например, он написал марш для газеты «The Washington Post»; круто, да?), который в 1906 году написал статью «Угроза механической музыки», которая начиналась так:

Со скоростью распространения модных словечек или панамских шляп, политических лозунгов или популярных романов распространяются, замещая человеческое мастерство, механические устройства, поющие для нас песни или играющие для нас на пианино.

Суза считал, что звукозапись убьёт хороший вкус, а возможность слушать музыку в одиночку разрушит социальные связи. Это как в одиночку пить. В России к звукозаписи тогда относились лояльнее. Пожалуй, самый яркий пример критики — за Антоном Рубинштейном, но он не в звуке, а в молчании. В 1890 году Юлий Блок, тогдашний «сибирский илон маск», привозивший из-за рубежа на продажу разный хай-тек вроде печатных машинок и велосипедов, принёс на встречу с Рубинштейном, Чайковским, Елизаветой Лавровской (посоветовавшей, кстати, Петру Ильичу написать музыку на «Евгения Онегина»), Василием Сафоновым и Александрой Губерт фонограф Эдисона. Планировали записывать Рубинштейна, но тот отказался, несмотря на уговоры, не объясняя, почему. Поэтому записи игры основателя Петербургской консерватории у нас нет. Но есть единственная запись голоса Чайковского, можете послушать, он там комментирует в начале и середине. Лавровская там, кстати, тоже есть: кошмарно поёт и прекрасно кукует. Так что может Рубинштейн был и прав…

Лекция «Музыка эфира: электронный голос нового времени» 💙 17 июня, 19:30 💙 Библиотека №19 им. Ф.М. Достоевского Чистопрудный бульвар, д. 23, стр. 1 💙 Бесплатно по регистрации Политехнический музей приглашает на очередную встречу из цикла научно-популярных лекций, посвящённых темам на стыке науки, техники, искусства и поп-культуры. В Библиотеке №19 имени Ф.М. Достоевского Роман Артёменко, старший научный сотрудник отдела научных исследований и развития музейного фонда Политехнического музея, расскажет о том, как радио и электричество изменили само представление о музыке. Поговорим о 1920–1930-х годах — времени прорыва в радиотехнологиях, когда перед человечеством открылась новая эпоха связи на огромных расстояниях, а способы создания, распространения и восприятия музыкальных произведений начали стремительно меняться. Разберёмся, как открытие электромагнитных волн и развитие радиоэфира повлияли на культуру, почему радиотехнологии оказались важны не только для коммуникации, но и для науки, безопасности и искусства и как появление терменвокса стало символом поиска «звука будущего». Отдельно поговорим о предметах из коллекции Политехнического музея — свидетелях ранней эпохи радио, которые хранят истории о том, как электронное звучание стало частью нового мира, в частности об электромузыкальном инструменте «Терменвокс». 💜 Мы в МАХ

Пишут, что некий мальчик сосновой шишкой проткнул в Израильском музее работу «Замок в Пиренеях» (1959; на картинке) Рене Магритта. Спасибо, хоть не кедровой. Был бы очередной международный скандал. А картина красивая, её написали, чтобы закрыть плохой вид из окна.

Чтоб я ещё раз такое на ночь глядя прочитал... Короче, плохие новости: у нас очередной виток наивного искусства намечается. Пишут, что в ответ на «гладкий» художественный нейросетевой слоп в Британии формируется художественное направление анти-слопа, которое более homespun, то есть более «естественное» и «самодельное». Самое хорошее в этой новости — знакомство со словом homespun, потому что в качестве знаковых примеров анти-слопа приводят обложки Майкла Шмеллинга или рекламу от чуваков, которые делали «Робоцыпа» (на картинках). Нет, я тоже не фанат слопа в тех же обложках (хотя ничего лучше этого для чувственных романов про вампиров и корейских волшебников, по-моему, нет; надо бы уже как-нибудь заняться контент-исследованием промптов таких обложек), но почему ответом на развитие художественной техники всегда оказываются все эти бабушки Мозес, бабы Любы Майковы (хотя она ещё ничего), грузинские примитивисты, московские концептуалисты и прочие люди, отрицающие желание учиться рисовать? Век уже? Два? Перефразируя Алана Уэйка: это не спираль, это круг. Каждый раз одно и то же. P.S. И не говорите мне тут про «Искусство и ремёсла» с другими Талашкино. Это другое.

Как поднять бабла? Платформа Kalshi, специализирующаяся на так называемых «рынках предсказаний», запустила новую категорию контрактов, связанных с искусством. Теперь можно делать ставки на аукционные результаты: превысит ли цена конкретного произведения (например, Баскии или Моне) определённую сумму, будет ли побит рекорд продаж, какой будет общая выручка торгов и пр. Kalshi (которая, так-то, в 2025 году назначила своим стратегическим советником Дональда Трампа-младшего) позиционирует это как «первый в своём роде инструмент», позволяющий выразить мнение о рынке искусства или защититься от него с точностью и прозрачностью регулируемого финансового инструмента. На самом деле это, конечно, очередной галимый тотализатор: представь себе, как 1xbet принимает ставки на длину очереди (которые так любит наш Минкульт; ребят, вы можете, нет, просто обязаны сделать коллаб) в очередной российский музей. И хотя я ни секунды не сомневаюсь, что кто-то (но точно не «критики» и не «эксперты») сделает себе на этом состояние, давайте признаем, что ставки, кальяны, крипта, шаурма, дорогие тачки и покер собраны где-то в одном месте. И место это — большой партер МГУ в пятницу вечером. На картинке «Друг в беде» (1903) Кассиуса Кулиджа.

И эта профанация, конечно, в очередной раз маркирует нам угнетающую провинциальность и безамбициозность Санкт-Петербурга. Мы бы в Москве построили на все 400 метров. И устроили бы в Башне Татлина ТЦ, ЖК, БЦ, МФЦ и подземную парковку! Желательно, на месте цирка на Цветном Бульваре, к чёрту клоунов.

Итак, цензура пенисов в искусстве — наша обычная в этом канале область компетенции. В Милане решили отремонтировать мозаику с быком в Галерее Виктора Эммануила II. Хорошее дело, ведь это буквально проходной двор с магазинами. Туристы идут себе, скажем, в бутик «Prada», видят геральдического быка и начинают крутиться на пятке «на счастье» на мозаичном бычьем хозяйстве. В итоге за век провертели дыру. Безобразие и вандализм — хуже, чем с мордой собаки Карацупы на «Площади революции». Но так как это Милан, власти подошли к вопросу основательно: организовали прямо вокруг быка мастерскую, дали маэстро-мозаисту Джанлуке Галли тридцать тысяч евро и оставили чинить красоту. Ну, а на днях случился скуби-ду: сдёрнули простыню, мозаику открыли, а реставрировавшихся яиц у быка-то и нет... Большой скандал теперь. Пугающая художественная традиция за всем этим прослеживается. Может быть, даже заговор. Причем старый, не моложе середины XVIII века.

Кстати, так как завтра в Питере последний день фестиваля «Т-двор», то я, следуя нашей традиции рассказывать об интересных вещах, которые вот-вот закончатся, сообщаю, что там можно посмотреть на инсталляцию «Горизонт событий». Не готов судить о художественном посыле, но по меньшей мере как инженерное решение — очень занятный проект от студии SETUP. На такие вещи сейчас как-то нечасто выделяют ресурсы, ну, конечно, ведь куда интереснее накидаться шампанским на фоне академической живописи, и потому хорошо, что Т-банк поддерживает масштабное искусство. Только учтите, там много лампочек, у чувствительных людей может голова закружиться.

Достаётся, Вам, Валерий последнее время, да? Не обращайте внимания. Во-первых, отличные носки. Во-вторых, большее Вам спасибо, сто поддерживаете нас с премией им. Н.А. Рубакина. А то меня коллега Павел Камин вчера схватил за ногу и как начал показывать всем мои носки… а там за соседним столиком Алексей Семихатов… Константин Богомолов ходит… стыд такой был, хотя носки-то отличные.