Александр Фокин USSResearch

У нас довольно устойчиво закрепилось представление о позднем сталинизме как о времени максимально плотном и душном, когда после войны пространство возможного снова начало стремительно сжиматься. Возвращается жесткий идеологический контроль, сворачиваются многие послабления военного времени, усиливается давление на частную инициативу. Все это справедливо. Но чем больше читаешь источники, тем сильнее видно, что даже внутри такой системы возникали ситуации, которые неожиданно подталкивали людей к активности, заставляли публично формулировать собственные интересы и постепенно развивали то, что сегодня мы назвали бы субъектностью. Очень хороший пример дает статья Наталии Лаас о покупательских конференциях в послевоенной Москве. С марта 1947 года московские власти начали проводить в магазинах специальные собрания покупателей. Формально задача была вполне хозяйственной: директор отчитывался о работе, затем присутствующие обсуждали ассортимент, качество товаров и работу персонала. За первые три месяца такие конференции прошли в шестнадцати продовольственных магазинах двенадцати районов Москвы, собрав более 1900 человек. Позднее практика стала массовой. Особенно активно этим пространством пользовались женщины. Именно они чаще ходили по магазинам, знали продавцов, понимали, где недовешивают, где исчезает мука, а где после очередного снижения цен невозможно купить дешевые макароны. Повседневный опыт, который обычно остается невидимым и воспринимается как часть домашней рутины, внезапно превращался в публично признанное знание. В 1952 году, например, на конференции в Сокольниках женщины обсуждали обвинения против продавщицы Масловой, которую подозревали в обвесе покупателей. Одна участница рассказывала, что Маслова якобы прятала на весах пятидесятиграммовый кусок сыра, когда взвешивала масло. Другая пыталась ее защитить. После этого третья женщина фактически провела проверку легитимности свидетельницы, заявив, что та вообще не живет в районе, редко ходит в этот магазин и связана родственными отношениями с продавцами. Для присутствующих право говорить определялось уже не формальной должностью, а знанием локального сообщества. И здесь магазин начинает работать как странный аналог районного общественного форума. Женщины говорили о пьянстве и незаконной продаже водки. Обсуждали, как продавцы обращаются с детьми, стариками и людьми с инвалидностью. Защищали работниц магазина от грубого начальства. В одном случае участники конференции добились увольнения директора, который публично унижал сотрудников и однажды ударил продавщицу. В другом женщины требовали прекратить торговлю алкоголем возле школы, потому что дети постоянно сталкивались с пьяными покупателями и слышали ругань. При этом сами участницы вполне отчетливо осознавали ценность возникшего пространства. Одна женщина в 1951 году говорила, что впервые пришла на подобное собрание и была растрогана тем, что мнение покупателей вообще учитывают. Две другие участницы называли конференции «ростками подлинно социалистического быта», поскольку здесь покупатели и работники магазина могли разговаривать почти как равные. Для меня здесь особенно интересна сама механика появления субъектности. Государство создавало институт ради контроля над торговлей и получения информации о спросе. Женщины, войдя в этот институт, постепенно расширяли его повестку и превращали бытовую компетентность в право говорить от имени семьи, дома или района. Человек, который вчера оставался просто покупателем в очереди, сегодня уже публично объяснял чиновнику, почему магазин работает плохо и что именно требуется изменить. Кроме того, локальная солидарность часто имела неприятную оборотную сторону. Постоянные покупатели противопоставляли себя приезжим из Подмосковья, которых обвиняли в том, что они скупают дешевые товары. Иногда участники даже требовали продавать дефицит вечером, чтобы приезжие не успевали его купить днем. Субъектность здесь рождалась вместе с попыткой провести границу между «своими» и «чужими».