Уравнение оптимизма

Эвфемизм – это не только языковое средство, которое мистифицирует и искажает реальность, но еще и инструмент, часто используемый господствующими силами (СМИ, политическими экспертами, представителями образованных слоев населения) для того, чтобы отвлечь внимание публики от реальных проблем, существующих в обществе, таких как невероятное увеличение разрыва между доходами бедных и богатых, пагубное сокращение среднего класса и крупномасштабное отчуждение граждан, лишенных права собственности. Подавление или искажение языка – это тактика, которая, по словам Арундати Рой, по всей видимости, представляет собой …незаконное присвоение слов и превращение последних в оружие… использование слов с целью скрыть истинные намерения и высказать с их помощью нечто прямо противоположное тому, что они означали изначально, в последнее время стало одной из самых блестящих стратегических побед, одержанных царями нового толка. Она позволила им вытеснить своих оппонентов на обочину общества, лишить их языка, с помощью которого те могли бы высказать критику в их адрес. Когда способ секвестрации языка не работает, господствующие силы начинают применять другие, еще более мощные драконовские меры, что ярко проявилось, когда чиновник, работающий в одной из муниципальных школ города Тусон в Аризоне, запретил приносить в класс «Педагогику угнетенных» Фрейре, потому что, согласно словам инспектора из Аризонского департамента образования, «нам не следует учить [детей]… тому, что они – угнетенные». Другими словами, консайентизация (как процесс обретения необходимых инструментов критического мышления, с помощью которых ученики, вместо того чтобы пассивно принимать свое угнетенное состояние, смогли бы понять, каким образом институты власти отнимают у них право на равенство в обращении, доступе и справедливости) не является целью муниципальных школ города Тусон, где запрещается обсуждать вопросы, касающиеся расовых отношений, этики и идеологии, а учителей заставляют внедрять педагогические методы, основанные на полнейшей лжи, с помощью которой учащихся (в данном случае – относящихся к низшим слоям мексикано-американцев) становится легче дрессировать. Почти полное отсутствие общественного резонанса в США в отношении использования цензуры в печати и воровства слов, которые называют реальность и таким образом противостоят угнетению, «вполне может оказаться краеугольным камнем нашей гибели». Я поражаюсь, видя, как академики применяют эвфемизмы, агрессивно возражая против любого дискурса, который дробит господствующий язык и оголяет скрытую реальность с целью назвать ее. Еще более поразительно наблюдать за поведением педагогов, которые считают себя последователями Фрейре, но не понимают очевидного: угнетенные не способны через процесс консайентизации прийти к «более глубокому осознанию своей ситуации, [которое] заставляет людей воспринимать эту ситуацию как историческую реальность, которую можно преобразовать», пока эти либеральные педагоги продолжают потворствовать зачистке языка, которая, к примеру, лишает смысла термин «угнетенные». Многие из этих либералов с готовностью принимают на вооружение эвфемизмы, в том числе «малообеспеченные», «лишенные гражданских прав», «экономически маргинальные», «меньшинства» и «находящиеся в группе риска», когда говорят об угнетенных, тем самым затуманивая реальные исторические условия, объясняющие ситуацию «“здесь и сейчас”… в которую [угнетенные] погружены, из которой они выходят и в которую они вмешиваются», чтобы разоблачить угнетателей и оказать им сопротивление в ходе своей борьбы за право «стать полноценным человеком». Такая секвестрация языка отнимает у людей возможность понять суть диалектических отношений между угнетателями и угнетенными. Если есть угнетенные, значит, должен быть и угнетатель. Таким образом, язык – это не только поле брани, это еще и незаменимый инструмент обдуманной критической демистификации процесса, лежащего в основе консайентизации, – процесса, который Фрейре отказывается упрощать и сводить к рангу обычной методики, готовой к употреблению прогрессивными педагогами из «первого» мира, которые очень часто остаются скованными привычкой «мистифицировать методы и способы, и, собственно, сводить консайентизацию к набору определенных методов и способов, используемых в Латинской Америке для распространения грамотности среди взрослых граждан» Дональдо Мачедо Предисловие к книге Паулу Фрейре "Педагогика угнетенных"

😃

#книгопад "Женщины-правительницы в мусульманских государствах", Бахрие Учок Бахрие Учок (10 мая 1919, Трабзон - 6 октября 1990, Анкара) - турецкая историкиня, академикесса теологии и политикесса. Учок, первая богословша в Турции, провела исследования по таким темам, как история ислама в Турции, место женщины в исламе и секуляризм, а также опубликовала несколько книг. С 1971 года, когда она пришла в политику, она была республиканским сенатором и членом парламента до 1990 года. Во время своей активной политической карьеры она выступала в парламенте и сенате с речами о секуляризме, реакционизме и религиозных проблемах в Турции и предлагала решения. В 1953 году, она была назначена преподавателем кафедры исламской истории на теологическом факультете Анкарского университета и стала первой женщиной-теологом в Турции. Она была первой, кто провел академические исследования по исламу и женщинам в Турции. Учок, которая также изучала роль женщин в истории ислама и женщин-правителей на протяжении всей истории, была известна своими работами в этой области. Она также была защитницей прав женщин. Бахрие Учок вошла в Сенат Республики в 1971 году в качестве сенатора по квоте по назначению президента Джевдета Суная. В 1983 году она была избрана членом парламента от Народной партии Орду. Она играла активную роль в Великом национальном собрании Турции по таким вопросам, как секуляризм и права женщин. После прихода в политику и выражения своих открытых взглядов на права женщин и секуляризм она получила множество угроз. Она также вела колонку мнений в газете Cumhuriyet. После телевизионного форума, на котором она заявила, что закрытая одежда в исламе (хиджаб) не является обязательной, Бахрие Учок стала получать все больше угроз от боевой организации «Исламское движение» (по-турецки İslami Hareket). Она погибла 6 октября 1990 года, когда взорвалась бомба, спрятанная в книге в посылке, отправленной на ее адрес. Убийство так и осталось нераскрытым.

Семья и окружающая среда также вносят вклад в сужение женских возможностей. Сьюзен Окин пишет:

«Семья — критический детерминант наших возможностей в жизни и того, чем мы станем в будущем. Данная зависимость часто подтверждалось. И когда речь идет о реальном равенстве возможностей, то семья представляет проблему ... Существует неравенство в семье в вопросах физической и эмоциональной окружающей среды, побуждений и материальных преимуществ, которые в семье даются детям, что, в свою очередь, имеет огромное влияние на их возможности в жизни ... Но даже если все эти различия будут так или иначе устранены, мы все равно не достигнем равенства возможностей для всех. Это потому, что проблема равенства возможностей не рассматривается нигде, кроме как в феминистской литературе и феминистских кругах. Неравенство в рамках семьи — факт и структура рода является главным препятствием равенству возможностей... И на возможности девочек, и на возможности женщин также воздействует структура и особенности жизни в семье, особенно тот факт, что женщины являются почти неизменно "первичными родителями"»

Окин и другие феминистки указали, что неравное распределение защиты детства и домашних обязанностей для женщин ограничивает их возможности в поисках высокооплачиваемой работы и преуспевания в ней. Данный факт делает женщин особенно уязвимыми, когда распадаются браки или умирают супруги. К тому же, недостатки в государственной системе охраны детства и материнства имеют различное воздействие на жизни женщин и мужчин. Кроме того, неравномерное распределение моральной и эмоциональной поддержки в семье в отношении женщин и девочек, неравенство в вопросах образования и в отношении к карьере, неравная сумма средств, выделяемых женщинам и девочкам из семейного бюджета, также ущемляют женские возможности. Помимо вышеуказанного, для многих женщин в нашем обществе, семья как территория физического и сексуального злоупотребления по отношению к ним имеет разрушительное воздействие на возможности женщин в жизни. Согласно принятым ожиданиям женщины вносят больший вклад в охрану детства и работу по дому, чем мужчины, но при этом обычно получают от семьи меньшую материальную и эмоциональную поддержку в отношении их деятельности за пределами семейного очага. В связи с этим представляется уместным поддержание контроля над реализацией равенства возможностей для женщин в рамках семьи. Чтобы контроль в рамках семьи был возможен, женщины должны сами решать вопрос об ограничении рождаемости и иметь права на безопасные аборты. Возможность ограничения рождаемости стала основной проблемой в реализации возможностей для женщин. В обществе, где родительские обязанности были бы более равномерно распределены между женщинами и мужчинами, а также между частными домашними хозяйствами и обществом в целом, женщины были бы более свободны. Возможности женщин в осуществлении карьеры вне семьи также ограничены структурой рабочих мест, неотзывчивой к семейным проблемам и женским обязанностям. К числу препятствий в реализации социальных возможностей женщин относятся, например, такие как чрезмерно удлиненный рабочий день или внеурочная работа, занимающая вечера и выходные, оставляющие женщинам мало времени для занятий семьей и детьми. Недостаток гибкости в календарных планах работы, отсутствие компенсации за потраченное на работу время, которое могло бы быть отдано дому, детям или больным родственникам часто вынуждают женщин тратить лишние деньги на сиделок, нянь и домработниц. Работа, требующая частых командировок и лишающая возможности длительного общения с детьми, воздействует на женщин иначе, чем на мужчин, и делает некоторые профессии недоступными для них. Женщины менее удобные партнеры для мужчин в командировках. Работа, не позволяющая детям находиться рядом с матерью, когда это иногда необходимо, также глубоко воздействует на женщин, поскольку к дилемме «работа — дом» они относятся весьма серьезно. Работа, сопровождающаяся системой штрафов в случае необходимости предоставления отпуска по беременности, больничного по уходу за детьми, является более проблематичной для женщин, чем для мужчин. Женские возможности в плане работы незаконно ограничиваются и другими способами. Многочисленные исследования показывают, что пол воздействует на оценку квалификации и способностей претендентов. Резюме с указанием на женский пол чаще может быть оценено отрицательнее, чем идентичное резюме с указанием на мужской пол. Решения предпринимателей находятся зачастую под влиянием мифа о женской некомпетентности, пассивности, или неприспособленности для выполнения «мужской» работы. Даже если предприниматели не имеют предубеждений в отношении женского пола, они часто реагируют на пожелания клиентов или пожелания служащих-мужчин. Женщины часто не имеют доступа к неофициальным социальным службам, которые могут помочь предполагаемым претенденткам в поисках работы. Они часто усваивают отрицательное отношение к себе, подрывающее их уверенность в возможности выполнения работы. Женщины, как многие полагают, чаще судятся из-за нелицеприятных характеристик в отношении их внешности или одежды. И, наконец, поскольку женщины в нашем обществе, с большей вероятностью могут стать жертвами сексуального нападения, то работа, требующая особой осторожности, например, присутствия в вечернее время в малолюдных местах, является менее приемлемой для женщин и их работодателей. При наличии затруднительного доступа к семейным ресурсам и возможностям занятости, женщины, в среднем, имеют меньшую долю собственности и финансовых активов, чем мужчины. Это, в свою очередь, затрудняет женщинам доступ к другим финансовым ресурсам и услугам, таким как ссуды и кредит. Без обладания этими ресурсами, они имеют меньше шансов, чем мужчины, для основания своего бизнеса, покупки недвижимости или других приобретений, которые могли бы обеспечить им длительную материальную безопасность. Лори Шрейг Равенство возможностей

Знали ли вы, что рекордная сумма морального ущерба в размере 30 миллионов рублей досталась несчастному, которому вынужденно ампутировали половой член после неудачной анестезии. Постеснялась опубликовать эту августовскую новость в канале. Но сегодня 100 лет со дня рождения Мишеля Фуко и соцсети пестрят упоминаниями о его произведениях и жизни. Поскольку целомудренные и высоконравственные девы от меня тихонечко отписываются, рассмотрим данный кейс, ибо он как нельзя лучше подходит для иллюстрации фаллоцентричных идей французского мыслителя.  Юристы знают, что в российском суде за смерть и потерю кормильца не допросишься 100 тысяч. И абсолютно очевидно, такие суммы не светят женщинам ни за ятрогенное акушерство, когда ошибочно удаляют матку или яичники, ни за членовредительские обрезания. Хвала адвокату Татьяне, что ж..  Мужское тело также уязвимо перед лицом биовласти, вовлекается дисциплинарными институтами, становится полем битвы между духовными и эстетическими смыслами, гигиеническими и хирургическими практиками и стремлением соответствовать актуальному идеалу посредством «заботы о себе». Вместе с тем рекордная сумма морального вреда иллюстрирует нам, что удаление женских репродуктивных органов хотя и ведет к утрате функции деторождения, не вызывает у судейского корпуса и части общества такое сочувствие/негодование, как утрата фаллоса, признаваемая как социальная и экзистенциальная дисфункция мужчины и крушение его маскулинной проникающей власти. (На днях читала про самоубийство одного европейца от медошибки в аналогичной области тела). На фоне такой колоссальной юридической стоимости фаллоса тем удивительнее читать про мужское краш-тестирование половых органов, когда взрослые люди используют всякие странные и опасные вещицы для удовлетворения сексуального любопытства, в то время, как суды оценивают их органы как высшую экзистенциальную ценность.  Странноватая тема пришлась на столетие Фуко, но как есть, зато соединились его топики - сексуальность и забота о себе (как мужской идеал самоконтроля).

#стихи Читаю свой цикл What's on your mind про тяжелые и страшные женские судьбы на постфестивальных чтениях фестиваля имени Жуковского (Тарту). С 0:25 по 13-50

#однафеминисткасказала This. В очередной раз я вижу, как важно продолжать писать об этом. Продолжать анализировать, рассматривать новые примеры, искать тонкости и амбивалентности и трактовать их. «Общечеловеческое», в котором женщина исчезает из контекста жестокости и дегуманизации, размывает (и намеренно) тот самый моральный/этический стардарт, который якобы и является конечной целью. Представьте себе, что художники при изображении природы постоянно намеренно искажают какой-то отдельный элемент реальности. Представьте, что все совершенно реалистично, но солнце постоянно черное и нужно для того, чтобы посочувствовать всему живому, что там изображается. Это слабая метафора, но мне кажется удачными две вещи: то, что она визуальная и это дает возможность почувствовать абсурдность ситуации, и то, что мы можем «отключить» вообще гендерный и вообще человеческий контекст, выбрав неодушевленный объект, но оставить социальный. Представьте себе, как это искажение формировало бы культуру и науку. А тут не просто неодушевленный объект, а половина человечества, со всеми социальными последствиями искажения и использования.

Учебники подают действия женщин и мужчин совершенно по-разному. Только наше упорное нежелание признать факт дискриминации заставляет нас этого не замечать. Начиная с букваря, подача разных полов идет как бы в строго продуманном виде: мужчины показываются как существа инициативные, независимые, а женщины - как подчиняющиеся и зависимые, как друзья, жены или в лучшем случае как помощницы мужчин, способствующие их успеху. Так, в 554 сюжетах, предлагаемых для чтения американским школьникам, проанализированных авторами-феминистами в 1972 г., мужчины представлены гораздо более интеллектуально развитыми, чем женщины) И в процессе школьного обучения отношение к мальчикам и девочкам практически неодинаковое: например, в США учителя уделяют на уроках, как правило, больше внимания мальчикам (иногда до 20%), им часто дают больше времени для занятий с техникой, например в компьютерных классах, от них просто ждут успеха и настраивают их на успех и на необходимость прилагать усилия, а на девочек смотрят как на будущих мам) В одной из московских школ в 1993 г. после окончания 10 классов мальчикам были подарены разные книги с разными надписями, а девочкам - одна и та же книга с единственной надписью - пожеланием счастья в личной жизни. (Это к вопросу о том, какой должна быть девочка по мнению современного нам общества, но в реальности-то дела обстоят как раз иначе: многие девочки, несмотря ни на что, все-таки ведут себя активно). В этом отношении интересный факт сообщила одна из американских исследовательниц - Б. Бендерли. Она в своей книге "Миф о двух сознаниях" указывает на то, что практикующиеся сейчас по всему миру (и у нас в том числе) тесты IQ (КИ), которые помогают определить коэффициент интеллектуальности и по которым иногда набирают студентов, - эти тесты известны нам сейчас не в первом своем варианте. Дело в том, что первоначально предложенные тесты показывали, что девочки и девушки зачастую (и даже едва ли не как правило) имели показатели КИ выше, чем мальчики и юноши. И тогда создателям тестов пришлось изменить контрольные вопросы, с тем чтобы они "подыгрывали" мужским ответам. Так что теперь коэффициент интеллектуальности определяется безопасным для мужчин способом. Татьяна Клименкова. Женщина как феномен культуры. Взгляд из России

Уважаемые женщины, вы сейчас в миниатюре можете наблюдать своими глазами процесс того, как культура докатилась до состояния, где возможны вскукареки типа "а где же все художницы, а где же все писательницы". Так вот, мужик сотворяет нечто банальное, что женщины уже пять раз переросли, затем другие мужики это повторяют и возвеличивают как культурный феномен. Параллельно затаптывается и унижается женская традиция - и вуаля! ...А потом оказывается, что женщины "не писали" фантастику еще в XVII веке, ага... М

самая смешная хуйня века МУЖЧИНЫ ЗАШИППЕРИЛИ ГАРРИ ПОТТЕРА С ДРАКО МАЛФОЕМ И РЕШИЛИ ЧТО ОНИ СОВЕРШИЛИ ПРОРЫВНОЕ ОТКРЫТИЕ🤣🤣🤣 буквально то что девочки открыли для себя в 12 лет мужчины познают к 30🙏🙏🙏 при этом они считают гарри поттер НИШЕВЫМ ФАНДОМОМ который был МЕРТВ все эти годы но вот пришли мужчины нагенерили ии слопа с драко малфоем девочкой и ФАНДОМ ВОСКРЕС🙏🙏🙏🙏 80 тысяч фанфиков по драрри на ао3 щас такие типа: 😐😐😐😐😐😐 ну и конечно наше женское ужасное богомерзкое г*й п*рно против их ЧИСТОЙ любви до гроба 💅💅💅 + мы очень им завидуем потому что контента по драрри РАЗ ДВА И ОБЧЕЛСЯ зато ии слопа по их революционному пейрингу хоть жопой жуй🙏🙏

Крупные компании (Facebook, Google, Netflix, Amazon, Apple) применяют цифровые технологии и аналитику больших данных для внедрения в личную жизнь пользователей, осторожно формируя потребительский спрос и поведение, а вместе с ними смыслы и ценности. Мы также не раз обращались к этому вопросу, подчеркивая, что «цифровые платформы предоставляют определенные возможности и интерфейсы, устанавливают ограничения на то, как пользователь понимает мир и относится к миру. Контроль осуществляется... более тонко и латентно, как бы подталкивая миллионы пользователей к определенной модели поведения и создавая при этом иллюзию индивидуальной свободы и выбора». Для концептуализации особенностей организации социального контроля в цифровом обществе нами было предложено понятие «цифровой паноптизм». В статье М. Оссеваарде внимание уделяется крупным цифровым компаниям, работающим в Силиконовой долине. М. Оссеваарде полагает, что «создатели Силиконовой долины не только разрабатывают и производят цифровые технологии, но и создают мошеннические мифы о том, что при правильном управлении повсеместными вычислениями алгоритмические технологии изменят мир к лучшему и даже улучшат культуру просвещения. В действительности же предполагаемая цифровая трансформация будущего означает дальнейшее и более глубокое экономическое доминирование сил Кремниевой долины». Взгляды М. Оссеваарде близки позиции Ш. Зубофф, которая среди прочего исследует приватизированные сетевые пространства. «Частные пространства — та среда, в рамках которой все виды социального влияния — социальное давление, социальное сравнение, моделирование, подсознательное внушение — призываются для того, чтобы подстраивать, понуждать и манипулировать поведением во имя надзорных доходов». Например, механизм социального манипулирования и контроля, используемый Facebook, описывается следующим образом: «Это опора на конкретные практики, которые подпитывают склонность людей, особенно молодых, узнавать себя "взглядом снаружи". <...> Чем больше удовлетворяется потребность в "других", тем менее способным оказывается человек к самоизобретению». Следовательно, цифровые технологии и цифровое общение стимулируют и развивают стремление индивида к некой унификации, стандартизации, желанию понравиться как можно большему кругу виртуальных лиц. Подобные процессы подавляют индивидуализацию, творчество, самостоятельность, свойственные реальному индивиду, ограничивают индивидуальную активность. Как итог, цифровое общество подавляет стремление к развитию индивидуальной идентичности, индивидуальности, осознанию себя как уникального «Я» и ориентирует на единые цели, ценности, коллективную жизнь. Платонова Светлана Ипатовна Социальная идентичность как феномен цифрового общества

Впервые родильные стулья стали использоваться в дворянских семьях со второй половины XVIII в., что подтверждают данные медицинских и автодокументальных источников. В обеспеченные семьи на роды стали приглашать зарубежных акушерок, которые нередко привозили с собой приспособления в виде родильных стульев. Кроме этого, с развитием научного акушерства в медицинской литературе все чаще указывалось на необходимость специального устройства кровати для родов. С развитием научной медицины семьи с достатком устраивали уже у себя на дому «уголок акушерской клиники». Те, кто готовился к родам, опираясь на научные знания, быстро согласились использовать рекомендованную медицинской литературой горизонтальную или полугоризонтальную позу для родов. Однозначного объяснения этой практике нет; возможно, влияние на распространение лежачей родильной позы имели представительницы высшего сословия; они рано стали приглашать профессиональных акушерок и врачей на роды. В Западной Европе рождение ребенка в благородном сословии всегда случалось в присутствии наблюдателей, в том числе в семье монарха (для бесспорности факта рождения наследника). Копируя быт монархических домов, привилегированное сословие в Европе, а затем и в России сделало лежачую позу родильницы, по сути, нормативной. Так именно кровать или ее подобие стала важным атрибутом родов в дворянских семьях. В российских печатных медицинских рекомендациях, бытовавших в крупных городах на протяжении всего XIX в., сохранялась допустимость иных родильных поз: вертикальная, полусидя, коленопреклоненная, «пониклая» (на коленях и локтях), но предпочтение отдавалось горизонтальной3. Родильную кровать, согласно медицинским инструкциям, предлагалось сделать из обычной кровати, убрав из нее часть досок либо вырезав в ложе «клинообразный кусок»4. Встречался и другой вариант: роженицу предлагали положить поперек кровати, зафиксировав ее полусидячее положение подушками. Роженице рекомендовалось упереться ногами в края кровати, в специальный валик или в стулья, расположенные рядом. Саму кровать с роженицей в учебниках и руководствах рекомендовалось размещать посреди комнаты, обеспечивая доступ к женщине со всех сторон. Что касается специальных родильных кресел, то об этом новшестве в России XIX в. мало кто знал. Кресла были завозными из Европы и вначале использовались только самыми обеспеченными семьями, приглашавшими на роды акушеров-иностранцев. Наиболее распространенными из родильных кресел, изображение которых можно воспроизвести по работе немецкого врача Е. Рёслина (начала XVI в.), были кресла складные, так как предполагалось, что их должны приносить врачи-акушеры. Повивальных бабок в России обучали как раз по немецким книгам, поэтому русское дворянство уже в начале XIX в. восприняло практику использования родильных кресел именно в немецком варианте. Описание этих кресел можно встретить в первых российских учебниках по акушерству, переведенных с немецкого языка. Родильные кресла имели подвижную спинку, в самом сиденье было прорезано отверстие, а ножки кресла соединялись ступеньками для лучшей фиксации ног роженицы, держаться можно было за «перила с подвижными рукоятками». Для удобства под спину роженицы могла подкладываться подушка, а под стул — судно. Главным аргументом врачей и образованных повитух к использованию родильных стульев было облегчение течения родов. В России родильные кресла стали называться «повивальные стулья» или «повивальные кресла». Покупать заграничные варианты родильных стульев было дорогим удовольствием, поэтому российские врачи стали разрабатывать дешевые аналоги. В частности, одним из первых технологических решений было предложение связать два обычных стула и в образовавшуюся «расщелину» посадить роженицу. Такую конструкцию, облегчавшую родовой процесс, могли обустроить повитухи из иных предметов домашнего дворянского обихода. Часто роженицу, не мудрствуя лукаво, усаживали просто в обычное кресло, подвинув поближе к краю и застелив его клеенкой. Иногда будущие матери как раз хотели занять положение лежа, но мужчины, находившиеся рядом, настаивали на использовании кресла — так было с М.Н. Волконской, на использовании ею кресла настоял ее отец («Отец требовал, чтобы я сидела в кресле, мать <...> хотела, чтобы я легла в постель <...>; наконец, воля мужчины, как всегда, взяла верх; меня поместили в большом кресле, в котором я жестоко промучилась без всякой медицинской помощи»). Мицюк Наталья Александровна Пушкарева Наталья Львовна Технические решения в истории российского родовспоможения на пути от традиционного к институциональному акушерству

Брак часто ограничивает социальный мир женщины способами, которые считаются «нормальной взрослой жизнью» вместо тревожных сигналов. На женщин давят, открыто или подспудно, чтобы они не ставили подружбу на первое место после вступления в брак с мужчинами. Культурные нарративы стабильно изображают замужних женщин как незрелых, нерадивых, эгоистичных и подозрительных. Конечно, кроме тех случаев, когда вся их социальная активность сконцентрирована на мужчине и его работе (как, например, у жён из пригородов), но это касается совсем небольшого процента населения. От мужчин ничего подобного почти никогда не ждут. Женатый мужчина, который сохранят свои личные хобби, социальные ритуалы, поездки и досуг, считается нормальным. К замужней женщине, которая пытается сохранить тот же уровень независимости, часто относятся так, будто она уделяет семье недостаточно внимания. Исследования стабильно показывают, что подружба оказывает психологическую защиту и критически важна для женского благополучия. Исследование, опубликованное в журнале Американской ассоциации психологов, обнаружило, что сильные сети социальной поддержки коррелируют со снижением депрессии и уровня стресса и с улучшением сопротивляемости негативу. Но гетеро-отношения часто уничтожают эти системы поддержки. Гетеро-отношения поглощают женщин. Их личность сужается. Они вынуждены организовать своё расписание вокруг заботы о других. Их эмоциональную энергию высасывает бытовой труд. А потом общество недоумевает, и почему это замужние женщины говорят о выгорании, неприязни к мужу, депрессии и одиночестве. Bad Woman's Substack Эпидемия женского одиночества начинается, когда женщины выходят замуж (перевела хозяйка канала "Осторожно, окрашено!")

Шошанна Зубофф ныне почётный профессор Гарвардской бизнес-школы. В книге «Эра надзорного капитализма. Борьба за гуманное будущее на новом фронтире власти» она показывает, что циничная эксплуатация человека человеком вовсе не уходит с социальной авансцены, несмотря на все заявления о гуманизации жизни в европейских обществах. В высокодоходных развитых странах сегодня при разговоре о сырьевой экономике говорят не о нефти, а о цифровых данных. Зубофф придерживается бихевиористского подхода в версии Берреса Фредерика Скиннера, также ранее профессора Гарварда. Как бихевиориста её беспокоит, что новым источником накопления капитала становятся данные о человеческом поведении. В таком повороте она видит зарождение новой формы капитализма — капитализма надзора. Зубофф берётся описать её и в первую очередь высвечивает зоны хозяйственной жизни, в которых глобальные коммерческие корпорации используют поведенческие данные для манипуляций хозяйственными процессами. Всё это, как в «коммодифицирующем кошмаре», ради лёгких денег. Книга Зубофф намечает концептуальный язык для обсуждения риска дегуманизации социального порядка в новых экономических условиях. В российских академических кругах устоявшегося перевода термина survilliance capitalism, который предлагает Зубофф, пока нет. Срничек говорит о survilliance economy как об экономике тотального надзора. Общий смысл книги Зубофф также сводится к идее о том, что новая форма капитализма извлекает ренту именно из возможности установить тотальный надзор за каждым в экономике, где все подключены к Интернету. Второй парадокс Портеса гласил, что неформальные практики дешевле формальных только до тех пор, пока контроль над каждым (тотальный контроль) — это очень дорого. Как объясняет Зубофф, алгоритмы сбора и анализа поведенческих данных сильно удешевили возможность тотального контроля, а значит, и репрессивного установления формального порядка. Надзор оказывается техникой управления. Книга рассказывает о том, как применение этой техники позволяет компаниям Силиконовой долины загонять потребителя в ящик Скиннера. Имеется в виду лабораторный прибор, который изобрел и использовал в своих социально-психологических экспериментах по выработке условных инстинктов у животных Беррес Фредерик Скиннер. Прибор представлял собой коробку, где испытуемым животным предлагалось выполнить действие и получить за это поощрение в виде корма или воды. На экспериментальном уровне позитивное подкрепление показало себя эффективным способом контролировать поведение и изживать свободу индивидуальной воли. Как уже было сказано, Зубофф всецело опирается на выводы Скиннера. Только её мысль заключается в том, что в условиях надзорного капитализма эксперимент перестаёт быть лабораторным. <...> Автор вооружается теоретической рамкой социального бихевиоризма и систематически пропускает через неё разнообразные эмпирические данные, которые собирала в течение восьми лет. Люди моделируются как биологические организмы; их сознание считается связанным с поведением, но управляемым извне. Зубофф составляет насыщенное описание проявлений капитализма надзора. Она выискивает следы нового хозяйственного режима в истории регулирования технологических компаний, обращается к публичным высказываниям интернет-предпринимателей и даёт этим эмпирическим фактам интерпретацию, сопоставляя с данными экспертных интервью. Зубофф расспрашивает менеджеров технологических компаний, а также исследователей и учёных, которые осмысляют последствия применения большой математики для больших данных в коммерческом и академическом ключе. Она обосновывает гипотезу о том, что надзорный капитализм редуцирует человека до анонимного интернет-пользователя. Агрегированная информация о таких пользователях позволяет управлять поведением каждого из них. Вопрос в том, кто властен извлекать ренту из управления естественным социальным поведением потребителя в своих интересах. <...> Основная идея Ш. Зубофф состоит в том, что в условиях цифровизации рыночный капитализм трансформируется в капитализм надзора. Глобальные коммерческие корпорации опираются на алгоритмы сбора и анализа больших данных, почти готовы к полной расшифровке человеческого поведения и уже 20 лет извлекают выгоду из рыночных манипуляций. Капитализм надзора генерирует сверхприбыли из подталкиваний спроса в нужную предложению сторону. Ключевыми игроками надзорного капитализма, по Зубофф, считаются глобальные интернет-гиганты и компании, специализирующиеся на Интернете вещей. Google, Facebook, Amazon, Microsoft, Cambridge Analytica научились применять в бизнесе данные, которые драматургическая социология относила к закулисью (backstage) самопрезентации индивида. И это уже не просто длинные ряды данных о покупках и потребительских выборах. И не пресловутый «соцдем», на использование которого гражданин даёт индивидуальное согласие. Речь о персональной информации, ценность которой обыватели не осознают, — с какой скоростью они набирают текст на клавиатуре, что ищут в Интернете, с кем связаны в социальных сетях, по каким маршрутам путешествуют на такси и главное — с каким выражением лица делают покупки в онлайн-магазинах, на фоне каких локаций фотографируются, какие эмоции испытывают при просмотре онлайн-новостей. На сбор и анализ подобных косвенных информационных остатков интернет-платформам даже не нужно получать законодательное разрешение. Зато, учтя такую информацию, технологические компании могут производить до 6 млн предсказаний в секунду по поводу того, что эти обыватели будут чувствовать, думать и делать сегодня и завтра. Будущие решения потребителей — хлеб бизнеса и его инвесторов. Монополисты надзорного капитализма оказались перед лицом тотальной определённости. Системный анализ масштабных потоков поведенческих данных позволил извлекать то, что Зубофф называет дивидендами надзора (surveillance dividends). Платформы предложили продавцам товаров и услуг «предсказывающие продукты». В точности предсказаний потребительских решений они превосходят любые бизнес-интуиции и потому позволяют управлять потребительским спросом гарантированным образом. <...> Между тем капитализм надзора — это новая веха в биополитике контроля над человеческой жизнью. Ставшая технически и экономически доступной тотальная слежка за каждым теперь способна породить новые виды социальной интеграции и гармонии, ведь девиации можно отразить в чёрных списках и низком гражданском рейтинге. Именно в этой точке уникальная жизненная траектория индивида начинает противоречить ожиданиям хозяйственной системы: капитализму надзора выгодно, чтобы он действовал согласно алгоритму. Книга Зубофф последовательно эксплицирует это противоречие на практическом и теоретическом уровнях. Бердышева Елена Сергеевна Ящик Скиннера для потребителя рецензия на книгу: Zuboff Sh. 2019. The age of surveillance capitalism: the fight for a human future at the new frontier of power

Материнство представляет собой социальный институт, имею­щий первоочередное значение для биовласти/биополитики совре­менного общества. Исторически изменчивое, оно является предме­том особого беспокойства как на уровне государственной политики, так и на уровне повседневных моральных норм. Конституируемое как «природное», основанное на материнском инстинкте, материнство становится вмененным и обязательным фрагментом женского опыта как выражения «жен­ ской природы» и «естественного» порядка вещей. Медикализация репродуктивных практик приводит к ребиологизации материнства, производя его как физио­логический процесс и унифицированную практику. При этом врачи выступают не только экспертами, обладающими властью и знанием в рамках гинекологии и педиатрии, но и уполномоченными транс­лировать культурные и моральные нормы материнства «как ожидае­мой составляющей жизни женщины». «Естественность» материнства регламентирована с помощью идеологии «хорошего материнства», развивающейся с XIX века. Устанавливаемое и поддерживаемое средним классом «правильное » материнство ис­ключает и маргинализует как «плохих» матерей множественные женские опыты: одиноких матерей, ра­ботающих матерей, женщин-мигранток, матерей с «особыми» детьми и др. Одной из таких стигматизируемых и исключаемых групп являются матери-подростки Надя Нартова Маленькие мамы: стратегии субъективации материнства

Патриархальная культура навязывает нам этот дуализм, поляризацию тела и души. Отдельно душа, ум, рацио - отдельно тело, точнее какая-то невразумительная телесная жижа, неживой объект. Нет, для меня тело - такой же хранитель опыта, тело знает, тело чувствует, тело помнит. Это принципиально для тех, кто, как я, стоит на позициях женского письма. Хелен Сиксу, теоретикесса женского письма, призывала «писать телом». Женское письмо всегда ориентировано на тело, оно интерпретирует мир через телесность. «Аргонавты» американской писательницы Мэгги Нельсон - отличный пример работы с телесностью, это высказывание о сексуальности, идентичности, гендере, институте брака. Нельсон говорит о трансформации собственного тела, тела партнера, о рождении и смерти. И сам текст - тоже тело, которое меняется до неузнаваемости в процессе чтения. У Нельсон рождается сын и умирает мать партнера - ребенок зачат с помощью ЭКО, а мать приемная. Неважно, кем ей приходятся этот ребенок, этот мужчина, эта мать. Важно, что все они рождаются и умирают независимо от идентичности, гендера, класса, родства. Оказывается, тело - единственный надежный способ понять, мы все равны, равны в том, что рождаемся и умираем. В русской литературе за телесностью я бы шла в дневники или в поэзию символисток. Хотя с телом у них тоже не все идеально. Мне кажется, символизм сыграл с нами злую шутку: там происходит обесценивание женского тела, как и любого физического тела, потому что существует двоемирие, спайка образа с символом. Но можно вспомнить Марию Шкапскую, которая фактически сакрализует женское тело, потому что через него выходит ребенок, рождается будущее. Или поэтессу-футуристку Нину Хабиас, писавшую чрезвычайно развратные стихи, за которые она потом поплатилась. А самая телесная поэтесса, необыкновенно сильная в описании тела на уровне физиологических процессов, это, конечно, Елена Шварц. Она пишет о разных состояниях тела - о болезни, о боли, о похмелье - очень точно и откровенно, но за счет какого-то алхимического пафоса у вас не возникает никакого отвращения к описываемым состояниям. Васякина Оксана Юрьевна Я против иллюзии, что книгой можно вылечиться

35-летняя женщина в Китае несколько лет подряд была топ-продавцом Порше, при этом 60% ее клиентов - женщины. Как только в соцсетях завирусилась история, что героине дали награду на работе за продажу 170 машин за год, так на нее мужики начали генерить ИИ-порно, распространять в соцсетях слухи, что она спит с клиентами, звонить и харрасить ее на работе и так далее. Женщина никому ничего плохого не сделала, не подсиживала коллег, просто хорошо торговала дорогими машинами. Но это, видимо, мужское эго пережить не могло. Героиня написала несколько десятков заявлений в полицию, части мужиков дали административный арест, но саму женщину в итоге это довело до глубокой депрессии и проблем со здоровьем. Сейчас, спустя, вроде бы, 2 года после начала харрасмента, героиня до сих пор вынуждена читать про себя говно в соцсетях и получать непристойные звонки по ночам, и это все просто за хорошее выполнение своей работы. Очень ей сочувствую, но она молодец, боец. Анастасия Демина

На радостях я начала сразу с рассказов о художницах, забыв сделать превью) ну, ничего, сделаю закреп. Здесь не будет идеально, зато точно будет живо) Я Евгения, и я несколько лет сотрудничала с каналом "Woman Painting Woman", пока его хозяйка Эдера не подала мне идею создать свой) и постить здесь всё, что мне видится важным: а это жизнь и работы художниц, даже тех, чьи полотна невозможно найти в сети, - поверьте, их немало. Это огромный культурный пласт, который умышленно был отодвинут, затёрт, спрятан в запасники (если не уничтожен) и прикрыт ветошкой, чтобы мужчины могли по-прежнему уверенно и громко кричать о том, что женщины ничего не создали (ну, как минимум, этих самых мужчин, но это нещитово, ведь общеизвестно, что именно Исаак родил Иакова). "Где великие художницы???" - восклицают мужчины, и я создаю пространство, куда их можно корректно отправлять за ответами (спойлер: нет, мужчины не заинтересованы в этом знании). Чем мой канал отличается от других? Я не ограничиваю женское творчество рамками определённых жанров - пусть будет место всему: натюрмортам, пейзажам, абстракции, мозаике, вышивкам и росписи по ткани... Творчество женщин безгранично, как сама Жизнь 🙏 У меня не будет идеально, зато точно будет живо) не имея художественного образования, я всё равно осмелюсь рассказывать о женщинах, которые преодолевали, боролись, рисковали и проявлялись там и тогда, где никто не создавал никаких условий: мы все цветы, пробившиеся сквозь асфальт. Канал публичный, но комменты в нём будут закрыты, я не стану тратить своё время на модерацию, сейчас для меня это будет неподъемно по ресурсозатратам. Давайте наслаждаться искусством в чистом виде! О дефиците видимости художниц говорит даже то, что имя https://t.me/woman_artist было свободно, пока я не пришла и не взяла его. Значит, оно ждало именно меня - и значит, всё правильно, пришло время вспоминать тех, кто были раньше нас, делиться работами тех, кто сейчас с нами, и готовить почву для роста тех, кто приходит. Потому что расти, не имея перед глазами удачных примеров из прошлого, на порядок сложнее, а ведь эти примеры были. И будут.

Эван Старк, автор книги «Контроль через принуждение: как мужчины загоняют женщин в ловушку личной жизни» ввел в оборот выражение «контроль через принуждение» для описания способов, которые может использовать абьюзер, чтобы доминировать над жертвой и контролировать каждый аспект ее жизни, при этом ни разу не прибегнув к рукоприкладству. Согласно исследованию Старка, в 20 % отношений, в которых присутствует домашнее насилие, может вообще не быть насилия физического. В написанной в 2016 году статье Абби Эллин для New York Times эта мысль сформулирована следующим образом: «Для жертвы контроля через принуждение угроза может казаться проявлением любви, особенно на раннем этапе отношений, или когда она чувствует себя особенно уязвимой». Особенно уязвимой, как девочка-подросток, которую соблазняет взрослый мужчина. Особенно уязвимой, как молодая мать без средств к существованию. В 2012 году Старк написал статью, в которой доказывал необходимость принятия законов по защите жертв от подобного поведения: «Большинство тактик, используемых для контроля через принуждение, не являются незаконными, так как отсутствует состав преступления, их редко соотносят с насилием, и они практически никогда не становятся причиной для правового вмешательства». Старк отдельно выделил такие тактики, как наблюдение и контроль за регулярными бытовыми действиями, особенно теми, которые традиционно ассоциируются с женщинами – воспитание детей, ведение домашнего хозяйства и секс. Контроль варьируется в «диапазоне, – пишет Старк, – от доступа женщин к деньгам, еде и транспорту, до того, как они одеваются, убирают, готовят или занимаются сексом». Существующей судебной практикой США совершенно не учитывается абсолютное опустошение человека, находящегося в такой ситуации, потеря свободы, которая со временем неминуемо ведет к потере себя. Активистка из Северной Каролины Кит Груелл называет таких жертв «пассивными заложниками» в своих собственных домах. Старк настаивает на том, чтобы мы принимали во внимание не только физические травмы как признак крайней формы домашнего насилия; по его мнению, такие женщины, как Мишель – пленницы. Люди в подобных ситуациях рассказывают о том, как их сожители контролировали то, как они выглядят, что едят, во что одеваются и с кем общаются. На протяжении многих лет абьюзер медленно отрезал все возможные пути к отступлению – семью, друзей, сообщества – которые когда-либо были у жертв. И в конечном счете контроль через принуждение заключается в том, чтобы полностью лишить человека свободы. Старк внес решающий вклад в разработку закона о контроле через принуждение, который в 2015 году был принят в Великобритании: в соответствии с этим законом подобные действия караются тюремным заключением на срок до пяти лет. Во Франции также существует отдельный уголовный закон для урегулирования преступлений, связанных с «психологическим насилием». Рэйчел Луиза Снайдер Без видимых повреждений

#однафеминисткасказала Вчера моя детка пришла домой из школы в довольно подавленном настроении. Получила 4+ (российская "3-") по биологии. Тема урока была "Аборты". Началось всё с того, что класс познакомили с § 218 Уголовного кодекса Германии, который устанавливает уголовную ответственность за прерывание беременности, и § 218a, который предусматривает случаи, когда аборт при определённых условиях не влечёт уголовной ответственности (12 недель и тп) Дальше ученикам предложили рассмотреть проблему с разных точек зрения: врача, священника, женщины, столкнувшейся с незапланированной беременностью, её мужа и так далее. Священником, кстати, никто быть не захотел. В итоге ученики должны были письменно собрать доводы, рассмотреть разные позиции, сопоставить ценности, в частности право на жизнь, самоопределение и заботу о других, а затем обосновать собственную позицию. Именно это моя и сделала. Конечно, не идеально. Анализ мог быть подробнее, аргументация местами сильнее. За это совершенно нормально снизить оценку. Например, поставить не "отлично", а "хорошо". Но беспокоит меня даже не столько это, сколько то, что сам учитель озвучил своё ценное мнение, что на любом сроке беременности речь идёт о жизни и что аборты должны быть запрещены. Когда в классе возникали разногласия, он не просто задавал уточняющие вопросы, а подталкивал учеников к ответам, соответствующим его собственной позиции. Например, тому, кому досталась роль врача, учитель тридцать три раза задавал уточняющие вопросы в духе: "А ты уверен, что последствия инвалидности ребёнка невозможно смягчить с помощью государственных инициатив, например, лекарств или кресла-каталки?" И так далее. Здесь, конечно, возникает еще один довольно интересный вопрос: что именно вообще оценивается на таком уроке? Сегодня тут, в гимназиях (может быть, и в обычных школах тоже, хз), уроки биологии включают не только изучение биологических фактов. Школьная программа предполагает также умение оценивать информацию, взвешенно дискутировать и принимать обоснованные решения. При обсуждении генной инженерии, донорства органов, экспериментов на животных или абортов от учеников ожидают, что они смогут применить биологические знания к социальным и этическим вопросам. У нас есть Бойтельсбахский консенсус, суть которого в том, что учитель не обязан быть лично нейтральным. С ограничениями, Например, если учитель выражает расистские, антисемитские или иные мизантропические или антидемократические взгляды. Про мизогинию там ни слова, про право на аборт тоже. Женщина в Германии не человек все еще. Поэтому само по себе меня не удивляет, что учитель биологии оценивает аргументацию. Если задание предполагает обоснованную оценку, вполне логично смотреть, верно ли изложены биологические факты, представлены ли аргументы и контраргументы, различает ли ученик факты и ценностные суждения и следует ли его вывод из приведённых доводов. Хотя возникает еще вопрос. Почему логика и риторика не закреплены в школьной программе гораздо прочнее как самостоятельные навыки, а всё это размазано по разным предметам: немецкому языку, философии и этике, политологии и даже естественным наукам? А потом на уроке биологии ребёнок внезапно обнаруживает, что его оценивают ТОЛЬКО за способность вести сложную этическую дискуссию на тему, по которой учитель уже сообщил классу собственную позицию. Это недоразумение называет себя пацифистом. Поэтому он против 218а (который перечисляет исключения и смягчает наказание) Тем более, что нашей семье давно есть мнение, что Германия в вопросе репродуктивного самоопределения, а значит, и прав человека, сильно отстаёт от значительной части современного мира и от здравого смысла, продолжая рассматривать аборт в рамках уголовного законодательства. Поэтому неудивительно, что именно в этом месте у моего ребёнка слегка взорвался мозг, и безупречно выстроить доводы уже не получилось. Это был мой бессильный ор в матюгальник. А так-то в Западной Европе патриархата давно нет. Спасибо, что дочитали.