Уравнение оптимизма

#солнечные_факты #солнечные_женщины Место, освобождающее японских женщин на протяжении шести столетий – Храм Разводов. Буддийский храм Сё:кодзан То:кэйдзи (松岡山東慶寺) – уникальное явление в японской истории. Его неофициальное название – Энкири-дэра (縁切り寺), или Храм Разводов, и в 1285-1873 гг. это было одно из двух мест в стране, где женщина могла укрыться от мужа и получить официальный развод. Получилось это так. В Японии в XIII веке уже была власть сёгуната – военного правительства. Тогда это был клан Минамото. Но клан Ходзё имел большое влияние при этом правительстве – дочери этой семьи выходили замуж за представителей рода Минамото, и деды Ходзё становились регентами при малолетних внуках. В 1285 году представительница этого рода – монахиня Какусан-ни, мать получившего власть Ходзё Садатоки, решила основать в городе Камакура буддийский храм в память о своём покойном муже – довольно обычная практика. Но необычным было то, что она получила разрешение от сына сделать этот храм убежищем для женщин, пострадавших от жестокости своих мужей. Если женщина попадала на территорию храма, муж не мог последовать за ней – мужчин туда не пускали. Прожив там три года, работая на благоустройство монастыря за еду и келью, женщина официально получала развод. Храм находился в городе Камакура, но женщины со всей страны добирались до него и спасались за его стенами. Местные жительницы с большим состраданием относились к женщинам, которым приходилось из последних сил бежать до монастыря, и всячески старались помочь. Чтобы защита Токэйдзи стала действовать на женщину, ей достаточно было перебросить сандалии через стену. Постепенно рядом с монастырём появились три гостиницы для женщин, чтобы они могли отдохнуть и поесть, прежде чем идти в монастырь, ведь обратного хода из монастыря уже не было. В Японии до конца XIX века только мужчины имели право подписывать бумаги о разводе и могли это сделать в любой момент, решив наказать жену за неугодное поведение; женщина должна была покинуть дом, и ей запрещалось брать с собой детей и любое имущество. Токэйдзи не мог дать женщинам право разводиться, но он мог вынудить мужа подписать необходимые документы. Уважение к монастырю и его обитательницам было очень велико, особенно после того, как одна из дочерей императора Годайго – Ёдо (?-1398) - стала в нём настоятельницей. С тех пор монастырю был жалован титул Императорского двора Мацугаока, что служило дополнительной защитой от вторжений. Статус монастыря оставался высоким даже в суровую эпоху Эдо (1603-1868). Дочь полководца Тоётоми Хидэёри – Тэнсю-ни, монахиня этого монастыря, попросила верховного правителя Токугава Иэясу лично распорядиться о том, чтобы законы монастыря, в том числе запрет на вход мужчинам, соблюдались неукоснительно. И в эпоху Эдо, когда женщины были абсолютно бесправны, у них всё-таки оставалась надежда. С 1603 по 1873 годы свободу от брака в храме Токэйдзи обрело около 2000 женщин. К сожалению, более ранние документы были утрачены при пожарах, и нельзя даже приблизительно сказать, сколько женщин успело развестись за предыдущие 300 с лишним лет. В 1873 году, уже в эпоху Мэйдзи (1868-1912), женщины Японии получили право на развод, и монастырь лишился своих полномочий. В 1902 году его передали одной из мужских дзэнских школ. А теперь этот монастырь - культурное достояние. На территории Токэйдзи цветут слива, персик, пион и ирис. Также там есть кладбище, на котором похоронены многие знаменитые личности, например, писательницы Тамура Тосико (1884-1945) и Ногами Яэко (1885-1985).

Выстраивая теорию психического заболевания, Шефф основывает ее на исключительно социологическом понимании психического заболевания как девиации, которая зависима и возникает как производное системы социального контроля. Структура этой системы, особенности ее функционирования в обществе имеют центральное значение для понимания как девиаций в общем, так и психического заболевания в частности. Ядром системы социального контроля является совокупность норм и санкций, причем вторые обеспечивают функционирование первых. «…Эта система состоит из масштабного набора норм, с одной стороны, и ряда поддерживающих нормы санкций, наказаний и поощрений – с другой»[615], – подчеркивает Шефф. Социальные нормы и есть то исходное основание, которое определяет возникновение девиации. Нормы и санкции функционируют по принципу согласованности: то поведение, которое оправдывает нормативные ожидания, получает позитивное подкрепление и санкционирование, а то, что противоречит им, – отрицательное. Причем функционирует она как через реальные, так и через возможные санкции. Норма, по Шеффу, – это разделяемое членами социальной группы ожидание. Устойчивость или изменчивость норм обусловливается их внутренней и внешней стороной, при этом внутренняя сторона представляется как моральное обязательство и нравственность, а внешняя – как разделение одного морального порядка с окружающими людьми. И внешняя, и внутренняя стороны норм поддерживаются благодаря системе непрерывного контроля, соблюдение норм является реакцией на возможные или воображаемые санкции. Социальный контроль предполагает своеобразную репетицию санкций, лежащую в основе непрерывного самоконтроля, и устойчив именно потому, что непрерывен и отчасти автоматичен процесс санкционирования. Важная черта системы социального контроля, которая и обусловливает возможность девиаций, – это то, что она может существовать, лишь будучи поддержанной всеми или большинством членов общества. Шефф подчеркивает: «Социальный порядок устойчив, поскольку он постоянно получает подтверждение в жизни и поведении своих членов. <…> Причастность социальному порядку требует непрерывного воссоздания этого порядка его членами». Поэтому все понятия в рамках социального контроля ни в коем случае не являются абсолютными, «нет такой вещи как преступление per se или <…> психическое заболевание, психиатрические симптомы per se»[616]. Это всегда понятия, возникшие в пределах договоренности, интерпретации и переинтерпретации. В реакции взаимной поддержки первоначально вписывается и девиация. Шефф определяет девиацию в традиционном социологическом смысле как нарушение нормативных ожиданий, влекущее со стороны группы негодование и моральное осуждение. Однако, как он замечает, не все отклонения от нормативных ожиданий расцениваются как девиации. Шефф предлагает следующий критерий: девиацией является только то нормативное нарушение, которое получает от группы все три ответа: клеймение, сегрегацию, стигматизацию. Как мы видим, девиация определяется не сама по себе, а в отношении ответа на нее группы; это определение не по сущности и содержанию, а по реакции. Ольга Власова Антипсихиатрия. Социальная теория и социальная практика

Тесная взаимосвязь домашнего насилия и торговли людьми Насилие интимных партнеров, которое также называют домашним насилием — это вид гендерного насилия, которое может принимать множество разных форм, но все они причиняют огромный вред. Оно включает принудительный контроль, физическое насилие, сексуализированное и/или экономическое насилие со стороны нынешнего или бывшего партнера или супруга. Домашнее насилие также может быть контекстом, в котором происходит торговля людьми. Продолжение по ссылке: https://netovar.org/2026/07/06/abuse-trafficking/

#однафеминисткасказала «Хочу детей» для меня звучит как «хочу боли, проблем со здоровьем, депривации сна и тратить все свои деньги на кого-то еще 20 лет, отказывая себе во всем». И тут видна сила внушения патриархальной социализации, когда это становится желанным через мифологизированное счастье, которое должно превысить все риски и последствия.

Пэчер ссылается на опросы разных лет, демонстрируя, что в противовес снижению супружеской сексуальности количество внебрачных связей у мужчин и женщин в Японии в возрасте 40-60 лет стабильно росло. Мужчины объясняют это тем, что не могут воспринимать своих жён как сексуальных партнёрш после того, как те становятся «идеальными матерями». Эротизм исключается из брака и заменяется «спортивным», механическим сексом, тогда как внебрачные отношения ассоциируются с удовольствием, игрой, разнообразием поз и длительной прелюдией. Внебрачный секс на уровне культуры легитимирован как поиск удовольствия. Через флирт, внебрачные связи мужчины вновь ощущают себя не «мужьями» и «отцами», а просто мужчинами. Цифровизация, в которой лидирует японское общество, ведёт к устойчивому росту потребления порнографии и взрослого видео, развитию культуры отаку (увлечённость аниме, мангой, видеоиграми, айдолами). Цифровые продукты для взрослых способствуют формированию идеализированных представлений о «воображаемом сексе», что затрудняет реальный интимный контакт между партнёрами. Кроме того, реклама сексуальных услуг, сайты знакомств, приложения, социальные сети и даже персональные письма легкодоступны, что способствует выносу сексуальности за пределы партнёрских отношений и разделению сексуальной и семейной сфер. Сексуальность в Японии канализируется из брачных в рыночные отношения. Рынок интимных услуг компенсирует дефицит супружеской близости. Япония занимает одно из ведущих мест в мире по масштабам и разнообразию секс-индустрии. Здесь широко развиты как традиционные формы коммерческого секса (хост-клубы, массажные салоны, эскорт и аренда партнёров), так и виртуальные форматы (онлайн-дейтинг, виртуальные подруги, порно, эротические игры и сервисы на базе ИИ). Секс с профессиональными партнёрами за деньги трактуется японцами как «безопасный», то есть лишённый эмоциональной вовлечённости и не угрожающий семье. Всё это раскрывает в том числе локальный сценарий индивидуализации сексуальности: японцы переключают внимание с совместного сексуального опыта на личное удовольствие. Секс будто превращается в индивидуальное переживание, вытесняется из супружеской близости и всё реже служит средством связи между партнёрами. Переход от совместности (sex together) к соло-сексу (self-sex), судя по нарративам, цитируемым Пэчер, становится характерной чертой современной брачной культуры в Японии. Японская модель демонстрирует, как коммерциализация сексуальности подменяет супружескую близость, не разрушая при этом сам институт брака. Белявская Елена Сергеевна «Белый брак» по-японски

«Пожалуйста, только не секс, мы из Японии» — дискурсивная формула, которую выводит социолог Элис Пэчер в книге «(No) Sex in Japan: The Sociology of Asexuality in Intimate Relationships» («В Японии секса нет. Социология асексуальности в интимных отношениях»), чтобы проблематизировать набирающий обороты феномен браков, в которых пара может больше месяца не заниматься сексом и не беспокоиться об этом. В обыденной речи брак без сексуальной жизни, не различая добровольную асексуальность и вынужденную сексуальную депривацию, называют белым браком. <...> Фундаментальная значимость исследования Пэчер состоит в выдвижении гипотезы о том, что отказ от секса больше не может рассматриваться как девиация, а должен изучаться как манифестация локального культурного порядка. В то время как в западном дискурсе, продвигаемом, в частности, Всемирной организацией здравоохранения и Международной ассоциацией сексуального здоровья, сексуальное благополучие человека, в том числе его удовлетворённость сексуальной жизнью, считается неотъемлемой составляющей общего здоровья и качества жизни, в японском обществе происходит осмысление того, что сексуальные отношения больше не являются необходимым элементом супружества. Описанный Пэчер кейс Японии радикально проблематизирует западные универсалистские подходы к супружеской близости. Он показывает, что сексуальность в браке не обязательно усиливает интимность и не всегда воспринимается как желаемая часть семейной жизни. Это открывает поле для пересмотра теоретических оснований исследований интимности, ставит под сомнение нормативные установки о сексе в современном браке, доминирующие в западной исследовательской мысли, и подталкивает к признанию культурного многообразия режимов интимности. <...> Книга Элис Пэчер убедительно демонстрирует, что интимность — это не универсальное качество супружеских отношений, а культурно обусловленный и исторически изменчивый конструкт. Сравнение Японии и Германии, положенное в основу исследования, позволяет выявить принципиальные различия в том, как сексуальность вплетена в социокультурные представления об интимной близости между людьми, в том числе в браке. На данных глубинных интервью Пэчер показывает, что в немецкоязычном контексте интимность понимается как Gemeinschaft — символическое и физическое пространство для двоих. Сексуальные отношения рассматриваются как ритуальная практика, укрепляющая эмоциональную связь между партнёрами, источник удовольствия, смысла и самоподтверждения. Респонденты из Германии подчёркивают важность добровольности, признания и доверия. Интимность в немецкой модели тесно связана с индивидуальной сексуальной идентичностью, личным правом на удовольствие и необходимостью открытой этической коммуникации внутри пары, стремящейся к взаимности. Японская модель супружеской интимности устроена иначе. Здесь сексуальность часто отождествляется с выполнением социальных и репродуктивных ролей, а не с личной идентичностью и эмоциональной близостью. В этой логике секс воспринимается не как выражение желания, а как социальная функция. После рождения ребёнка супружеская интимность в Японии всё чаще сводится к родительству и совместной заботе, тогда как эротизм вытесняется за пределы брака — в порнографию, внебрачные связи и коммерческие формы сексуальности. Япония сталкивается с расщеплением между институциональной и эмоциональной жизнью. Семья и сексуальность превращаются во враждующие миры. Секс в браке зачастую трактуется японцами как «негативный долг». Многие респонденты Пэчер ставят секс по значимости ниже других форм совместного досуга. В интервью с японскими жёнами Пэчер прослеживает устойчивый мотив неудовлетворённости и тревоги, связанной с отказом мужей от сексуальной близости под предлогом «я устал». В целом исследовательница фиксирует снижение сексуального интереса мужей к жёнам.

Женщин медикализируют и назначают препараты из психофармакологии даже по причинам, не связанным с психиатрией. Есть даже термин «медикализацией женского тела и репродуктивных функций» (medicalization of women's bodies). Это процесс, при котором естественные биологические процессы (менструальный цикл, менопауза, послеродовой период) или соматические симптомы (например, хроническая боль) трактуются как «психические дефекты», требующие назначения серьезных психотропных препаратов — антидепрессантов (СИОЗС/СИОЗСиН) и транквилизаторов. По сути стигматизация. Тот же прозак (флуоксетин) компания Сарафем стали продавать в розовой обёртке, как "женский" препарат. https://www.drugs.com/dosage/sarafem.html?hl=ru-RU Во время менопаузы медикализируют и назначают Паксил и СИОЗС массово https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/23888328/ Женщины чаще страдают фибромиалгией, чем мужчины в 7-10 раз, назначают СИОЗС для притупления боли и называют лечением вместо поиска причин https://roam.macewan.ca/bitstreams/65913862-872c-4e98-b33c-64774c4f3269/download?hl=ru-RU Валиум называли "Mother's little helper" — говорит само за себя. Исторический анализ гендерного перекоса в рецептах на психотропные препараты с середины XX века: The Centre for Male Psychology: Why are twice as many women as men prescribed psychotropic drugs?

«Крокодил» крайне редко печатал плакаты, посвященные профилактике венерических заболеваний. Плакат с поникшим тюльпаном с накрашенными ресницами, адресованный дамам («Случайная связь промелькнет, как зарница, а после, быть может, болезнь и больница», автор – А. Браз), – скорее исключение из правила, причем позднее – 1986 года. Заболевания, передающиеся половым путем, эвфемически именовались «болезнью», и в целом ясно, что ответственность в этой ситуации лежит в первую очередь на женщине. «Неразборчивая в связях» дама, разносящая инфекции, стала известным в культуре США образом, который активно использовался во время «войны с сифилисом» в 1940–1950-х годах (болезнь считалась разрушительницей порядочной мужественности и семейной гармонии). Женщины вне рамок социально предписанной женственности были мишенями, их следовало винить и стыдить. Как отмечает Элинор Клегхорн, в послевоенных США «беспокойство, связанное с заражением военных венерическими заболеваниями, привело к громким пропагандистским кампаниям, призывающим солдат держаться подальше от «женщин легкого поведения», «доступных дам» и «уличных проституток»). Поскольку для подведомственного издания «Правды» было немыслимым признать существование этой категории гражданок вплоть до второй половины 1980-х гг., в журнале не было и быть не могло соответствующей тематики и ее визуализации. Социальные плакаты куда чаще рассказывали о вреде алкоголя, курения, призывали тушить свет, экономить народное достояние и соблюдать технику безопасности. Редкий агитационный плакат о повышении рождаемости («А я хотела сделать аборт», 1961 г., А. Добров), изображающий счастливую мать со здоровым упитанным младенцем, разумеется, предназначался женским консультациям, а не центральной печати. В первую очередь социум интересовало не здоровье женщины вообще, а ее здоровье репродуктивное, причем это касалось советских гражданок от Москвы до самых до окраин – отсюда многочисленные плакаты о колхозных/заводских яслях, фельдшерско-акушерских пунктах, женских консультациях и детских поликлиниках, куда счастливые матери в малицах, тюбетейках и вышиванках несли своих румяных грудничков. Призывал к повышению рождаемости плакат «Один ребенок – хорошо, два – лучше» (1968 г., В. Степанов) – один из многих подобных, восходящих к идее А. Макаренко о том, что «однодетная семья не имеет признаков коллектива, она слишком мала для этого». Тема абортов в «Крокодиле» и вовсе стыдливо табуировалась: журнал не торопился брать на себя ни просветительские, ни морализаторские функции. При этом после постановления от 5 августа 1954 года с учетом статистики детской и материнской смертности женщин прекратили преследовать за аборты – и через десятилетие количество искусственных прерываний беременности превысило отметку в 6 млн в год; и еще долгие десятилетия аборт оставался для большинства единственным средством контрацепции. Очевидно, что нет в «Крокодиле» и визуальных образов социального сиротства, детей на попечении государства. Иван Гринько, Анна Шевцова Антропология недосказанного. Табуированные темы в советской послевоенной карикатуре

Хотя на ранних этапах рабство не зависело от расовых или этнических различий, оно оказалось невероятно устойчивым институтом и практикой. Еще в 1800 году более трех четвертей населения земли было подневольно в той или иной форме – от откровенного рабства до крепостного права, кабального рабства, режимов принудительного труда и прикрепления к земле. Несмотря на все усилия, предпринятые с тех пор, десятки миллионов людей по всему миру продолжают страдать от рабства и по сей день. Мысль об устойчивости рабства отрезвляет, и ее нужно рассматривать наряду с не менее отрезвляющей мыслью об устойчивости патриархата. На самом деле эти два явления зачастую идут рука об руку. Вряд ли случайно то, что в ряде языков слово «раб» родственно слову «женщина» или «наложница» (например, ню в китайском). Женщины, как правило, первыми попадали в плен к захватчикам во время войны, их регулярно продавали и обменивали. Даже когда они формально не находились в рабстве, их независимость была крайне ограниченна. Действительно, хотя ранние цивилизации, возможно, и не изобрели насилие над женщинами и не инициировали попытки установить мужское господство, они дали им моральную санкцию и юридическую силу. Патриархат как система возник в архаических государствах, таких как Месопотамия, где во 2-м тыс. до н. э. власть мужчины в семье была впервые закреплена законом. Показательно, что все три основных свода законов Древней Месопотамии – Кодекс Хаммурапи, Среднеассирийские законы и Хеттские законы – уделяют значительное внимание регулированию сексуального поведения женщин, их использования в качестве товара, в том числе для обмена при заключении брака. В то же время законы устанавливали патрилинеарное наследование, то есть права на наследство имели исключительно сыновья; эти же законы обеспечивали приоритет мужчин в имущественных и профессиональных отношениях. Запрещая женщинам заниматься многими профессиями, эти законы и нормы, выросшие на их основе, также лишали женщин образования, прежде всего когда дело касалось только появившейся в тот момент техники письма, которая использовалась для закрепления патриархальной власти в самом сердце репрессивных правовых режимов. Древние своды законов свидетельствуют о зарождении патриархата как правовой и социальной системы. Они оказали огромное влияние на заветы, регулирующие отношения между полами в еврейской Библии, и из нее их влияние распространялось дальше. Но патриархальная власть вряд ли ограничивалась цивилизациями Ближнего Востока. Характер мужского правления всегда значительно варьировался в зависимости от контекста, и, возможно, на заре цивилизации для женщин было больше места в игре социальных форм. Но по мере «продвижения» цивилизации «радикальное подчинение женщин», как выразились Дэвид Гребер и Дэвид Уэнгроу в книге «Заря всего», воспроизводилось почти повсеместно. Хватка патриархата оказалась сильной и продолжительной. Более двух тысяч лет спустя Кодекс Наполеона 1804 года, этот столп просвещенной юриспруденции, по-прежнему излагал юридические обязанности женщин и жен в удручающе знакомых терминах. Как предположительно говорил сам Наполеон, объясняя суть положений кодекса, касающихся женского пола: «Женщины должны подчиняться нам, [потому что] природа сделала женщин нашими рабынями» Дэррин Макмахон Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов

Привет! Это канал подкаста «Платон болел». Мы не очень верим, что философию можно пересказать. Нам кажется, что самое интересное начинается не тогда, когда кто-то объясняет текст, а когда его читают вместе. Когда есть время остановиться, поспорить, не согласиться, вернуться на страницу назад или, наоборот, уйти далеко в сторону — и неожиданно понять, зачем вообще был нужен этот разговор. Мы — Ольга Алиева и Соня Порфирьева. В нашем подкасте мы читаем и обсуждаем философские тексты внимательно, с любопытством и без стремления поставить последнюю точку. Этот канал — продолжение наших разговоров. Здесь будут новые выпуски, дополнительные материалы и всё, что не помещается в один эпизод. Надеемся, вам будет интересно думать вместе с нами. Добро пожаловать! 📏📏📏 Слушать нас можно на любой удобной платформе: 🎵 на Яндекс.Музыке 🎵 в Спотифае 🎵 в Apple Подкастах 📺 на Ютубе 💙 во Вконтакте 😊 сайт подкаста

«Женщина — самое спесивое и в высшей степени непокорное животное, — писал в XVI веке один итальянский медик. — Даже страшно подумать, во что бы она превратилась, если б узнала, что не уступает телесным совершенством мужчине и не хуже его пригодна для ношения штанов. <…> Природа, дабы обуздать постоянную охоту женщины верховодить, предусмотрительно устроила так, что при всякой мысли о своей мнимой неполноценности женщина становится покорной, кроткой и стыдливой…». Автору вторит его испанский коллега и современник, по словам которого идеи Галена необходимо держать в тайне от слабого пола, иначе женщины «еще пуще возгордятся от сознания того, что они… не только терпят тяготы, вынашивая существо в утробе своей… но и сами принимают участие в [его] зарождении». Оставаясь в неведении относительно «опасного» галеновского открытия, лучшие европейские умы Средневековья уверенно отводили женскому организму пассивную, второстепенную роль в процессе зачатия. Правда, это ничуть не мешало им настаивать на исключительной порочности слабого пола. Альберт Великий тут был не одинок. Взять, к примеру, знатоков канонического (то есть церковного) права, которые с принципиальным недоверием относились к женщине, подозревая в любой похотливую кокетку. Авторитетный итальянский канонист XIII века Генрих Сузанский (Энрико ди Суза), кардинал-епископ Остии, приводит историю о священнике, который путешествовал в сопровождении двух девушек. Одна ехала на лошади впереди него, вторая сзади. Когда в конце паломничества его спросили о целомудренности его спутниц, он мог поклясться лишь относительно первой. «Муж, оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена мужу», — учит апостол Павел. Средневековые теологи однозначно трактовали это предписание в том смысле, что соитие является обязательным, если того желает один из супругов. Женщина, утверждает Остиец, непомерно сластолюбива, а долг мужа (моральный и юридический) — удовлетворять ее аппетиты. В противном случае слабое безвольное создание легко может впасть в прелюбодеяние, причем некоторые женщины до того невежественны, что даже не видят в такой распущенности никакого греха. Джозеф Гис, Фрэнсис Гис Женщины в Средние века

Мужчина хочет секса и имеет право его получать, а женщина несёт ответственность за его последствия. Область секса представляет собой царство двойных стандартов: это единственная область, где за преступление общественное мнение порицает не преступника, а пострадавшую сторону («Конечно, он её изнасиловал, но только потому, что она сама его спровоцировала»). Если речь идёт об аборте, никто не вспоминает, что в зачатии участвовали двое: в нём винят несостоявшуюся мать («Она убила ребёнка!»), но никогда не винят отца. В целом, набор женских добродетелей очень похож на тот, который раньше приписывался рабам: терпение, послушание, низкий интеллект, преданность, забота. Светлана Морозова Со мной так нельзя! Каким бывает насилие и как его распознать

Что такое деньги, или деньги как желание самых обездоленных, парадоксальным образом вкладывающих свою психическую и либидинальную энергию в систему, структурно подчиняющую их. В «Анти-Эдипе » (1972) и «Тысяче плато » (1980) Жиль Делёз и Феликс Гваттари предлагают радикальное переосмысление капитализма, к-е позволяет понять механизм функционирования современного финансового капитализма. Они утверждают, что система движима не диалектической логикой, а тем, что Делёз и Гваттари называют аксиомой = открытым, гибким набором абстрактных принципов, который организует социальную жизнь через управление соединением двух основных расшифрованных потоков: 1) абстрактного труда (лишённого собственности работника) и 2) денежного капитала. В основе этой аксиомы лежит анализ денег Делёза и Гваттари, к-й обладает строгой качественной двойственностью. Они утверждают, что две формы денег финансового капитала по своей сути несопоставимы: 1) Финансовые деньги/кредитные деньги: это поток чистой, творческой силы. Это деньги, созданные банками ex nihilo, – поток финансирования, представляющий собой «перспективную силу», нереализуемую сразу. Это деньги как абсолютная власть, способность устанавливать ценность без предварительного труда; создавать покупательную способность независимо от предыдущего производства. 2) Деньги на оплату труда/деньги на оплату: это поток импотенции. Это деньги, выделенные на факторы производства (заработную плату) и используемые для повседневного потребления. Этот денежный поток сегментирован, количественно измерим и подчинён первому потоку. Что символизирует «абсолютную импотенцию» наёмного работника. (!) Ключевым элементом этой системы является объективная «симуляция», к-ю она осуществляет незаметно для участников. Иначе говоря, банк не является нейтральным посредником, а активным агентом фундаментальной иллюзии системы = площадкой, где власть финансов кажется доступной для бессилия труда. Наёмнику предлагают поверить, что он может получить доступ к финансовой силе денег через свой труд – что, усердно работая, он может участвовать в творческой силе капитала. Парадокс в том, что эта иллюзия необходима для функционирования капитализма: ведь она укрепляет желание самых обездоленных, которые парадоксальным образом вкладывают свою психическую и либидинальную энергию в систему, структурно подчиняющую их. Ирина Жеребкина

«Где доказательства эффективности психотерапии?» — один из самых болезненных вопросов в психотерапевтической среде. Дискуссия на эту тему широко известна, начиная со знаменитого утверждения Г.Ю. Айзенка (1952) о том, что процент улучшения состояния больных в результате психотерапии ниже, чем величина спонтанной ремиссии (65 % против 67 %) и заканчивая метаанализом, опубликованным в Кокрейновской базе данных в марте 2024 г. и касающимся влияния когнитивно-поведенческой терапии на симптомы депрессии у пожилых:

«Психологическая терапия может улучшить качество жизни пожилых людей <…> в течение трех месяцев после терапии, но мы не нашли доказательств того, что психологическая терапия уменьшает симптомы тревоги <…>. Наша уверенность в доказательствах весьма ограничена»

Ограниченность доказательной базы психотерапии (а часто и просто отсутствие доказательств эффективности) приводит к любопытным эффектам в среде психотерапевтов. Самый частый — подмена доказательств эффективности убежденностью психотерапевта в действенности его метода. Следующий эффект — апелляция к спросу на психотерапию как на косвенное доказательство ее эффективности. Очевидно, что «спрос, рождающий предложение», еще ничего не говорит о качестве предлагаемой услуги. Не секрет, что устойчивым и большим спросом среди населения пользуются, например, услуги гадалок на картах Таро. Однако вопрос о достоверности предсказаний гадалок, насколько нам известно, в научном сообществе не ставится. Елена Давтян

Ну и про психологические проблемы: Joanna Macy рассказывает нескольку комичную историю, как она поделилась с психотерапевткой своим возмущением по поводу вырубки древних лесов и чувством безнадежности, с этим связанным. Однако, специалистка тут же попыталась все свести к частному неврозу: согласно ее интерпретации, бульдозеры представляют собой либидо, а чувство отчаяния - страх перед собственной сексуальностью. Классно! Такая вот психоаналитическая перверсия

Гендерные стереотипы — регуляторы поведения людей на бессознательном уровне, поскольку гендерные ценностные представления и убеждения складываются с детства нерефлексивно, человек спаян с ними, воспринимая как естественно-должное, связанное с полом, принимает их на веру, делает внутренним достоянием, не подвергая анализу и критике. Коллективные представления о гендерных стереотипах отражаются в материалах различных словарей, в русской фразеологии, а также в устных и письменных текстах различных жанров, среди которых особое место занимают тексты СМИ. Тексты СМИ, представляя собой инструмент управления массовым сознанием, воспроизводят стереотипы, отражающие гендерные представления о мужчинах и женщинах. <...> В результате количественных подсчетов мы получили два списка стереотипных характеристик мужчин и женщин. Стереотипные характеристики мужчин: сдержанность (371 контекст), крепость (361), жесткость (245), мужская красота (146), твердость (144), решительность (141), сила (130), уверенность (79), грубость (75), речевая грубость (73), честность (38), смелость (31), благородство (25), надежность (24), мощь (19), самостоятельность (18), энергичность (16), стойкость (16), агрессивность (13), логичность (11), жестокость (10), галантность (9), правильность (9), воля (8), мудрость (8), рациональность (7), ответственность (7), обязательность (7), властность (6), независимость (6), немногословность (6), бесстрашие (6), порядочность (6), беспощадность (5), активность (3), амбициозность (3), щедрость (3), бесстрастность (2). Стереотипные характеристики женщин: эмоциональность (153 контекста), мягкость (150), нежность (81), привлекательность (77), кокетливость (70), обаятельность (51), мудрость (40), очаровательность (31), капризность (30), женская красота (29), слабость (28), хитрость (26), добросердечность (23), заботливость (22), ласковость (21), искренность (20), любопытство (12), непосредственность (8), чувствительность (9), терпеливость (7), участли­вость (7), ум (7), глупость (6), скромность (6), болтливость (5), жеманность (5), стройность (5), мечтательность (4), алогичность (3), кротость (3), легкомысленность (3), расчетливость (3), неуверенность и нерешительность (2). Ирина Трофимовна Вепрева Сюй Шаньшань Гендерные стереотипы в текстах сми: корпусное исследование

О связи женской корпореальности и фотопрактики Впервые о понятии корпореальность я услышала из выпуска подкаста Своя комната, и когда у того, в чём я существовала без оформленного осмысления, обнаружилось название, мне стало легче замечать, как я чувствую себя в пространстве. В упрощённом смысле корпореальность – это то, как мы проявляем в пространстве свою телесность и какими контекстами это обусловлено. По стечению обстоятельств, именно тогда в фотоакадемии, где я учусь уже второй год, шёл подкурс по стрит-фотографии, и это оказалось прямо то, что надо для сбора фактического материала о том, как корпореальность влияет в том числе на мою фотографическую практику. Ведь тело – такой же рабочий инструмент фотографини, как и камера. А если ты занимаешься стрит-фотографией, то твое тело неизбежно вступает во взаимодействие с пространством и другими телами в нём. Первое, на что я обратила внимание в подкурсе по стрит-фотографии: тридцатичасовой лекционный материал о стрит-фотографии и стрит-фотографах игнорировал женский вклад – я имею в виду тех, у кого в руках камера, а не кто этой камерой оказывается запечатлена – почти полностью. Почти – потому что сейчас я не могу быть уверена, сколько женских имён всё-таки прозвучало (в лекции про современную российскую стрит-фотографию одно было точно), а пересматривать материал не готова и не хочу. Но факт того, что согласно лекционной части, стрит-фотография фонила скорее мужским осмыслением реальности, неоспорим. Это при том, что фотография как медиум почти с самого начала существования привлекала довольно много женщин. Не могу сказать, что меня это особенно удивило: преподаватель был мужчиной, бесконечно ссылался к Юнгу и когда я, например, назвала Юнга насильником, отреагировал очень нервно. То есть налицо была типично мужская оптика при составлении курса. Но дело может быть и в чём-то другом, подумалось мне, ведь действительно есть области фотоискусства, которые будто бы оказываются более пригодными для женщин – арт, портретная съемка, в том числе психологического ключа, исследование телесности через материнство, которое чаще всего происходит при этом в замкнутых, даже клаустрофобичных мирах частных пространств. Да, нам известны имена военных фотокорреспонденток, да, мы знаем фотожурналисток, снимавших и снимающих на социальные темы. Разумеется, можно откопать и имена стрит-фотографинь. Но как будто ощущался некоторый перекос. Так вот, когда пошли практики и я стала выходить делать домашние задания на улицу, стало понятнее. Один из советов для того, чтобы начать практиковать стрит и не стесняться, например, фотографировать незнакомых людей звучит примерно как «отпустить контроль и довериться пространству». Женщины, как у вас с отпусканием контроля и доверием к городскому пространству? У меня, честно, не очень. Я и без камеры-то часто привлекаю к себе много непрошеного мужского внимания, а уж сочетание зеркалки, роста 160 и яркой одежды просто магнит для неадекватов. Кто-то интересовалась у преподавателя на практиках – может, надо одеваться как-то незаметнее, и тогда будет проще? На что преподаватель с гордостью отвечал, что вот он надевает красную шапку, зелёную куртку и не боится привлекать внимание, а рост у него 190, так что он ну точно привлекает внимание. Город в принципе наполнен для женщин ворохом опасностей разного толка, отслеживать которые в режиме 24/7 мы приучены вследствие жизненного опыта. В таком режиме следить ещё и за потенциальными кадрами, а потом пытаться избежать за это наказания (ругань, преследование), вызывает неслабый ментальный перегруз, что плохо сказывается на творческих практиках в принципе. На занятиях по разным курсам преподаватели убеждали нас, что людям в целом нравится, когда их фотографируют – так вот, это далеко не всегда так, и высказать претензии куда проще в адрес женщины любой комплекции, нежели в адрес мужика под два метра ростом. Потом ещё доказывай возмущённым, что ты текстурки зданий за ними снимала, а не прицельно их самих. Съёмка пространств безлюдных в этом плане ничуть не проще, а иногда даже опаснее, потому что ты не можешь быть уверена, что оно останется безлюдным, всегда есть опасность внезапного вторжения и нападения, которое ты не можешь отразить. Один из примеров лекционной части особенно поразил меня: некий стрит-фотограф запил с какими-то работягами в промышленном районе, провел с ними несколько дней и на выходе представил блестящую фотосерию. Нам предлагалась восхититься его свободой и творческим методом. Я же могла думать лишь о том, что для женщины подобный эксперимент с куда большей вероятностью закончится не блестящей фотосерией, а телесными увечьями, если не смертью. Практики на улицах города вскрыли ещё одну грань моей корпореальности – часто я чувствую, будто не вполне вправе находиться в определённых пространствах. Порой мои опасения подтверждались реакциями мужчин, которые гнали меня из пространств творческих кластеров, потому что, мол, на фотоаппарат фотографировать нельзя, только на телефон (это был Дом творчества Переделкино и Центр творческих инициатив, если что, пусть страна знает своих героев). Заметьте, я ещё даже не начала поднимать вопрос взаимодействия длинных волос и ремешка фотокамеры, а вообще-то одежда, обувь, требования к внешнему виду, конфликтующие с телесным удобством, необходимым фотографиням, тоже бездонная тема для размышлений. По итогам, из восьминедельной практики я вышла с чувством ужасной усталости, стресса и непонимания, стоит ли мне вообще когда-нибудь держать в руках камеру. Я ощущала постоянную тревогу, небезопасность, неуместность и бесталанность. Стрит-фотография предполагает уверенное, проактивное нахождение в пространстве. Из этой уверенности ты уже можешь выбирать стратегии – незаметно скользить наблюдательницей или перформативно включаться в процесс. Фотопрактика женщин, которые проживают опыт телесности совсем иначе, нежели мужчины – как в закрытых частных помещениях, так и в открытых общественных пространствах, неизбежно будет отличаться, нам сложно нести свою телесность из ощущения свободы, поскольку этой свободы нас лишают изначально. Мы должны помнить, как выглядим и что делаем, нам приходится вступать в пространство осторожно из небеспочвенных опасений и постоянно как будто озираться, ощущая взгляд за своей спиной. Можно было бы, вероятно, предположить, что некоторые области фотографии просто для «смелых», но в имеющихся условиях, когда для одного пола эта «смелость» чаще награждается, а другому чаще стоит здоровья или жизни, это просто смешно. Или грустно. #второй_пол #фотография

Какое-то тяжелое Вечер на новгородском пляже обещал мне долгожданное отдохновение после утомительного дня. Пришла, расстелила полотенце, упала. Вот-вот начну расслабляться. Но вдруг: суета, какие-то странные звуки, всех просят срочно выйти из воды (позже долетели слухи, что кто-то утонул – надеюсь, что все же нет!). Напряжение висело в воздухе, но одна девочка на надувном круге продолжала спокойно плавать. Она не замечала ни паники, ни окриков, не реагировала ни на мольбы бабушки, ни на требования сотрудников МЧС. В итоге с катера прыгнул спасатель и грубо так затащил её на берег. Но это не помогло. Девочка снова рванула в воду. Ее снова вытащили. Началась немыслимая борьба. Бабушка, опираясь на палку под локоть, еле довела ее до места, где лежали их вещи, пыталась её одеть, но девочка кричала, плакала, издавала пронзительные вокализы и с неистовой силой срывала с себя одежду. Она была пугающе, дико сильна. Бабушка еле справлялась. На помощь бросилась женщина, стоявшая рядом, а затем подключилась и я. Мы держали, отвлекали, уговаривали, пока измученная бабушка дрожащими руками в очередной раз напяливала на девочку платье. А потом снова отвлекали, чтобы смогла одеться и бабушка. Когда с одеждой было покончено, я вызвалась проводить их. У них была огромная, непомерно тяжёлая магнитовская сумка. Я взяла эту сумку, а потом взяла за руку девочку. Она постоянно дёргалась, пытаясь убежать. А потом отвлеклась на мои колечки и принялась целовать мне ногти. Один за другим. Изначально их должна была забрать мать, потом выяснилось, что заберёт отец. Он выехал, но, хм, у него сломался телефон. Наш маленький караван двинулся через Горбатый мост. Девочка привыкла к моей руке. Перестала плакать. Но постоянно издавала разные звуки. Потом мы долго блуждали по парковке в поисках машины отца, но так и не нашли. В итоге, не видя другого выхода, я вызвала им такси и помогла сесть в салон. И всё это время, пока мы шли, пока искали, пока ждали, бабушка говорила, рассказывала мне о всех трудностях... Она плакала. В её голосе звучала безграничная усталость. Ей, наверное, лет 75-77, она опирается на палку, и каждый шаг стоит ей усилий. Она измотана морально и физически. Я смотрела на эту хрупкую пожилую женщину и ясно понимала: вот он, весь наш институт заботы, сжатый до размеров одного женского немощного тела. Ее неподъемная сумка – это как бы материальный вес системы, которая не справилась. Вес, полностью переложенный на ее уставшие плечи. Я шла на пляж за отдыхом, искала то самое лиминальное пространство, где можно сбросить с себя все социальные роли и заботы. Но для нее этого пространства свободы не существует. Ее пляж – это продолжение невидимой, пожизненной смены. У нее нет права на досуг. Ну и, конечно, мужчины, ну что тут скажешь… Спасатели, которые орали на бабушку, что та не может повлиять на ребенка (нейроотличного, очевидно же!). Отец, который должен был забрать, ломает телефон и теряется на парковке… это прямо какая-то метафора несостоятельности мужской инструментальной роли в сфере эмоциональной заботы. Но включились мы, женщины. Мы создали спонтанный, живой круг солидарности, ту самую «этику заботы», которая в моменты кризиса заменяет отсутствующие социальные службы и «потерявшихся» отцов. В течение этого часа мы были для этой неимоверно уставшей женщины опорой, ее передышкой, ее спасательным кругом. Я верю в силу эмпатии. Я верю в женщин. Женщина женщине, как говорится, – дом.

Травма предательства: истории женщин, чьи партнеры потребляли порно Когда человек, состоящий в постоянных отношениях, тайно потребляет порнографию или делает это компульсивно, то его поведение отражается не только на нем. За кулисами есть партнерки, которые чувствуют боль, растерянность и, возможно, переживают то, что называется «травмой предательства». Продолжение по ссылке: https://stoprape.ru/trauma-porn

Еще один важнейший подход, который пси-специалисты могли бы позаимствовать у социальных наук, это внимание к гендерным аспектам и критический взгляд на методы, зачастую разработанные мужчинами. Нередко эти методы исторически были направлены на то, чтобы сделать женщин более «удобными» и конформными, медикализировать тех, кто стремился выйти за рамки традиционной роли, и убедить их, что источник проблем исключительно в них самих. Таким образом, женщинам внушалась мысль о собственной «неправильности» и необходимости меняться в угоду требованиям патриархального общества. Недавно мне попалась иллюстрация, которая прекрасно показывает эту особенность психотерапии. На ней изображена пара на сеансе семейной психотерапии: жена — крольчиха, муж — удав, и психотерапевт, который предлагает крольчихе искать причины ее тревоги внутри себя. Зачастую проблемы, с которыми женщины (а они составляют подавляющее большинство клиентов) приходят к терапевтам, вызваны не внутренними факторами: травмами, отношениями с родителями или личностными конфликтами. Их источник вовне — в огромной разнице между отношением общества к мужчинам и женщинам, в нереалистичных требованиях, неравенстве и «стеклянном потолке». И психиатрия, и психотерапия ищут причину внутри человека, предлагая различные методы «исправления» и «адаптации», но при этом игнорируют внешний мир. Так социальная проблема (насилие, неравенство) превращается в личную патологию, что деполитизирует ее. В этом смысле психотерапевтам и психиатрам стоило бы взять на вооружение антропологический и, конечно, феминистский подход, утверждающий, что «личное — это политическое». Кстати, для вдохновения здесь можно обратиться к истории русской психиатрии, которая в самом начале своего пути, в конце XIX — начале XX в., видела причины психических расстройств в тяжелых социально-политических условиях и считала главным средством терапии демократические реформы, введение конституционного правления, за которым последуют социальные и экономические изменения в жизни страны. Анастасия Беляева Социальное и психическое: трудности перевода