Александр Фокин USSResearch

Где я только не читал лекции, но вот дошла очередь и до Китай-города. 14 октября я окажусь в легендарном Место-месте — месте, которое знают многие, особенно если вы уже успели оценить проект «Клуб Клуб». Там пройдет читка пьесы Юлии Савиковской «Диэр Кейт», а после будет моя небольшая лекция и разговор со зрителями. Это история о встрече двух тринадцатилетних девочек в Петербурге 1993 года. Американка Кейт приезжает по школьному обмену и попадает в семью Юли в Купчино. Столкновение двух повседневных миров постепенно превращается в рассказ о взрослении, о дружбе и о поиске собственного образа в момент, когда все вокруг стремительно меняется. Мне особенно интересен тот материальный мир, который возникает в пьесе. Вещи здесь задают атмосферу времени и помогают точнее увидеть эпоху. Джинсы. Кроссовки. Пионерский галстук. Бабушкино платье. Американские конфеты. Фонарики. Кассетный плеер. Игра Sonic. Через эти предметы герои пытаются понять чужую жизнь и одновременно разобраться в своей. Поэтому после читки мы попробуем поговорить шире — о повседневности рубежа 1980–1990-х годов, о символической стоимости вещей, о памяти советского прошлого и о том, каким виделся Запад в позднесоветском и раннем постсоветском обществе. Формально мест уже нет. Но все мы знаем, как обычно бывает с регистрацией: кто-то в последний момент не доходит. Так что при желании вполне можно попробовать попасть на месте. 14 октября 19:30–21:30 Место-место, Китай-город ул. Покровка, 21-23/25 стр.4 Если вам интересны театр, история повседневности и вещи как язык эпохи — приходите.

В альтернативной реальности Владимир Ульянов оказывается в ссылке, где знакомится с Владимиром Богоразом. Они увлекаются этнографией и начинают изучать коренные народы Севера: Богораз исследует чукчей, а Ульянов — жителей Ямала

📚 Книжный магазин БукВышка, канал USSResearch и Издательский дом ВШЭ разыгрывают две книги доктора исторических наук, профессора НИУ ВШЭ Игоря Орлова "Коммунальная страна" и брендированные шопперы ВШЭ. 🎁 Книга про становление и развитие советского коммунального хозяйства между мировыми войнами. Становление ЖКХ как общегосударственной системы раскрыто в контекстах военного коммунизма, НЭПа и сталинской модернизации. История советского ЖКХ предстает в книге с двух сторон: как совокупность институтов и как взаимоотношения с ними городских жителей. Условия конкурса: 📍подпишитесь на каналы: БукВышка USSResearch Издательский дом ВШЭ 📍Нажмите кнопку «Участвовать» под постом. Итоги подведем вечером 13 октября, выбрав двух победителей случайным образом. 🎲 Желаем удачи! Призы можно будет забрать в БукВышке (Москва, Мясницкая,20). Участников: 0 Призовых мест: 2 Дата розыгрыша: 18:00, 13.09.2026 MSK (5 дней) Участников: 0 Призовых мест: 2 Дата розыгрыша: 18:00, 13.10.2026 MSK (5 дней)

Покажу вам красивое из Саратова. Если будем строить бимбо коммунизм, то символы будут в таком стиле

В продолжение темы про историографию ГУЛАГа хочу поднять вопрос, про который давно собирался написать, хотя думаю, что он вызовет определенную реакцию у части читателей. Одна из самых частых претензий к советскому режиму связана с ГУЛАГом и вообще системой репрессий. Дескать, как можно верить левым, если они обещали светлое будущее, а построили тюрьмы и лагеря. Сразу оговорюсь: я не собираюсь доказывать, что репрессий не было или что все они были оправданны и «по делу». Советские репрессии это факт, как и то, что от них пострадало множество невиновных людей. Но мне интересен другой вопрос: насколько вообще корректно рассматривать государственное насилие как специфически большевистское изобретение. Если посмотреть шире, картина быстро усложняется. В США Закон о переселении индейцев 1830 года привел к «Дороге слез», а в Калифорнии власти поддерживали вооруженные отряды, уничтожавшие коренное население. Французское завоевание Алжира сопровождалось выжженной землей и массовыми расправами. Во время англо-бурской войны британцы создали концентрационные лагеря для мирного населения, где погибли десятки тысяч людей. Почти одновременно американская армия на Филиппинах использовала лагеря, карательные операции и пытки. После Первой мировой этот репертуар никуда не исчез. В 1919 году британские войска расстреляли безоружную толпу в Амритсаре. В США рейды Палмера привели к тысячам арестов и депортациям. В Ирландии действовали Black and Tans. В 1927 году решение Верховного суда США по делу «Бак против Белла» легитимировало принудительную стерилизацию, а в Швеции подобные программы просуществовали до 1970-х. Во время Второй мировой около 120 тысяч американцев японского происхождения были интернированы, причем примерно две трети из них были гражданами США. В 1943 году Бенгалия пережила голод, унесший миллионы жизней. После войны Франция подавляла выступления в Сетифе и Гельме, затем на Мадагаскаре; Нидерланды вели колониальную войну в Индонезии. В 1950-е Британия отвечала на восстание мау-мау в Кении лагерями, пытками и принудительными переселениями, а Франция в Алжире широко применяла пытки и лагеря перегруппировки. В США в это же время действовала программа COINTELPRO против политических организаций и активистов. В 1970-е Британия вводила интернирование без суда в Северной Ирландии. К этому можно добавить канадские школы-интернаты для детей коренных народов и австралийские «украденные поколения». Иными словами, депортации, лагеря, принудительное переселение, стерилизация и политические репрессии были частью гораздо более широкого репертуара государства эпохи модерна. Отсюда, конечно, не следует, что советский опыт надо растворить в общем ряду или снять с него ответственность. Его специфика как раз и проявляется яснее в сравнении. Большевики соединили уже существовавшие инструменты принуждения с утопическим проектом переустройства общества, монополией партии на власть и слабостью внутренних ограничителей. Это позволило применять насилие в мирное время и против собственного населения в особенно систематической форме. Поэтому мне кажется важным различать две вещи. Советское массовое насилие не было уникальным по происхождению своих инструментов, но оказалось очень своеобразным по их сочетанию и масштабу. Сравнение здесь нужно не для оправдания, а для того, чтобы точнее понять, что именно в советском случае было общим для эпохи модерна, а что действительно составляло его особенность.

Новый курс — «Гражданская война в России: непростые ответы на простые вопросы»! О том, что такое гражданские войны, почему они начинаются, как заканчиваются и почему историки спорят, когда завершилась Гражданская война в России, в пяти лекциях рассказывает историк Борис Колоницкий: — Зачем вспоминать и говорить о гражданских войнах? — Когда началась и когда закончилась Гражданская война? — Кто выиграл в Гражданской войне? — Почему красные оказались сильнее? — Что происходило в Центральной Азии и на Дону? Слушайте курс бесплатно на нашем сайте и в приложении «Радио Arzamas». Также в «Журнале» доступны дополнительные материалы к курсу: 📖 Статья «7 секретов „Тихого Дона“» 🧩 Тест «Как хорошо вы помните „Тихий Дон“» 🧩 Тест «Кто вы из персонажей романа „Тихий Дон“» Курс подготовлен вместе с Театром Наций к премьере спектакля «Тихий Дон» (художественный руководитель постановки Моу Сэнь, режиссер Мурат Абулкатинов). 📫 Подписаться на Arzamas 📫 Telegram | ВКонтакте | Рассылка

История ГУЛАГа остается одной из самых болезненных тем советского прошлого, и здесь есть дополнительная сложность: это давно уже не только академический сюжет. ГУЛАГ постоянно присутствует в политических спорах, поэтому мне показалась особенно интересной статья Оксаны Ермолаевой Exploring the Soviet Gulag: Stages, Trajectories, and Methodologies of Research in Europe and the USA. Она посвящена тому, как менялось само изучение лагерной системы. Во время холодной войны советские архивы были закрыты, поэтому западные исследователи опирались прежде всего на воспоминания бывших заключенных и эмигрантов. Огромное влияние имели Солженицын и Шаламов. Отсюда и язык описания: террор, репрессии, тоталитаризм. ГУЛАГ в первую очередь понимался как концентрированное выражение советского государственного насилия. При этом единой западной школы не существовало. В Германии советские лагеря обсуждали на фоне опыта нацизма. Во Франции тема пересекалась со спорами вокруг коммунизма. В Испании большой интерес вызывали судьбы республиканцев, «детей войны» и бойцов Голубой дивизии, оказавшихся в СССР. Каждая историография входила в тему через собственную память.   После 1991 года все резко изменилось. Открылись архивы, и вместо общего вопроса о природе режима стало возможно смотреть, как именно работала система. Исследователи занялись лагерной администрацией, экономикой принудительного труда, спецпоселениями и депортациями. Тогда же начался, пожалуй, самый интересный сдвиг. ГУЛАГ перестал выглядеть одной огромной машиной, одинаково действовавшей от европейской части СССР до Колымы. Выяснилось, что разные лагерные комплексы могли жить по довольно разной логике, а локальные порядки иногда сильно расходились с инструкциями центра. Появилась история повседневности. Стали изучать семьи заключенных, болезни, религиозные практики, отношения между разными группами и способы выживания. Чем больше становилось источников, тем сложнее становился сам объект. Параллельно ГУЛАГ начали вписывать в более широкую историю XX века. Его стали сравнивать с другими системами принудительного труда, с колониальными практиками, с пенитенциарными системами разных стран и с китайским Laogai. В центре оказались уже вопросы модерности, империи и идеологии.   Примерно с начала 2020-х, по Ермолаевой, начинается новый этап. Меняется сам инструментарий историка: появляются большие базы данных, GIS-карты, цифровые реконструкции лагерей. Архивные документы соединяют с интервью, фотографиями местности и материальными следами лагерной инфраструктуры. Мне тут особенно нравится одна вещь. Такой подход позволяет увидеть людей, которые никогда не написали мемуаров и почти не оставили личных документов. Их иногда можно вернуть в историю через списки заключенных, маршруты перемещений и лагерную географию. Одновременно меняется и карта исследований. Все больше внимания получают Казахстан, Центральная Азия, Кавказ и Балтия. Отсюда приходит деколониальная оптика, хотя Ермолаева довольно справедливо предупреждает, что если все объяснять только через этничность, легко потерять другие различия внутри лагерного мира.   И еще после этой статьи особенно хорошо видно, насколько сильно изменилась сама история ГУЛАГа. Когда-то она была главным образом историей государственного насилия и репрессий. Теперь через нее исследуют историю конкретного региона, а через судьбу заключенного на гораздо более широкие процессы XX века.

Культурное воскресенье В Центре современного искусства AZART проходит интересная выставка «Они были разными. Скульптура Оттепели». Из Третьяковки привезли 43 скульптуры разного размера и стиля. С одной стороны, выставка небольшая — всего два зала, с другой стороны, почти про каждый экспонат есть подробный рассказ в бесплатном аудиогиде, плюс там еще и саундтрек к выставке. Поэтому закладывайте побольше времени на посещение. Хороший пример, показывающий уже не в живописи, а в скульптуре разнообразие советского художественного мира за пределами схемы «официальное/неофициальное».

Велик соблазн потратить месячную зарплату и ходить с такой брошью на работу и конференции, чтобы люди думали что я окончательно поехал кукухой

Это напрямую не связано с советской историей, которой я занимаюсь большую часть времени, однако сама дискуссия показалась мне довольно близкой, поскольку затрагивает вопрос, с которым историки сталкиваются постоянно: что сегодня считать добросовестным гуманитарным исследованием и где проходит граница между исследовательской позицией и заранее заданным ответом. В последние годы у меня всё чаще возникает ощущение, что гуманитарное знание переживает серьёзный кризис, причём российская ситуация здесь оказывается частью значительно более широкого процесса. 5 июня 2026 был опубликован Report on the State of Scholarship in the Humanities and the Humanistic Social Sciences. Диагноз в докладе предложен неприятный для гуманитариев: значительную часть нынешних проблем гуманитарные дисциплины создали себе сами. По мнению авторов, политические критерии в ряде областей начали вытеснять академические, а привычные требования к объективности и исследовательской строгости оказались под сомнением. Самая жёсткая оценка досталась антропологии, где авторы доклада увидели снижение исследовательских стандартов и нетерпимость к несогласию по политически чувствительным вопросам. В сентябре на страницах Anthropology News появился специальный выпуск Anthropology Defended, ставший ответом на этот доклад. Его редакторы Джефф Масковский и Эмили Метцнер собрали тексты антропологов, которые предложили другую трактовку происходящего. Первый их аргумент связан с эмпирикой. Исследования расы, гендера, империи или власти, которые критики часто воспринимают как следствие политизации дисциплины, имеют достаточно длинную интеллектуальную историю. Авторы напоминают Франца Боаса и Рут Бенедикт, показывая, что культурный релятивизм вырос из полевого исследования человеческого разнообразия. Встречаясь с обществами, устроенными иначе, антрополог обнаруживал ограниченность собственных представлений о естественном и универсальном. Мне здесь особенно интересен второй аргумент, связанный с объективностью. Авторы специального выпуска предлагают отказаться от фигуры исследователя, способного смотреть на мир из некоторой нейтральной точки, полностью освобождённой от собственных предпосылок. У любого исследователя есть вопросы, язык описания и интеллектуальная биография. Научная добросовестность в такой логике определяется способностью сделать эти предпосылки видимыми, последовательно работать с материалом и позволить ему менять первоначальные представления. Для историка это довольно узнаваемая ситуация. В архив мы тоже приходим с вопросами. Уже выбор фонда, документа или сюжета связан с определённым представлением о прошлом. Проблема возникает тогда, когда источник утрачивает способность что-либо изменить, поскольку исследователь заранее знает, какой ответ собирается получить. С этим связан и третий аргумент антропологов. Политическая или этическая вовлечённость сама по себе ещё ничего не говорит о качестве исследования. Она способна задавать вопросы и направлять внимание исследователя. Проверять приходится другое: каким образом построена аргументация, насколько внимательно исследователь работает с материалом, допускает ли альтернативные объяснения и готов ли отказаться от собственной первоначальной схемы, если источники ей противоречат. Мне кажется, именно здесь спор становится действительно интересным для историков. Можно довольно долго обсуждать политические предпочтения гуманитариев, однако гораздо продуктивнее вернуться к устройству самого исследования. Способен ли материал сопротивляться нашей концепции? Можно ли проследить путь от источника к выводу? Понимаем ли мы, где заканчивается интерпретация и начинается уверенность, которую источники уже не поддерживают?

Мне кажется, именно здесь спор становится действительно интересным для историков. Можно довольно долго обсуждать политические предпочтения гуманитариев, однако гораздо продуктивнее вернуться к устройству самого исследования. Способен ли материал сопротивляться нашей концепции? Можно ли проследить путь от источника к выводу? Понимаем ли мы, где заканчивается интерпретация и начинается уверенность, которую источники уже не поддерживают?

Это напрямую не связано с советской историей, которой я занимаюсь большую часть времени, однако сама дискуссия показалась мне довольно близкой, поскольку затрагивает вопрос, с которым историки сталкиваются постоянно: что сегодня считать добросовестным гуманитарным исследованием и где проходит граница между исследовательской позицией и заранее заданным ответом. В последние годы у меня всё чаще возникает ощущение, что гуманитарное знание переживает серьёзный кризис, причём российская ситуация здесь оказывается частью значительно более широкого процесса. Где-то сокращаются программы и кафедры, где-то от гуманитариев требуют всё более очевидного прикладного результата, одновременно внутри академической среды продолжается спор о политизации исследований, объективности и самих критериях научного качества. Летом 2026 года этот разговор получил довольно резкое продолжение. 5 июня был опубликован Report on the State of Scholarship in the Humanities and the Humanistic Social Sciences, подготовленный группой известных исследователей во главе с Полом Богоссяном. Среди авторов были Кваме Энтони Аппиа, Джозеф Хенрик, Кэтрин Флеминг, Шон Виленц и другие. Диагноз в докладе предложен неприятный для гуманитариев: значительную часть нынешних проблем гуманитарные дисциплины создали себе сами. По мнению авторов, политические критерии в ряде областей начали вытеснять академические, а привычные требования к объективности и исследовательской строгости оказались под сомнением. Самая жёсткая оценка досталась антропологии, где авторы доклада увидели снижение исследовательских стандартов и нетерпимость к несогласию по политически чувствительным вопросам. В сентябре на страницах Anthropology News появился специальный выпуск Anthropology Defended, ставший ответом на этот доклад. Его редакторы Джефф Масковский и Эмили Метцнер собрали тексты антропологов, которые предложили другую трактовку происходящего. Первый их аргумент связан с эмпирикой. Исследования расы, гендера, империи или власти, которые критики часто воспринимают как следствие политизации дисциплины, имеют достаточно длинную интеллектуальную историю. Авторы напоминают Франца Боаса и Рут Бенедикт, показывая, что культурный релятивизм вырос из полевого исследования человеческого разнообразия. Встречаясь с обществами, устроенными иначе, антрополог обнаруживал ограниченность собственных представлений о естественном и универсальном. Мне здесь особенно интересен второй аргумент, связанный с объективностью. Авторы специального выпуска предлагают отказаться от фигуры исследователя, способного смотреть на мир из некоторой нейтральной точки, полностью освобождённой от собственных предпосылок. У любого исследователя есть вопросы, язык описания и интеллектуальная биография. Научная добросовестность в такой логике определяется способностью сделать эти предпосылки видимыми, последовательно работать с материалом и позволить ему менять первоначальные представления. Для историка это довольно узнаваемая ситуация. В архив мы тоже приходим с вопросами. Уже выбор фонда, документа или сюжета связан с определённым представлением о прошлом. Проблема возникает тогда, когда источник утрачивает способность что-либо изменить, поскольку исследователь заранее знает, какой ответ собирается получить. С этим связан и третий аргумент антропологов. Политическая или этическая вовлечённость сама по себе ещё ничего не говорит о качестве исследования. Она способна задавать вопросы и направлять внимание исследователя. Проверять приходится другое: каким образом построена аргументация, насколько внимательно исследователь работает с материалом, допускает ли альтернативные объяснения и готов ли отказаться от собственной первоначальной схемы, если источники ей противоречат.

Мне кажется, именно здесь спор становится действительно интересным для историков. Можно довольно долго обсуждать политические предпочтения гуманитариев, однако гораздо продуктивнее вернуться к устройству самого исследования. Способен ли материал сопротивляться нашей концепции? Можно ли проследить путь от источника к выводу? Понимаем ли мы, где заканчивается интерпретация и начинается уверенность, которую источники уже не поддерживают?

Это напрямую не связано с советской историей, которой я занимаюсь большую часть времени, однако сама дискуссия показалась мне довольно близкой, поскольку затрагивает вопрос, с которым историки сталкиваются постоянно: что сегодня считать добросовестным гуманитарным исследованием и где проходит граница между исследовательской позицией и заранее заданным ответом. В последние годы у меня всё чаще возникает ощущение, что гуманитарное знание переживает серьёзный кризис, причём российская ситуация здесь оказывается частью значительно более широкого процесса. Где-то сокращаются программы и кафедры, где-то от гуманитариев требуют всё более очевидного прикладного результата, одновременно внутри академической среды продолжается спор о политизации исследований, объективности и самих критериях научного качества. Летом 2026 года этот разговор получил довольно резкое продолжение. 5 июня был опубликован Report on the State of Scholarship in the Humanities and the Humanistic Social Sciences, подготовленный группой известных исследователей во главе с Полом Богоссяном. Среди авторов были Кваме Энтони Аппиа, Джозеф Хенрик, Кэтрин Флеминг, Шон Виленц и другие. Диагноз в докладе предложен неприятный для гуманитариев: значительную часть нынешних проблем гуманитарные дисциплины создали себе сами. По мнению авторов, политические критерии в ряде областей начали вытеснять академические, а привычные требования к объективности и исследовательской строгости оказались под сомнением. Самая жёсткая оценка досталась антропологии, где авторы доклада увидели снижение исследовательских стандартов и нетерпимость к несогласию по политически чувствительным вопросам. В сентябре на страницах Anthropology News появился специальный выпуск Anthropology Defended, ставший ответом на этот доклад. Его редакторы Джефф Масковский и Эмили Метцнер собрали тексты антропологов, которые предложили другую трактовку происходящего. Первый их аргумент связан с эмпирикой. Исследования расы, гендера, империи или власти, которые критики часто воспринимают как следствие политизации дисциплины, имеют достаточно длинную интеллектуальную историю. Авторы напоминают Франца Боаса и Рут Бенедикт, показывая, что культурный релятивизм вырос из полевого исследования человеческого разнообразия. Встречаясь с обществами, устроенными иначе, антрополог обнаруживал ограниченность собственных представлений о естественном и универсальном. Мне здесь особенно интересен второй аргумент, связанный с объективностью. Авторы специального выпуска предлагают отказаться от фигуры исследователя, способного смотреть на мир из некоторой нейтральной точки, полностью освобождённой от собственных предпосылок. У любого исследователя есть вопросы, язык описания и интеллектуальная биография. Научная добросовестность в такой логике определяется способностью сделать эти предпосылки видимыми, последовательно работать с материалом и позволить ему менять первоначальные представления. Для историка это довольно узнаваемая ситуация. В архив мы тоже приходим с вопросами. Уже выбор фонда, документа или сюжета связан с определённым представлением о прошлом. Проблема возникает тогда, когда источник утрачивает способность что-либо изменить, поскольку исследователь заранее знает, какой ответ собирается получить. С этим связан и третий аргумент антропологов. Политическая или этическая вовлечённость сама по себе ещё ничего не говорит о качестве исследования. Она способна задавать вопросы и направлять внимание исследователя. Проверять приходится другое: каким образом построена аргументация, насколько внимательно исследователь работает с материалом, допускает ли альтернативные объяснения и готов ли отказаться от собственной первоначальной схемы, если источники ей противоречат.

В песне «Рыбари» группы «Мегаполис» из альбома «Утро» 1987 года есть такие строки:

«С кошельками, как с грузилами, грузины С ними стерляди из рыбомагазина Свежезамороченные... Вот Бай ферганский круглый свой живот Как арбуз, бодающий бахчу Вмял в невинность через нехочу На Калининском проспекте до зари Свои сети растянули рыбари».

Аллюзия тут, кажется, довольно прозрачная. На Калининский проспект ночью приезжают обеспеченные мужчины, которые могут найти себе компанию на вечер. Мне стало интересно, насколько эта сцена была придумана ради песни, и я полез смотреть, что вообще происходило тогда на Калининском проспекте. И тут обнаружился хороший почти синхронный источник. В ноябре 1986 года, примерно тогда же, когда «Мегаполис» записывал свой первый альбом, «Московский комсомолец» напечатал очерк Евгения Юрьевича Додолева «Белый танец» о московской проституции. Начинается он с ресторана «Арбат», находившегося как раз на Калининском проспекте. Додолев даже специально уточняет его положение: «у устья Калининского проспекта». Дальше появляется женщина под измененной фамилией Лиза Тамарина, которая приходит туда искать клиентов и зарабатывать валюту. Так что песенная география, похоже, была вполне узнаваемой для московского слушателя середины 1980-х. Сам ресторан «Арбат» находился по адресу Калининский проспект, 21. Это вообще было довольно особенное пространство Москвы. На проспекте располагались союзные учреждения и крупные магазины, рядом находились престижные рестораны и гостиницы, куда приезжали иностранцы. Днем все это выглядело как витрина столичной советской жизни, а вечером возникала уже другая Москва, где особенно хорошо чувствовались деньги, дефицит, связи и различия в доступе к благам. Из очерка Додолева видно, что вокруг ресторанов и гостиниц существовала достаточно устойчивая инфраструктура. Знакомство начиналось в ресторане, потом появлялся таксист, дальше могла понадобиться квартира или гостиница. В тексте возникают «Националь» и «Интурист», около которых ночью тоже шла своя жизнь. После этого «Рыбари» слушаются немного иначе. За довольно гротескной картинкой с грузинами, стерлядями и ферганским баем проступает вполне конкретная городская реальность. Мне вообще нравятся такие случаи, когда песню начинаешь проверять как исторический источник и вдруг находишь рядом газетный текст того же времени, описывающий практически ту же сцену.

Есть в советской истории любопытная традиция: когда руководство начинало всерьез задумываться о модернизации страны, дорога почему-то довольно быстро приводила не просто в Америку, но прямиком на ферму. В 1959 году Никита Сергеевич Хрущев отправился в знаменитую поездку по Соединенным Штатам, причем одним из самых ярких эпизодов стало посещение фермы Росуэлла Гарста в Айове. Хрущева интересовало американское сельское хозяйство, которое одновременно раздражало его своим превосходством и притягивало возможностью что-то заимствовать. Отсюда весь известный сюжет с кукурузой, хотя сам разговор был, конечно, гораздо шире и касался производительности сельского хозяйства вообще. Проходит двадцать четыре года, и в мае 1983 года в Канаду приезжает Михаил Сергеевич Горбачев, тогда еще сравнительно молодой член Политбюро и секретарь ЦК КПСС, отвечавший за сельское хозяйство. Советская аграрная проблема за прошедшие десятилетия никуда не исчезла, поэтому Горбачев снова внимательно смотрит на западную ферму, пытаясь понять, почему там хозяйство работает иначе. Особенно интересным оказался вечер 19 мая, когда Михаил Сергеевич Горбачев оказался в доме канадского министра сельского хозяйства Юджина Уилана в Амхерстбурге. Пока хозяин задерживался, Горбачев вместе с советским послом Александром Николаевичем Яковлевым ушел прогуляться по участку, и там между ними состоялся долгий разговор о положении Советского Союза. Позднее Александр Николаевич Яковлев вспоминал эту прогулку почти как момент рождения перестройки, утверждая, что именно тогда они с Горбачевым проговорили значительную часть будущих реформ. Я бы относился к такой формуле осторожно, потому что воспоминания вообще любят назначать точную дату большим историческим процессам. Но сама сцена слишком хороша: будущие архитекторы перестройки идут по канадскому заднему двору и обсуждают, почему советская система больше не работает так, как должна. Получается интересная историческая рифма. Никита Сергеевич Хрущев в 1959 году смотрит на ферму Росуэлла Гарста и думает, чему СССР может научиться у американского сельского хозяйства. Михаил Сергеевич Горбачев в 1983 году снова оказывается на западной ферме, однако теперь вопрос постепенно выходит далеко за пределы производства молока или урожайности. В обоих случаях сельское хозяйство становилось своеобразной диагностикой всей советской системы. Через ферму было особенно хорошо видно, что технологии можно купить, отдельные приемы можно перенять, но эффективность хозяйства упирается уже в устройство самой экономики.

⚡️Некрасовка х Новое литературное обозрение Начинаем наш большой проект с «Новым литературным обозрением», ура! На первом этаже главного здания Некрасовки вы найдёте все главные новинки издательства этой осени, на втором — подборку из сотни самых любопытных (и успевших стать редкостями!) книг, а в нашей афише — новый лекторий «Культура повседневности». Вместе с авторами, издателями, редакторами и другими экспертами гуманитарных наук мы будем встречаться каждую среду и говорить об истории цвета, русской кухни и книгоиздания, о советском автопроме, вязании и других аспектах культуры повседневности вокруг новинок и главных хитов издательства. В программе на октябрь: 🌟 авторская презентация книги историка Ольги Сюткиной «Рождение русской кухни» / 7 октября, 19:30 🌟 дискуссия вокруг книги «Сделано в СССР»: историк и редактор Александр Фокин, культуролог и писательница Ирина Глущенко, историк и антрополог Елена Малая / 14 октября, 19:30 🌟лекция Ирины Прохоровой о книге Роберта Дарнтона «Издатели и пираты» / 21 октября, 19:30 🌟 разговор вокруг серии «История цвета» Мишеля Пастуро в новом оформлении: культуролог и филолог Людмила Алябьева, историк моды и филолог Ольга Вайнштейн / 28 октября, 19:30 Полная программа и регистрация. Полный список книг из подборки на втором этаже. До встречи!

В этом году исследования советского искусства куда-то сдвинулись, тк стала прямо много обсуждаться роль символистов в модернизме. Делается ещё масса книг, которые скоро выйдут. Надо сказать, за этой работой пристально следят музеи. Напр., после выставки "Волга, Москва, Нева" Максим Буров, который читал у нас лекцию, сделал для Армянского музея в Москве реально новое исследование про позднего Сарьяна. Завтра, 1 октября, Максим прочтёт ещё более интересную авторскую лекцию о синтезе искусств в Армении, о том, как Ереван стал столицей символистской архитектуры. Таманян — модернист и неоклассик, человек, который создал облик Армении XX века. На что опирается эта форма? Как соотносятся армянская архитектура I тысячелетия н. э. и европейский Ренессанс? Что представляет собой высокий поэтический синтез, предложенный Таманяном для Еревана, и как он связан с мировоззрением символистов? Лекция коснётся вопросов советского и мирового монументального искусства ХХ века, рекомендую всем, вход свободный по регистрации 1 окт, Армянский музей в Москве 19.00

Увидел, что вышла The Routledge History of Communism под редакцией Мелиссы Файнберг и Лизы Киршенбаум. Стоит 252 евро, и это уже со скидкой, так что цена в духе совсем не коммунистическом. Зато оглавление читается как хороший индикатор того, чем сейчас живёт англоязычное поле. Тридцать одна глава. Много про гендер, идентичность, расу, детство, эмоции, память и ностальгию, есть даже глава про Анну Герман. Политэкономии заметно меньше: индустриализация, коллективизация, урбанизация, глава про маркетизацию, и всё. Да и они в основном поданы через социальную историю, а не через институты планирования, снабжение, ценообразование. Книга при этом явно задумана как глобальная (Китай, Куба, Африка, Корея, Балканы), а сетевую и транснациональную оптику проще строить на практиках и идентичностях, чем на плановой экономике. Мне стало интересно, как выглядела бы такая книга, если бы её писали в России. Подозреваю, что картина была бы примерно обратной: много политики, экономики и государственного устройства, а гендер, раса, антиколониальность и эмоции оказались бы на периферии или вовсе выпали. Строго зеркальной она, конечно, не была бы. Постсоветская социальная история тоже не самая сильная сторона, так что это скорее разные слепые зоны, чем две противоположные крайности. Получается сказка про Машу и трёх медведей: эта каша слишком дискурсивная, та слишком политэкономическая. Но золотая середина тут вряд ли достигается простым смешением.

Тут для учебного процесса снова обратился к «Москве и москвичам» Владимира Алексеевича Гиляровского и поймал себя на мысли, что эту книгу интересно читать не только как воспоминание о дореволюционной Москве, но и как текст, который продолжал жить уже внутри советской эпохи. Первое издание вышло в 1926 году, после чего Владимир Алексеевич Гиляровский продолжал книгу дополнять и перерабатывать. При этом общая историческая рамка вполне соответствовала новому времени: старая Москва показана как пространство социальных язв, с которыми дореволюционная власть справиться не могла, тогда как советская власть приходит и начинает наводить порядок. Особенно хорошо эта логика заметна в рассказе о Хитровке, где Моссовет вместе с милицией буквально за короткое время уничтожает то, что десятилетиями казалось неискоренимым. Но дальше начинаются любопытные эффекты, которые автор, возможно, вовсе не планировал. Вот Гиляровский описывает Охотный ряд дореволюционной Москвы.

Впереди лавок, на площади, вдоль широкого тротуара, стояли переносные палатки и толпились торговцы с корзинами и мешками, наполненными всевозможными продуктами. Ходили охотники, обвешанные утками, тетерками, зайцами. У баб из корзин торчали головы кур и цыплят, в мешках визжали поросята, которых продавцы, вынимая из мешка, чтобы показать покупателю, непременно поднимали над головой, держа за связанные задние ноги. На мостовой перед палатками сновали пирожники, блинники, торговцы гречневиками, жаренными на постном масле. Сбитенщики разливали, по копейке за стакан, горячий сбитень — любимый тогда медовый напиток, согревавший извозчиков и служащих, замерзавших в холодных лавках. Летом сбитенщиков сменяли торговцы квасами, и самый любимый из них был грушевый, из вареных груш, которые в моченом виде лежали для продажи пирамидами на лотках, а квас черпали из ведра кружками.

А затем начинаются трактиры, и здесь гастрономическая Москва уже превращается в отдельную вселенную.

Меню его было таково: порция холодной белуги или осетрины с хреном, икра, две тарелки ракового супа, селянки рыбной или селянки из почек с двумя расстегаями, а потом жареный поросенок, телятина или рыбное, смотря по сезону. Летом обязательно ботвинья с осетриной, белорыбицей и сухим тертым балыком. Затем на третье блюдо неизменно сковорода гурьевской каши. Иногда позволял себе отступление, заменяя расстегаи байдаковским пирогом — огромной кулебякой с начинкой в двенадцать ярусов, где было все, начиная от слоя налимьей печенки и кончая слоем костяных мозгов в черном масле. При этом пил красное и белое вино, а подремав с полчаса, уезжал домой спать, чтобы с восьми вечера быть в Купеческом клубе, есть целый вечер по особому заказу уже с большой компанией и выпить шампанского. Заказывал в клубе он всегда сам, и никто из компанейцев ему не противоречил.

Тут и в 2026 году слюни текут, а что было в условном 1931 году у читателей интересно было бы узнать.