Адекватные психологи и психотерапевты

Сколько разнообразных бессознательных мотивов может скрываться за вполне невинным родительским «Я тебе запрещаю!» Да-да, я снова о гаджетах, ненавистных и проклятых, страшных и ужасных, всемогущих, вокруг которых разворачиваются настоящие семейные войны. ДИСКЛЕЙМЕР (хотя, кому я вру, все равно его никто не заметит): разумеется, у родителей есть вполне разумные основания ограничивать детям доступ к телефонам и компьютерам. Но давайте посмотрим, какие ещё мотивы могут стоять за запретами. Садизм. Возможность распоряжаться чужим удовольствием сама по себе может доставлять удовольствие. Особенно если объект этой власти слабее тебя. Ребёнок играет, ему хорошо, он увлечён. Родитель подходит и требует выключить. Если ребёнок расстраивается, умоляет дать ещё пять минут, родитель становится ещё непреклоннее. Привет от Лакана: за внешне нравственным требованием может скрываться особое наслаждение (jouissance) от самого акта принуждения. Зависть. Вспоминаем принципы удовольствия и реальности. Ребёнок способен получать удовольствие, ничего для этого не заслужив. Родитель, чья жизнь состоит преимущественно из обязанностей, может переносить это довольно тяжело. Особенно если в его детстве удовольствие тоже полагалось заслуживать. В кляйнианском смысле зависть стремится испортить хороший объект, лишить его способности приносить удовольствие. Раз мне нельзя просто так радоваться жизни, то и тебе нечего. И заверте... Отыгрывание и идентификация с агрессором. Когда-то родитель сам был беспомощным ребёнком, которому запрещали, которого контролировали и унижали. Теперь он занимает место грозного взрослого. Вместо того чтобы психически переработать собственный опыт, он воспроизводит его в действии, меняясь ролями со своим ребёнком. Беспомощность и всемогущий контроль. Взрослый не может справиться с собственной жизнью, работой, отношениями, тревогой. Зато может справиться с ребёнком. По крайней мере, заставить его выключить компьютер. Всемогущий контроль становится защитой от переживания собственной беспомощности. Чем меньше власти над собственной жизнью, тем больше её может требоваться над чужой. Параноидная проекция проекция. В интернете ребёнка подстерегают маньяки, мошенники, извращенцы и вообще весь ужас современного мира. Реальные опасности существуют, но иногда масштаб родительского ужаса совершенно не соответствует действительности. Собственные агрессивные и сексуальные фантазии могут проецироваться во внешний мир, который расщепляется на безопасное домашнее пространство и опасное внешнее. Некоторые родители населили интернет такими чудовищами, что впору поинтересоваться, откуда они их всех знают. И да, я не буду этого писать дабы прям совсем не подорвало, но сексуальные и агрессивные фантазии бывают и на собственных детей. Упс - написал. Нарциссическое расширение. Ребёнок воспринимается как продолжение родительского Я, как селф-объект, призванный поддерживать самооценку взрослого. Его успехи подтверждают родительскую состоятельность, а неудачи переживаются как личное унижение. И вот это продолжение родительского Я вместо английского, математики и программирования занимается какой-то ерундой. Мало того, что тратит драгоценное время, ещё и смеет иметь собственные желания. Мое любимое: "Участвует в мировых турнирах", "Освоил два языка", и вишенка: "Абсолютно доволен и даже не вспоминает про гаджет!" (Да! Да! У меня САМЫЙ ЛУЧШИЙ РЕБЕНОК! ИДЕАЛЬНЫЙ! А идеальные дети у кого? Конеееечно...) Ревность. Ребёнок предпочитает компьютер общению с родителем. Там ему интересно, там его ждут, там у него есть отношения, о которых взрослый почти ничего не знает. Для родителя, нуждающегося в постоянном подтверждении собственной значимости, это может переживаться как измена. Запрет становится попыткой вернуть себе объект любви. Ну то есть, мы ведем себя по отношению к планшету как любящая мамка к невестке, отгоняя ее от сыночки-корзиночки. Контроль сепарации. Гаджет становится инструментом автономии ребёнка. Через него можно общаться, выбирать, исследовать, иметь секреты. Родитель, которому трудно переносить отделение ребёнка, может воевать с телефоном, хотя на самом деле воюет с его взрослением. Здесь уместно вспомнить и лакановское желание Другого: ребёнку как будто не позволено желать чего-то за пределами родительского желания. Карательное Сверх-Я. Родитель сам не способен спокойно отдыхать. Стоит ему присесть с книжкой или включить сериал, как внутренний надзиратель требует заняться чем-нибудь полезным. Разумеется, ребёнку тоже не позволено то, чего взрослый не позволяет себе. Удовольствие подозрительно, безделье преступно. Родитель становится внешним представителем собственного сурового Сверх-Я. Проективная идентификация. Родитель не выносит собственного чувства беспомощности и бессознательно стремится поместить его в ребёнка. Он тревожно контролирует каждый его шаг, вмешивается, не позволяет справляться самостоятельно, а затем возмущается: «Ты же ничего без меня не можешь!» Ребёнок постепенно начинает чувствовать себя беспомощным, растерянным, неспособным принимать решения. Теперь родитель может бороться с собственной беспомощностью, переживая её как качество ребёнка. И чем беспомощнее становится ребёнок, тем более сильным и необходимым чувствует себя взрослый. Маниакальная защита. Иногда запрет становится способом не встречаться с депрессивными переживаниями. Например, с пониманием, что отношения с ребёнком давно испортились, что ему скучно дома, что родители не знают, как с ним разговаривать. Вместо печали возникает бурная деятельность: ограничения, наказания, новые правила, родительский контроль. В кляйнианской традиции маниакальные защиты позволяют отрицать зависимость, утрату и собственную уязвимость посредством контроля и всемогущества. Нарушение контейнирования. В терминах Биона родитель оказывается неспособен переработать собственную тревогу, связанную с ребёнком. Вместо того чтобы выдержать неопределённость, подумать о происходящем и придать переживаниям смысл, он избавляется от тревоги посредством действия. Запрет здесь заменяет мышление. Непереносимые бета-элементы не подвергаются альфа-преобразованию, а эвакуируются в отношения с ребёнком. Нарциссическая травма от неподчинения. Для некоторых родителей невыносимо даже не то, что ребёнок играет, а то, что он смеет спорить. Пока ребёнок послушен, запрет относительно мягкий. Но стоит ему сказать «не хочу», как начинается настоящая война. Теперь речь уже не о гаджете, а о восстановлении пошатнувшегося родительского величия. Отказ ребёнка переживается как нарциссическое оскорбление и вызывает нарциссическую ярость. Бессознательное желание наказать ребёнка за само его существование. Ребёнок отнимает время, деньги, свободу, сон, карьерные возможности. Признаться себе в раздражении или ненависти к любимому ребёнку бывает невозможно. Здесь можно вспомнить винникоттовскую тему ненависти в контрпереносе и амбивалентности материнских чувств. Запрет предоставляет социально приемлемый способ разрядить агрессию. Теперь ребёнок сам виноват, а наказание совершенно заслуженное. Конечно, иногда телефон действительно пора выключить (да-да, это тоже никто не прочитает из тех, кто захочет поспорить). И наличие запрета само по себе ничего не говорит о бессознательных мотивах родителя. Более того, способность устанавливать и выдерживать разумные ограничения тоже является важной частью родительской функции. Но мне кажется интересным задать себе два вопроса. Что я чувствую, когда ребёнок не подчиняется моему запрету? И что я чувствую, когда он счастлив, занят чем-то своим и совершенно во мне не нуждается? Ответы могут оказаться довольно неприятными вплоть до того, что я захочу сказать: "Чепуха ваш этот психоанализ! Извратили все!"