Заметки по психоанализу

🖋️📖 Фрагмент из работы «Дыхание жизни, дыхание смерти. Эссе о психоанализе рака», которую я представлю ( Daniela Luca ) в октябре на престижной конференции по психосоматике: Alric и соавторы предлагают принципиально важное понимание: реальная смерть, которая не может быть представлена как собственный опыт, может быть интериоризирована лишь исходя из уже пережитых «смертей» — утрат, расставаний, кастраций, крушений, трансформаций идентичности. Онкологическая угроза актуализирует эти прежние переживания. В рамках клинической встречи слово «рак» обозначает не саму органическую смерть; оно вновь открывает следы символических смертей, после которых субъект выжил. Эта перлaboration может уменьшить страх, вызываемый смертью, не посредством её отрицания, а благодаря её повторному вписыванию в историю, в которой нечто уже было утрачено и в которой, тем не менее, субъект остался жив. В этом смысле аналитическая позиция отличается от призыва к борьбе, столь распространённого в медицинской помощи. Военная лексика — «бороться», «победить», «быть сильным» — может поддерживать некоторых пациентов, но может порождать и вторую форму насилия: необходимость психологически преодолеть собственную болезнь. Аналитик не должен любой ценой укреплять «борющееся Я»; напротив, необходимо, а иногда и жизненно важно, уметь услышать также усталость, желание сложить оружие, ненависть к собственному телу, ужас, желание больше ничего не знать и даже те моменты, когда надежда отступает со сцены. Психоаналитическая этика заключается не столько в предписании правильного способа переживания опыта рака, сколько в сохранении пространства, в котором все эти переживания могут стать психически приемлемыми.

…точно так же, как у отдельного человека, в развитии всего человечества только любовь действовала как фактор культуры в смысле обращения от эгоизма к альтруизму. З. Фрейд «Массовая психология и анализ Я» (1921). #ЗигмундФрейд #Любовь

Интроекция. Идентификация На протяжении данной статьи мы уже говорили об интроекции и идентификации для того, чтобы обозначить интериоризацию объекта в Я, но мы не различали эти термины. Пришло время это сделать. Нам кажется, что интроекция является процессом, коррелирующим с проекцией, укрывающей внутри Я интроект, который Я может в любой момент вновь проецировать без того, чтобы само Я об этом знало, этот процесс глубинно меняет Я; идентификация, наоборот, не является лишь интроектом внутри Я, она является трансформацией, ремоделированием самого Я, согласно модели объекта. В некоторых случаях такое ремоделирование может стать окончательной чертой характера Я. Несмотря на это различие, Фрейд использует вновь и вновь то один, то другой термин: в «Печали и меланхолии» преобладает «идентификация», наоборот, в главе об идентификации из статьи «Психология масс и анализ Я», когда Фрейд приводит психопатологические примеры, относящиеся к идентификации, он говорит: «Другой пример такого рода интроекции объекта мы можем найти в анализе меланхолии..» (Freud, 1981с, р. 172; курсив мой. - Б.Р.). Мы полагаем, что в мышлении Фрейда интроекция и идентификация не идентичны друг другу, они располагаются в едином отрезке, где то, что начинается как помещение «интроекта» в Я, способно стать ремоделированием Я, согласно модели этого интроецированного объекта, и тогда интроекция становится идентификацией. Нам кажется, что в случае приступа меланхолии мы имеем дело чаще с интроекцией, однако это такая интроекция, которая стремится стать идентификацией в случае, если работа меланхолии удачна. Бенно Розенберг. Мазохизм смерти и мазохизм жизни / пер. с фр. Коротецкой А.И. Когито-Центр, 2018. Глава 3 «Работа меланхолии или перерабатывающая функция идентификации или роль мазохизма в разрешении меланхолического приступа». #БенноРозенберг #идентификация #интроекция На будущей неделе со студентами программ Института Психологии и Психоанализа на Чистых прудах будем говорить об идентификации и пытаться понять, чем она отличается от интроекции, инкорпорации в мышлении Фройда.

Чем нарциссический выбор объекта обосновывает неотделяемость от объекта? Инвестировать нарциссически объект означает инвестировать себя самого посредством объекта, или же, если можно так выразиться, инвестировать себя самого в зеркале объекта. Если все происходит таким образом, то дезинвестировать объект означает дезинвестировать самого себя: признать потерю объекта означает признание потери самого себя. Меланхолик ощущает потерю объекта как потерю себя, как нарциссическое дезинвестирование себя. Бенно Розенберг. Мазохизм смерти и мазохизм жизни / пер. с фр. Коротецкой А.И. Когито-Центр, 2018. Глава 3 «Работа меланхолии или перерабатывающая функция идентификации или роль мазохизма в разрешении меланхолического приступа». #БенноРозенберг #меланхолия #депрессия

Поднимаем ли мы оплату за сеанс, в каких случаях и от чего это зависит? Как говорит П. Израэль, увеличение оплаты не может зависеть от внешних условий (потеря работы, дефолт, инфляция). Как верно заметила И. Иглицкая, инфляция касается не только аналитика, но и пациента. Они оба живут в одной и той же стране. Оплата не поднимается из-за того, что аналитик желает себе купить новую машину или оборудовать кабинет. Оплата (которая повышается не всем пациентам, и не несколько раз на протяжении терапии), может меняться только с учетом трансферных и контртрансферентных процессов. и лишь если пациенты были предупреждены уже на первичных интервью о том, что оплата, возможно, изменится. Л.И.Фусу

Из комментариев д-ра Ж.-К. Эльбеза к представленному клиническому случаю в рамках цикла семинаров в Клубе французского психоанализа. Огромная благодарность Фусу Ларисе Ивановне, Коротецкой Аурелии Ивановне и всей команде за организацию мероприятия, перевод, это колоссальный труд.    Когда мы слышим в дискурсе пациента «это не связано с …», это должно наводить нас на мысли о денегации/отнекивании, о чем писал еще Фройд (в работе, которую перевели на русский как «Отрицание», 1925).    Если пациент говорит, что появился, к примеру, такой-то симптом в такой-то период, мы вправе подумать, что именно произошло в тот период времени. Говорит ли вообще пациент об этом подробнее?    Часто мы в клинике встречаем суперпозицию, когда один аспект накладывается на другой, когда соматический аспект накладывается на психический. И тогда часто люди думают, к примеру, если есть некоторые заболевания органов репродуктивной системы, то это связано с сексуальностью. Но надо задаваться вопросом, эти сложности, связанные с сексуальной жизнью, это причина или следствие? Конечно, если есть какое-то заболевание, это может отражаться на сексуальности. Важно не путать причину и следствие.    В клинике может встречаться «хиазм», перекресток классического невротического функционирования и пограничного  (прочного, устойчивого и хрупкого). Это то, что описал А. Грин (««хиазм» - наличие пересекающихся областей там, где a priori можно было бы предполагать их параллелизм» - цитата из статьи А. Грина «Истерия и пограничные состояния. Хиазм», см. так наз. «синий учебник»). Невротический аспект при этом может находиться на службе невроза характера и наоборот.    Хроническая усталость, аффективная бедность, в т.ч. невозможность аффективно, либидинально инвестировать кого-либо/что-либо, могут покрывать все, что могло бы состоять из элементов разнообразных чувств и переживаний. Это может быть следствием того, что человек не в состоянии проживать.    Рационализация – это способ, попытка объяснить хоть как-то то, что с человеком происходит.    Когда говорят об усталости, важно также поднимать вопрос о депрессивном аспекте. Может существовать прямая связь между хронической усталостью и депрессией.    Нет готового ответа, что делать, когда пациент плачет. Это зависит от пациента, от аналитика, от истории, которая успела развернуться между двумя, от того, что происходит сейчас. Да, несомненно, слезы адресованы кому-то. Мы не утешаем пациента. Очень важно исследовать то, как мы сами переживаем, принимаем эти слезы, как благодаря этим слезам нам удалось больше/лучше понять пациента.   В психосоматической клинике важно обращать внимание на загадку функционирования, в котором присутствует своего рода разрыв, раскол между тем, что чувствуем мы, и тем, что чувствует пациент. Некоторые из нас могут чувствовать то, что у пациента находится в негативе. К примеру, пациент производит впечатление очень живого, но аналитик при этом чувствует усталость, тяжесть, скуку. Мы должны дать себе возможность и время, чтобы этот негатив услышать, принять и проработать.    Что важно при работе в психосоматике: мы должны обращать внимание на моменты дезорганизации, которые присутствуют у пациентов, особенно на те, которые могут проявляться на сеансе. Это моменты присутствия-отсутствия, инвестирования-дезинвестирования. Нам следует обращать внимание и слышать не только то, что присутствует, но и то, чего нет. К этому призывали Фройд, Марти, Грин. Постоянная, глобальная дезинвестиция (то, чего нет, а должно быть) должна нас волновать.  #ЖанКлодЭльбез

О трудностях перевода   В чьём переводе читать эпопею М. Пруста «В поисках утраченного времени» - Франковского, Любимова или Баевской, - учитывая, что ни один из них не является полностью завершённым? Кто-то из мастеров переводит максимально точно, строго и буквально, сохраняя сложную архитектуру прустовской мысли. Другой стремится передать смысл и дух, не боясь отдаться собственному творческому порыву. Какой же текст выбрать: поэтичный и плавный, более точный или подчеркнуто строгий? Некоторые и вовсе предпочитают оригинал на французском, уберегая себя от неизбежных переводческих компромиссов.   Сейчас многие бросились читать «Одиссею» Гомера. Какое издание выбрать? Канонический перевод Жуковского? Но ведь он не знал древнегреческого языка... Тогда, возможно, версию Вересаева? Но он сделал текст менее архаичным, то есть более понятным нам, его почти современникам. Однако в процессе такого осовременивания текста наверняка что-то было безвозвратно утрачено... И это лишь малая часть споров, разворачивающихся вокруг блестящих переводов, достойных - или почти достойных - оригинала.   Сопоставимые сложности возникают при работе с психоаналитическими текстами. Возьмём, к примеру, труды З. Фройда. Существуют старые переводы начала XX века. Они написаны красивым языком, но грешат неточностями - как из-за отсутствия в те годы единой психоаналитической терминологии (впрочем, расхождения в этих вопросах есть и сейчас), так и из-за разности подходов. Кто-то из авторов стремился к буквальной точности фройдовской мысли, а кто-то предпочитал излагать текст понятно, легко и изящно (вспомнить те же издания Вульфа и Когана). Есть переводы, адаптированные под широкую публику, среди них - тексты, прямо скажем, низкого качества. Но существуют и прекрасные современные издания. А. Боковикова заслуженно считают одним из самых авторитетных переводчиков Фройда в наши дни. Его работы точны, снабжены комментариями. Ижевский издательский дом ERGO также проделывает колоссальную работу, выпуская «Критически-историческое исследовательское издание» трудов Фройда. Все переводы делаются ERGO заново с немецких оригиналов. Благодаря этому издательству читателям открываются совершенно уникальные тексты, которые до сих пор никогда не публиковались на русском языке.    Не меньшим вызовом для переводчиков стали труды преемников Фройда — Винникотта, Биона, Грина и многих других, ставших выдающимися аналитиками. Специфика их текстов требует от переводчика не просто точности, а колоссальных знаний и глубокого понимания теории психоанализа, его специфического языка, уникального понятийного аппарата, а также особенностей мышления конкретного автора. Как адекватно передать на русском языке обманчиво простые, но концептуально богатые термины Винникотта вроде «достаточно хорошая мать» или «переходный объект»? (Я принялась переводить статью Винникотта «Коммуникация и не-коммуникация», которая начинается со слов: «… в процессе подготовки этого доклада для иностранного общества — я неожиданно для самого себя пришел к тому, чтобы застолбить свое право не вступать в коммуникацию. Это был протест, шедший из самой глубины моего существа против пугающей фантазии о том, что меня могут бесконечно использовать». И дальше – сложности, парадоксы. Смысл играет в прятки? Автор предупреждал). Еще сложнее перевести герметичный, абстрактный и почти математический язык Биона. А интеллектуальные тексты Грина? Переводческий труд и вовсе рискует превратиться в штурм цитадели. Перевод этих авторов — всегда попытка освоения оригинального, самобытного мышления Другого. На мой взгляд, здесь нельзя позволить себе сильный уклон в собственную творческую самореализацию, как это допустимо порой при работе с художественной литературой. Но, к счастью, среди нас есть люди, которые — подобно Н.В. Любимову, посвятившему десятилетия жизни монументальному труду М. Пруста, — совершают сопоставимый по масштабу и сложности подвиг. И есть также те, кто кропотливо пытается донести до нас смысл и сокровенное знание из отдельных статей, книг, сборников. Восхищаюсь и теми, и другими. 

…важным вкладом Винникотта в онтологический психоанализ является его концепция состояния бытия, лежащего в основе нашей самости: «Некоммуницирующее ядро самости игнорирует принцип реальности [не реагирует на что-либо внешнее относительно самости] и всегда безмолвно. Здесь коммуникация не является невербальной; она, подобно музыке сфер, абсолютно личная. Это связано с тем, что мы живые. И в норме именно так естественным образом возникает общение» (Winnicott, 1965a [1963a], р. 192). Это состояние бытия, лежащее в ядре самости, и представляет собой непостижимую (совершенно непознаваемую) тайну, которая является источником как оживленного общения, так и абсолютного безмолвия. Безмолвие в самом ядре самости невербально по своей природе, но то, что делает состояние внутреннего бытия непостижимым, - это тот факт, что это безмолвие также «не является невербальным». Безмолвие, которое не является ни вербальным, ни невербальным, находится за пределами человеческого понимания. «Безмолвие, как и музыка сфер, абсолютно личное». Метафора музыки сфер исходит из концепции Пифагора, сформулированной в V в. до н.э., о музыке, производимой движением небесных тел, музыке совершенной гармонии, которая не может быть услышана человеком. Невозможно лучше описать непостижимую тайну, которую каждый из нас хранит в глубине своего существа, - «абсолютно личную тайну бытия жизни». Огден Томас Г. Возвращая пациента к жизни: Новое психоаналитическое видение / Пер. с англ. - М.: Когито-Центр, 2026. - 175 с. (Библиотека психоанализа). Перевод с англ. Д.С. Митряшкиной, науч. ред. Н.В. Митряшкиной. Во второй главе своей книги Томас Огден читает и пытается понять рассуждения Дональда Винникотта, изложенные в статье «Communicating and Not Communicating Leading to a Study of Certain Opposites» (1963). Огден считает ее одной из самых важных, смелых и одновременно самых сложных работ Винникотта. Последний ставит перед собой задачу описать состояния бытия, лежащее в самой основе нашей жизни. PDF-версия оригинальной статьи Винникотта на английском языке здесь. #Винникотт #Огден

Всех с 1 сентября! Все мы с вами были детьми, все мы ходили в школу. Кто-то ждал этот день с нетерпением, и радовался встрече с друзьями, любимыми учителями. Кого-то приближение этого дня наполняло тревогой. Предстоящая встреча с одноклассниками, учителями могла пугать, а не радовать. У всех у нас разный опыт.   И, чтобы в этом опыте было побольше счастья и радости мы с вами, взрослые люди, стараемся быть ближе к своим детям, стараемся их слушать и слышать, а не кричать, не «вещать с трибуны». Стараемся принимать огорчения, сомнения и страхи ребенка, а не использовать его как контейнер для собственной тревоги. Стараемся помнить, что ребенок, школьник – это прежде всего человек, и каким бы он ни был родным и самым близким -  это Другой человек, у которого могут быть другие, не такие как у нас, таланты, способности, взгляды, ценности. А главное – он еще школьник, и ему рядом нужен взрослый, кто поддерживает, а не ребенок в одеждах взрослого.  Всем нам радостного первого сентября! Всем нам сил, терпения и любви!

Любить – значит не только найти объект и инвестировать его. Хотя это суть любви А любить — это способность впустить другого в самые ранние телесно-эффективные слои собственного существования, позволить ему стать частью собственной нарциссической и символической организации, выдерживать его отдельность, не превращая любовь в захват, переживать и выдерживать его отсутствие, не разрушая внутренний объект, и – если объект утрачен – изменить форму инвестиций так, чтобы память о нём не сделала невозможной всё будущую любовную жизнь

На фотографии: Анни Анзьё, Дидье Анзьё, Мишель де М’Юзан, Кристиан Давид, Андре Грин и Пьер Марти.   Какой прекрасный и, должно быть, редкий кадр! Каждый из них стал легендой и внес фундаментальный вклад в развитие психоанализа. Фотография претендует на звание одной из «самых умных фотографий в истории психоанализа», ведь концентрация настолько глубоко мыслящих людей на ней такова, что аж дух захватывает.    Отдельно хочется написать про Анни Анзьё. Это выдающийся французский психоаналитик, клинический теоретик. Внесла большой вклад в понимание раннего детского развития, детской речи и психотерапии через игру.   #ДидьеАнзье #МишельДеМюзан #КристианДавид #АндреГрин #ПьерМарти

И не припомню, когда, после просмотра фильма, я бы была погружена в столь глубокую грусть. Конечно же, речь про «Одиссею» Ноллана. В какой то степени, все его фильмы оставляют после себя именно грусть и императивную необходимость мыслить, чтобы понять возможные истоки появившихся эмоций. Ноллана обвиняют в искажении образа Одиссея, а он просто показывает нам другие его стороны. Его интересует уже не победа, не хитрость Одиссея и даже не само возвращение домой. Его интересует человек, который пережил войну и уже никогда не сможет из нее выйти. В его прочтении Одиссей не столько триумфатор, сколько человек, несущий в себе Трою до конца жизни. Война заканчивается, но внутри психики она продолжается. И знаете, что меня поражает? Это ведь действительно есть у Гомера. Мы привыкли говорить об «Илиаде» как о героическом эпосе. Но если всмотреться внимательнее, в ней почти нет торжества войны. Есть смерть юношей, есть бесконечный плач матерей и жен, есть старик Приам, целующий руки убийцы своего сына, есть Ахилл, который понимает, что победил и одновременно всё потерял. «Одиссея» начинается уже после победы. И оказывается, что победителей нет. Один возвращается домой десять лет. Другой погибает сразу после возвращения. Третий убит собственной женой. Кто-то сходит с ума. Кто-то навсегда остается странником. В этом смысле Гомер действительно пишет не столько о славе войны, сколько о цене победы. Возможно, Ноллан просто сделал этот скрытый пласт явным. Война в таком прочтении оказывается не противоположностью дому. Она уничтожает саму возможность дома. Одиссей плывет не к Итаке как к географическому месту. Он плывет к возможности снова стать человеком. И чем ближе он подходит к берегу, тем яснее становится, что прежнего человека уже нет. Это очень психоаналитическая мысль. Иногда возвращение невозможно не потому, что дома больше нет, а потому, что больше нет того субъекта, который однажды из него ушел. Наверное, поэтому после такого фильма остается не возбуждение, а печаль. Не потому, что история заканчивается трагически. А потому, что понимаешь: некоторые победы являются лишь другим именем необратимой утраты.

Если бы я спросил: «Что вас пугает?» или «Расскажите мне подробнее», я думаю, пациентка, скорее всего, почувствовала бы, что я отступаю под интенсивностью ее чувств, предлагая ей заняться вторичным мыслительным процессом, направленным на поиск причин и объяснений, вместо того чтобы прочувствовать, как пациентка представляется мне. Томас Огден. Возвращая пациента к жизни: Новое психоаналитическое видение. Пер. с англ. Д.В. Митряшкиной, науч.ред. Н.В. Митряшкина. Когито-Центр, 2026. #Огден

По моему опыту, несомненным фактом, влияющим на аналитический процесс, является то, что пациент и/или аналитик возлагают исключительную ответственность за текущие эмоциональные проблемы пациента на его родителей. Хотя и пациенту, и мне может казаться, что родители жестоко пренебрегали им, унижали его, подвергали сексуальному или физическому насилию, я понял, что не должен подталкивать пациента к «обвинению родителей» или присоединяться к нему в этих обвинениях. Участвуя в этом чрезмерном упрощении, я невольно лишаю пациента возможности воспринимать свою жизнь более цельно и, возможно, более гуманно, что может привести к пониманию им рационального и иррационального чувства ответственности за проблемы, с которыми он столкнулся в детстве. Болезненное и мучительное чувство вины, которое испытывает пациент из-за разрушительных последствий того, что произошло в его детстве, может скрываться за его твердой уверенностью (и моей тоже) в том, что он был пассивной жертвой родительского пренебрежения или жестокого обращения. Обвиняющий подход со стороны аналитика может настолько обесценить переживание пациента или его неспособность пережить (Winnicott, 1974, 1989 [1971]) то, что произошло, что подлинная интеграция детского опыта во всей его сложности станет еще более трудной задачей. В этой связи мне вспоминается случай с пациентом, с которым я работал много лет назад. В детстве его жестоко избивал отец. В этом я не сомневался. Но только после того, как была проделана большая аналитическая работа, пациент смог поделиться со мной секретом, который казался ему невообразимо постыдным, - тем, что он неоднократно сам провоцировал своего отца на гнев до такой степени, что тот избивал его. Только после того, как пациент смог доверить мне и себе это воспоминание (возможно, это была фантазия, но в анализе это не имеет значения), он смог прийти к пониманию, что провоцирование своего отца, если он действительно это делал, могло быть лишь бессознательной попыткой с его стороны создать иллюзию, что он в какой-то степени контролирует ужасающий гнев и жестокость своего отца. В ответ на то, что пациент поделился со мной своей тайной, я сказал: «Если вы спровоцировали своего отца так, как говорите, то, без сомнения, это было лучшее, что вы могли сделать в сложившихся обстоятельствах. Я считаю, что в тех обстоятельствах вам спасло жизнь то, что вы хоть немного контролировали ситуацию». Если бы я с самого начала анализа осуждал пациента, обвиняя его в том, что он не слушается родителей, думаю, ему было бы гораздо сложнее получить доступ к своему бессознательному (или еще не пережитому) «невыразимо постыдному» воспоминанию/фантазии. Я также обнаружил, что переход от объяснения к описанию облегчает аналитический процесс, освобождая как пациента, так и меня от необходимости понимать. «Простое» описание, в отличие от «выявления причин» происходящего, отражает моё чувство смирения перед лицом всего, что «по-человечески понятно или непостижимо для человека» (Jarrell, 1955 [1953], p. 62) в жизни моих пациентов и в процессе анализа. Томас Огден. Возвращая пациента к жизни: Новое психоаналитическое видение. Пер. с англ. Д.В. Митряшкиной, науч.ред. Н.В. Митряшкина. Когито-Центр, 2026. #Огден

Жан Бержере в интервью Дени Рибасу (обсуждается техника работы с пограничными пациентами): «Не следует … подавлять пациента теоретическими построениями нашего могучего мозга, особенно если мы правы. Неверная интерпретация — "пф-ф-ф", она проходит мимо. Но верная интерпретация может ужасно усилить систему защиты, если она дана не в нужный момент и не в подходящей форме, то есть если она не интегрируется либидинальным движением и, прежде всего, нарциссизмом пациента».

Нередко можно наблюдать, что фиксация пациента (ребёнка или взрослого) на родительской фигуре оказывается тем более сильной и стесняющей, чем в большей степени отношения с этим родителем были окрашены садистической и жестокой модальностью. Из примечаний: именно в этом состоит значение понятия «мертвой матери», предложенного Андре Грином: речь идет о материнском присутствии, осуществляющем дезинвестирование. Бернар Пено. Из семинара «Так называемое влечение к смерти - сила, необходимая для всякой субъективной жизни» в Клубе французского психоанализа. Перевод магистра психологии Дарьи Ненашевой (Старой). Июнь 2026 г.  #БернарПено

Какое родительское инвестирование способствует зарождению субъективности? …необходимо учитывать ещё одно решающее качество этого good enough, столь ярко проиллюстрированного Винникоттом, а именно — достаточную отделимость, которую оно также должно предполагать. Ведь good enough подразумевает и not too good — можно бы­ло бы сказать, не слишком связывающее.   Чтобы ребёнок мог развивать собственную субъективную жизнь, мать должна быть для него не только фигурой, осуществляющей либидинальное связывание. Иными словами, хорошее родительство требует способности к достаточному и уважительному отделению. Родительское инвестирование должно быть движимо подлинной влеченческой динамикой, чтобы не превращаться ни в реактивное образование, продиктованное одним лишь чувством долга, ни в ложное Я, основанное на видимости. Но вместе с тем оно не должно искать инцестуозной разрядки, низводящей ребёнка до положения сексуального объекта; не подавлять его посредством захвата; и не использовать его чрезмерно в качестве нарциссической функции (ребёнок-фаллос, ребёнок-терапевт)… Именно равновесие между связывающим инвестированием (любовью) и уважительным отделением (признанием другого) создаёт условия, необходимые для становления нового субъекта. Практика семейной терапии с участием психотических подростков вновь и вновь показывает важность такого равновесия и необходимость хотя бы минимального (сублиматорного) изменения цели родительского инвестирования.   Мать, наконец, должна обладать определённой способностью к отделению, чтобы принять тот факт, что её ребёнок будет инвестировать другого человека (начиная с отца) и смещать (переносить) на него те инвестиции, которые первоначально были направлены на неё. Бернар Пено. Из семинара «Так называемое влечение к смерти - сила, необходимая для всякой субъективной жизни» в Клубе французского психоанализа. Перевод магистра психологии Дарьи Ненашевой (Старой). Июнь 2026 г.  #БернарПено

Из речи Коротецкой Аурелии Ивановны в рамках Дня открытых дверей в Институте Психологии и Психоанализа на Чистых прудах 18 июля 2026 г.   часть 2 (начало здесь)     Знать недостаточно. Психическая жизнь начинается не тогда, когда мы получаем объяснение, она начинается тогда, когда появляется возможность пережить то, что раньше можно было только повторять. Именно поэтому Фройд говорил о том, что бессознательное является не просто хранилищем воспоминаний, бессознательное продолжает жить этими воспоминаниями как настоящим. И мы вновь и вновь оказываемся в одном и том же положении, в одних и тех же отношениях, повторяем один и тот же выбор. И снова и снова испытываем одну и ту же боль. Как будто это прошлое никуда не делось. Как будто бы оно не прошло. Именно там работает психоанализ. Психоанализ не отменяет прошлое, отнюдь. Он просто помогает этому прошлому наконец-то стать по-настоящему прошлым.    Но есть еще и более важная вещь, на мой взгляд. Мы привыкли думать о том, что противоположностью здоровья является болезнь. А психоанализ показывает другую противоположность: противоположностью психической жизни является не страдание, а невозможность придать этому страданию смысл. Человек вынести может очень многое. Но только в том случае, если то, что с ним происходит, становится частью его внутренней истории, своей истории, которую он на самом деле принимает. А если переживание не может стать психическим элементом, если ему невозможно найти свое место в этом пространстве, которое является психикой, тогда это переживание начинает говорить другим языком. Иногда - языком тела. Иногда - языком депрессии. Иногда и чаще всего - бесконечным повторением одной и той же ошибки. Тогда задача аналитика - не в том, чтобы давать советы и объяснять человеку его жизнь. И даже не том, чтобы объяснить пациенту скрытый смысл его симптома. Задача психоаналитика - гораздо скромнее и одновременно гораздо труднее. Ему необходимо создать вместе с другим человеком в процессе терапии такое пространство, где мысль сможет родиться. Там, где до этого была лишь боль. И в этом смысле теория психоанализа — это не наука о болезнях и не техника лечения. А она, можно сказать, является исследованием условий, при которых психическое человека  становится способным жить собственной жизнью. Центральным вопросом психоанализа является не вопрос «Почему человек страдает», а вопрос «Что должно произойти между двумя людьми, терапевтом и пациентом, чтобы то переживание, которое невозможно было переносить в одиночку, стало наконец-то мыслью». И на мой взгляд, именно тут, в этот момент человеческое и рождается. Не тогда, когда мы перестаем страдать, и даже не тогда, когда мы находим ответы, а тогда, когда приобретаем способность думать о том, что до этого казалось невыносимым. И если попытаться дать определение психоанализа где-то на поверхности, то я сказала бы так: психоанализ - это искусство помогать человеку становиться автором собственной внутренней жизни, а не только местом, где продолжают действовать его прошлые переживания. Возможно самое человеческое в человеке — это не способность знать и даже не способность чувствовать, а способность постепенно становиться больше собственной боли.  #КоротецкаяАурелияИвановна

Из речи Коротецкой Аурелии Ивановны в рамках Дня открытых дверей в Институте Психологии и Психоанализа на Чистых прудах 18 июля 2026 г.   часть 1   Когда думают о том, что такое психоанализ и чем он занимается, почти сразу обнаруживается клише, что психоаналитик в первую очередь занимается и интересуется детством. Отчасти это так, но на самом деле, наверное, психоанализ задается вопросом, что делает человека человеком. Этот вопрос - главный. И ответ на этот вопрос пытаются, начиная с Фройда, дать все теории, которые пытаются объяснить наше психическое существование. Когда я задаю вопрос «Что делает человека человеком» студентам, я получаю следующие ответы. Кто-то говорит «разум», кто-то - «речь», «сознание» «любовь», «свобода». Каждый раз я думаю, что да, все это верно. Но этого недостаточно. Потому что история психоанализа показывает, что человек может говорить и не быть услышанным даже самим собой. Он может понимать, но снова совершать то, что приносит ему страдание. Он может любить и одновременно разрушать то, что любит больше всего. Значит человеческое скрывается где-то глубже. Мы знаем людей, которые прекрасно говорят, но не могут ничего сказать о себе. Также нам известны очень умные люди, которые годами повторяют одну и ту же жизненную глупость. Мы можем искренне любить кого-то и при этом причинять этому человеку жутчайшую боль. Мы можем понимать, что происходит и все равно поступать вопреки собственному пониманию. Поэтому теория психоанализа предлагает посмотреть на человека с другой стороны. Не спрашивать, что человек знает, не спрашивать, что он чувствует, а спрашивать, что происходит внутри него в связи с тем, что он чувствует. И, наверное, именно тут и начинается человек. Не в самой способности испытывать чувства, потому что, похоже, чувства могут испытывать и животные. Человеческое - не в способности страдать, потому что страдание тоже еще не делает нас людьми. Именно человеком человека делает способность превращать внутренние переживания, внутренний опыт в психическую жизнь, превращать боль - в мысль, потери - в память, страх - в вопрос, а гнев - в слова, а не в действия, отсутствие чего-то или кого-то важного - во внутреннее присутствие. Иными словами, человек становится человеком там, где между событием и действием появляется внутреннее пространство. Вот это внутреннее пространство и есть психическое, которое не дано нам с самого начала, с самого рождения. Мы привыкли думать о том, что у нас есть тело, оно дано нам изначально, следовательно, и психика тоже нам изначально дана. Оказывается, не так все просто. Оказывается, что психическое вырастает из внутренних переживаний, из соприкосновения с окружающим миром. Однако для того, чтобы это психическое смогло расти и развиваться, необходимо пространство, в котором оно будет это делать. А это пространство появляется, если человеческое существо не просто реагирует на то, что с ним происходит, но и думает о том, что с ним происходит. И именно это пространство интересует психоанализ, именно этим пространством психоанализ и занимается.    Привыкли думать, что психоанализ в основном занимается прошлым. А на самом деле психоанализ способствует тому, чтобы люди могли создавать в своем психическом свое будущее, потому что будущее возникает только там, где прошлое смогло остаться в прошлом и смогло стать опытом, а не оставаться незаживающей раной. Иногда к психоаналитику, психотерапевту приходят люди, и они говорят: «Я все понимаю», и они действительно все понимают. Они знают причину своих поступков, они могут целую лекцию прочитать об этом, они помнят свое детство, помнят свое прошлое, они могут в мельчайших деталях рассказать свою семейную историю, но ничего не меняется в их жизни, их страдание никуда не девается, и поэтому появляется вопрос «почему?».    #КоротецкаяАурелияИвановна

Можно ли посещать семинары своего аналитика?  Это то, что мы не рекомендуем как пациентам, так и аналитикам, в особенности - в процессе. Мы рекомендуем также отказаться от обучения у своего бывшего аналитика даже по прошествии лет.  Более того, от аналитиков требуют сейчас, чтобы они никак не фигурировали в обучении своего бывшего/настоящего анализанта. Хотя более 100 лет назад такое встречалось. В этом вопросе важны институциональные правила (учреждение, институция выполняет роль третьего, кто регулирует эти вопросы).  Также предпочтительно искать аналитика, чьи семинары, лекции Вы никогда не посещали, то есть вне того круга, где обучаетесь.  В системе подготовки аналитиков Эйтингона от аналитика требуется отчёт о том, может ли его анализант стать аналитиком или нет. Это называется рапортом аналитика, в котором указывается, обладает ли анализант качествами, позволяющими ему стать аналитиком или нет. Если это происходит, то это приводит к слиянию, спутыванию с архаическим материнским имаго, так как аналитик вмешивается таким образом в будущее своего анализанта.  В SPP (Парижском Психоаналитическом Обществе, где принята иная модель подготовки психоаналитиков; о разнице этих моделей читайте в статье М. Айзенштейн), когда кто-то из моих анализантов хочет стать аналитиком, решение по этому вопросу рассматривается той комиссией, куда я не вхожу. Не я ему сообщаю на сеансе или после, приняли его или нет. Я предпочитаю вообще не знать раньше своего анализанта об этом, хотя у меня есть возможность узнать это.  На сегодняшний день существует возмущение недемократическим вертикальным отношением (асимметрия отношений аналитик-анализант) в психоанализе. Интерсубъективный подход говорит, что необходимо разделять эмоции с пациентом и это может способствовать излечению от невроза. Но это напоминает опыт Ференци, который предлагал взаимный анализ. Так данным подходом предлагается симметрия, равенство аналитика и пациента, однако в таком походе как будто забывают, что только один платит другому. Подход, когда аналитик стирает себя как личность, чтобы заниматься вопросами и проблемами Другого, несомненно, более этичный. Невозможно осуществлять portage (дословно с фр. - ношение) обоих, одновременно заниматься обоими. Когда занимаются одним, тогда возможен регресс, ведущий к тому периоду, когда пациент был ребёнком, к отношениям «родитель-ребенок», с которым можно работать. Здесь важно, чтобы аналитик не почувствовал себя настоящим родителем, потому что тогда он будет строить отношения с ложным ребёнком. Дени Рибас. Из семинара "Аналитическая нейтральность и кадр" Институт Психологии и Психоанализа на Чистых прудах. Декабрь 2024 г.  #ДениРибас #кадр