USSResearch

Золотые зубы. Не только медицински оправданная вещь, но и статусная - маркер зажиточности. И ходовая валюта в трудные времена. Чуковский пересказывал эпизод из 1921 про измученную голодом городскую девицу, которая принесла в деревню мануфактуру и деньги, чтобы достать съестного:

«Деньги? — сказала ей баба. — Поди-ка сюда. Сунь руку. Сунь, не бойся. Глубже, до дна... Вся кадка у меня ими набита. И каждый день муж играет в очко — и выигрывает тысяч 100—150». Барышня в отчаянии, но улыбнулась. Баба заметила у нее золотой зуб сбоку. «Что это у тебя такое?» — «Зуб». — «Золотой? Что ж ты его сбоку спрятала? Выставила бы наперед. Вот ты зуб бы мне оставила. Оставь». Барышня взяла вилку и отковыряла зуб. Баба сказала: «Ступай вниз, набери картошки сколько хошь, сколько поднимешь». Та навалила столько, что не поднять. Баба равнодушно: «Ну отсыпь».

Интересно, как раннесоветская демонстративно-статусная семантика золотых зубов отчасти перекликается с аналогичной эстетикой показного богатства в хип-хоп культуре — золотыми накладками-гриллзами и инкрустацией зубов. #1940е _ 📸 Еще старые фото и костюмные истории в канале Человек. Время. Костюм 🦔 Ссылка, чтоб поделиться постом: t.me/clothes_matter/112

Когда мы делали презентации книги «Сделано в СССР», я несколько раз возвращался к одному вопросу: почему советское снова кажется привлекательным? Не только как предмет разговора для историков. Скорее как вещный стиль, домашняя память и набор образов, которые люди вдруг начинают возвращать в свою повседневность. Для людей моего поколения и старше первое объяснение лежит рядом. Это ностальгия. Советская люстра или старое кресло легко возвращают в детство, а детство в памяти часто оказывается теплее самой реальности, в которой оно проходило. Хотя здесь сразу нужна оговорка: у многих опыт жизни в СССР вызывает не нежность, а прямое отторжение. Поэтому одной ностальгией этот сюжет не объяснить. Мне гораздо интереснее другой случай. Почему советское притягивает тех, кто в СССР уже не жил? Здесь, кажется, расходятся две линии. Одна политическая; другая эстетическая. С политической все более или менее понятно. Для части левой аудитории СССР остается доказательством того, что социалистический проект мог существовать не в виде кружка или короткого восстания, а в масштабе большой страны. Примерно так же Парижская коммуна когда-то работала для революционеров: как знак того, что другой порядок хотя бы на мгновение становился исторической реальностью. К тому же советский проект оставил после себя готовый политический язык и он легко узнается в плакате или лозунге. В ситуации, когда у сегодняшней левой политики мало сильных и общепонятных фигур, возвращение к Ленину или Троцкому выглядит почти естественным жестом. Это не значит, что такой подход всегда продуктивен, но его логика понятна. Для меня интереснее эстетическая линия. Я бы назвал ее одомашниванием советского. Человек может повесить дома советский плакат и вовсе не разделять то, что на нем написано. Плакат становится уже не призывом, а предметом, который можно встроить в собственную комнату. С советской мебелью происходит похожая история. Старый сервант или кресло перестают быть просто следами бедного быта. Их чинят, перетягивают и ставят в новую квартиру. Получается странный эффект: вещь из прошлого не требует возвращения в прошлое, но помогает сделать настоящее немного устойчивее. Почему именно советское так легко приручается? Думаю, потому что оно ближе, чем Российская империя. Имперский стиль чаще выглядит музейно и требует дистанции. Советское еще живет в семейных рассказах, в старых фотографиях и в опыте квартир, где многие из нас бывали уже после распада СССР. Даже если человек родился позже, у него все равно есть короткая дорожка к этому миру через домашнюю память. Есть еще один важный момент. Позднесоветское часто воспринимается как пространство предсказуемости. Можно было вообразить свою жизнь на долгий срок: сначала учеба, затем работа, потом квартира и отпуск по понятному календарю. Сейчас сама возможность такой траектории кажется почти фантастической. Мы живем в реальности, которая слишком часто меняет правила. Планы быстро устаревают. Воспоминания недавних лет иногда выглядят так, будто принадлежат другой жизни. Поэтому советская эстетика может работать как якорь. Не как политическая программа и не как желание восстановить СССР, а как попытка вернуть в повседневность ощущение устойчивой формы.

Сейчас во всех универах России идет приемная кампания и абитуриенты выбирают будущую профессию. А вот, что могло быть в Советской России. Мой фаворит - работник земли и леса

В последнее время я все больше занимаюсь контактами СССР с внешним миром после смерти Сталина. И чем дальше погружаешься в эту тему, тем яснее видно: самые интересные сюжеты часто находятся не на уровне встреч Хрущева с западными лидерами, а в куда менее парадных историях. Гастроли, выставки, поездки, гостиницы, переводчики, случайные разговоры, взаимное любопытство. Именно там холодная война перестает быть схемой из учебника и становится человеческой ситуацией. Хороший пример - книга Дениса Захарова «Капоте в СССР». Она посвящена поездке Трумена Капоте в Советский Союз вместе с афроамериканской труппой оперы «Порги и Бесс». Из этого путешествия появился репортаж «Музы слышны», один из важных текстов для истории американской документальной прозы. Но Захаров показывает, что сама поездка была не менее интересна, чем написанный по ее итогам текст. Автор двенадцать лет работал в российских и американских архивах, искал семьи участников гастролей, сопоставлял дневники, письма, донесения и воспоминания. В результате получилась не совсем обычная историческая книга. Скорее документальная проза об эпохе, в которой факты не задавлены аппаратом ссылок, а собраны в живой сюжет. И это очень удачный ход. Потому что история Капоте в СССР важна не только для тех, кто любит Капоте. Она показывает, как после 1953 года Советский Союз осторожно открывался миру, а мир пробовал смотреть на СССР не только через страх и пропаганду. «Капоте в СССР» хорошо читать как книгу о литературе, холодной войне и культурном контакте. Не большом политическом, а человеческом: с недоразумениями, симпатиями, осторожностью и внезапными сближениями. P. S. Отдельно считаю, что Александр Демьяненко мог бы идеально сыграть Трумена Капоте в советской экранизации этой поездки.

Интересное предложение поступило в газету "Неделя" в 1975 году - надувные резиновые манекены стандартной фигуры. Как вы думаете облегчил бы труд советских женщин такое изделие?

Умер Сергей Шолохов. Большинство его помнят как собеседник Сергея Курехена в "Ленин-гриб", но в целом Пятое колесо было культовой передачей и важной частью той эпохи. А потом Тихий дом было таким окном в большое кино, особенно в эпоху когда не было стрмингом и торрентов

За последние несколько лет вышло несколько заметных книг о социальной истории советской медицины. Можно вспомнить монографию «История медицины в России: этика и политика» Ольги Нагорных, Никиты Пивоварова, Виталия Тихонова и Натальи Шок, книгу Сергея Затравкина и Елены Вишленковой «“Клубы” и “гетто” советского здравоохранения», а также «Вспышку. Неизвестную историю ВИЧ в СССР» Ирины Ролдугиной и Катерины Сувериной. Недавно к этому ряду добавилась книга Сергея Мохова «Псевдоним смерти. История советской онкологии». Сергей в свое время громко заявил о себе в российском гуманитарном поле исследованиями смерти и похоронного дела, а его книги из цикла «Археология русской смерти» стали заметными событиями уже не только для специалистов. Я прочитал книгу о советской онкологии и могу сказать: это хорошее и действительно важное чтение. Не только для тех, кто занимается историей медицины, но и для всех, кому интересно, как работал советский проект в его самых чувствительных зонах: болезнь, тело, страх, государственная забота, медицинская власть, границы человеческой жизни. Первое, что кажется мне сильным, это сама постановка сюжета. Часто интересные темы по советской истории сначала появляются в англоязычной исследовательской оптике, а потом уже возвращаются к нам через перевод, пересказ или полемику. Здесь ситуация другая. Мохов берет сюжет, который раньше не был собран в цельную историю, и показывает, что советская онкология может быть не узкой медицинской темой, а большим разговором о государстве, науке и обществе. Второй сильный ход книги, соединение условного идеализма и материализма. Автор пишет не только о медицине как естественно-научной сфере, где есть опухоль, диагноз, операция, препарат, протокол. Он показывает, как идеология, философские установки и советский вариант марксизма влияли на медицинское знание. Советская медицина не существовала в стерильной лаборатории, отделенной от представлений о человеке, труде, пользе, норме и будущем. При этом книга не превращает советскую онкологию в простую историю провала. Это тоже принципиально. Мохов показывает, что ранняя советская медицинская система смогла решить многие задачи и в отдельных направлениях действительно выходила на высокий уровень. Но затем социальная, демографическая и научная ситуация изменилась, а сама система все хуже справлялась с новым типом вызовов. Отдельно ценно, что Мохов аккуратно разбирает устойчивые представления о советской онкологии. Например, привычные суждения об отсутствии обезболивания или паллиативной помощи оказываются более сложными, чем кажется в популярной памяти. Это не означает, что проблем не было. Но хорошая историческая работа как раз и нужна для того, чтобы заменить готовую эмоцию анализом. Чего мне немного не хватило, так это более цельной истории самих пациентов и их семей. Они появляются в книге через отдельные фрагменты дневников и свидетельств, но не складываются в самостоятельную картину. Впрочем, здесь Мохов честно обозначает ограниченность источников. История болезни часто оставляет документы врачей и учреждений, но гораздо хуже сохраняет голос человека, который проходит через диагноз, лечение, страх и ожидание. Еще я бы с большим интересом прочитал отдельное исследование о народном дискурсе вокруг рака и онкологии. Как люди представляли себе эту болезнь? Какими словами ее называли? Какие объяснения придумывали? Какие домашние способы лечения, страхи, слухи и медицинские легенды ходили вокруг нее? Это был бы уже разговор о народном медицинском фольклоре, и, конечно, здесь тоже сразу возникает вопрос об источниках. Но кажется, что такой материал можно искать. Тема тяжелая. Думаю, почти у каждого есть свой не самый приятный опыт столкновения с онкологией, напрямую или через близких. Тем ценнее книга, которая не эксплуатирует страх, а превращает его в предмет исторического анализа. «Псевдоним смерти» заслуживает прочтения и обсуждения.

Советский турист должен быть чистым и аккуратным человеком и своим внешним видом демонстрировать высокую бытовую культуру

Давно хотел написать об этом, но все откладывал. Недавно снова увидел пост о советской индустриализации в духе: никакого советского достижения не было, заводы в 1930-е годы построили американцы, а СССР просто воспользовался чужими технологиями. Сразу оговорюсь: я не собираюсь защищать Сталина. Цена индустриализации была огромной. Меня в данном случае раздражает другое: слабость самого аргумента. Фраза «заводы построили американцы» выглядит разоблачительно только в том случае, если представить, будто советская власть скрывала сам факт заимствований. Но это не так. Ленин, Сталин и другие советские руководители вполне открыто говорили, что у капиталистов надо учиться. Не потому что капитализм прекрасен, а потому что у него есть техника, организация производства, инженерная школа, промышленная дисциплина. Отказываться от этого опыта было бы странно. Логика была иной: взять лучшее, перевести на язык советской системы и заставить работать на собственный проект. В 1930-е годы в советской печати писали об иностранных специалистах, об американских инженерах, о рабочих, которые приезжали в СССР. Их присутствие не было тайной комнатой индустриализации. Скорее наоборот: оно входило в публичный язык эпохи. Смотрите, говорила советская пропаганда, мы берем мировую технику и строим на ее основе социалистическую промышленность. Дальше начинается более важный вопрос. Заимствование не равно зависимости. Советские специалисты действительно учились у американцев и европейцев, работали рядом с ними на стройках первой пятилетки, перенимали проектные решения, технологии, способы организации труда. Но уже довольно быстро этот опыт стал воспроизводиться внутри страны. Появились инженеры, архитекторы, проектировщики, управленцы, которые не просто копировали чужие схемы, а создавали собственную промышленную среду. Самая жесткая проверка пришлась на войну. В годы Великой Отечественной нельзя было спокойно вызвать нужного американского консультанта и попросить его наладить производство. Заводы эвакуировали, запускали, перестраивали под фронт. Делали это уже советские кадры. Конечно, они опирались на опыт 1930-х годов, в том числе заимствованный. Но отсюда не следует, что советская индустрия была только внешней сборкой из чужих деталей. Это примерно как сказать, что русская иконопись сводится к плохой копии византийских образцов. Влияние есть. Но исторический процесс к нему не сводится. Форсированная модернизация почти всегда начинается с копирования. Россия XIX века строила железные дороги и предприятия при участии иностранных инженеров. Первую железную дорогу тоже не вывели из чистого национального духа. Даже красный Кремль в Москве строили итальянские мастера, и это почему-то не мешает ему быть одним из главных символов русской государственности. Япония заимствовала. Китай заимствовал. Любая догоняющая модернизация сначала берет готовые образцы, а затем пытается вырастить из них собственную систему. Поэтому странно превращать участие иностранных специалистов в аргумент против советской индустриализации. В годы Великой депрессии советское руководство сумело найти средства, пригласить сильных инженеров, купить оборудование, получить проекты и построить промышленную базу. Можно спорить о методах и цене, но сама способность использовать мировой кризис для собственного промышленного рывка была не слабостью, а политическим расчетом. Если человек приглашает хорошего архитектора и опытную бригаду, чтобы построить дом, это не доказывает его ничтожество. Скорее видно другое: он понимает, что хороший дом не строится одной гордостью и голыми руками. Вопрос в том, кто потом владеет этим домом и на кого он работает. В 1930-е годы иностранные специалисты приехали, построили, обучили, запустили. Затем значительная часть этой промышленности осталась внутри советской экономики и работала на нее. Это важное отличие от ситуации, когда иностранная компания строит завод прежде всего для собственной прибыли: рабочие места есть, налоги есть, но ключевой доход уходит наружу. Сам факт присутствия американских и европейских инженеров ничего не отменяет в истории сове

⚡️ Соцсоревнование между бабушкой и внуком — вот такой интересный договор встретили в музейной коллекции.

«Володя обязуется: 1 - Немедленно вставать с постели, как только проснется, делать гимнастику, обтирать тело комнатной водой, чистить зубы и очень чисто умываться. 2 - Читать каждый день утром не менее 10 страниц. 3 - Иметь по дисциплине в школе всегда отлично. 4 - Держать в порядке все тетради и книги. 5 - Слушаться маму. 6 - Писать бабушке 4 письма в месяц. Бабушка обязуется: 1 - Целиком выполнять первый Володин пункт. 2 - Каждый день гулять не менее ½ часа. 3 - Каждый раз во время приезда в Москву водить Володю в кино. 4 - Безусловно выполнять приказы доктора. 5 - К I мая приготовить Володе красивый плакат. 6 - Когда высокая t°, оставаться дома».

  А вы заключали подобные документы с родственниками?   🤩Договор о соцсоревновании между Володей Казанским и его бабушкой Г. И. Окуловой (российская революционерка и советский партийный деятель). СССР, Москва, 1935 г.

Открытие дня До этого момента, самое необычное фото Никиты Хрущева, для меня, фото сделанное во время его визита в США где он поехал в Голливуд и встерчался в том числе и с известными актерами. И вот известно фото где он стоит рядом с Ширли Маклейн и она показывает ему элементы канкана. Но сегодня вот узнал, что есть фото Хрущева и Harlem Globetrotters (а среди них и Уилт Чемберлен). Это очень странный кроссовер

Иногда у меня бывают странные идеи, вот сегодня подумал, что можно было бы сделать советскую версию игры Марио, где вместо итальянского водопроводчика был бы советский сантехник Афоня

Марксизм трудно представить без деколонизационного обещания. Уже в XIX веке он предложил язык, который позволял говорить о национальном угнетении не как о досадном отклонении от европейской нормы, а как о части мирового порядка. Свобода Ирландии для Маркса была условием освобождения английских рабочих. Колониализм он видел не в качестве побочного явления капитализма, а как одну из его исторических опор. В XX веке эта линия стала важной частью советского проекта. Право народов на самоопределение, антиимпериалистическая риторика, поддержка движений в колониальном мире: всё это сделало марксизм одним из самых влиятельных языков деколонизации. Конечно, политическая практика часто расходилась с обещанием. Равноправие республик далеко не всегда означало равноправие в реальных отношениях с Москвой. Но сама идея освобождения народов от имперской зависимости долго звучала именно из левого политического словаря. Парадокс в том, что сегодня в европоцентризме всё чаще обвиняют самого Маркса. Эта критика понятна. Если читать некоторые ранние тексты буквально, можно увидеть довольно жёсткую схему: колониальное общество должно пройти через капиталистическое развитие, создать фабрики, сформировать пролетариат и только после этого получить шанс на социализм. Получается, что путь к освобождению требует сначала стать подобием Англии или Германии. Для деколониальной теории такая универсальная модель выглядит подозрительно. Новая статья Аны Сесилии Динерштейн предлагает посмотреть на Маркса внимательнее. Её аргумент строится вокруг поздних текстов. В 1870-е годы Маркс всё чаще размышляет о России, Индии и Китае. Он изучает общинную собственность. Он возвращается к вопросу о рабстве. Его особенно занимает возможность исторического движения, которое не обязано повторять западноевропейский маршрут. Самый известный пример здесь, конечно, письмо Вере Засулич. Отвечая на вопрос о русской общине, Маркс прямо оговаривал: историческая необходимость капиталистического пути относится к странам Западной Европы. Русская община при определённых условиях могла стать точкой опоры для иного перехода к социализму. Это важная поправка к привычному образу Маркса как философа единой лестницы прогресса. Динерштейн показывает, что и революционный субъект у позднего Маркса выглядит иначе. Речь идёт уже не о фабричном рабочем из европейского города как о единственном носителе будущего. Критика капитализма охватывает гораздо более широкую реальность. В ней есть колониальный народ. Есть человек, лишённый земли. Есть рабский труд. Есть формы общинной жизни, которые капитал стремится подчинить себе или уничтожить. Отсюда возникает и её спор с популярным понятием плюриверсальности. Оно хорошо передаёт мысль о множестве культурных миров, которые не обязаны подчиняться одной западной норме. Но одного признания различий мало. Капитал умеет приспосабливать их к собственной логике. Он превращает очень разные формы жизни в части единого процесса накопления. Поэтому Динерштейн обращается к Эрнсту Блоху и его идее multiversum: история состоит из несинхронных времён, которые капитал пытается временно свести к общему ритму. Смысл статьи в том, что деколониальная критика Маркса не должна заканчиваться отказом от Маркса. Без разговора о деньгах, стоимости и накоплении критика колониализма рискует остаться разговором о культуре и знаниях. А ведь колониальное насилие всегда было ещё и способом устроить хозяйственный мир так, чтобы жизнь людей подчинялась движению капитала.

Робинзон Крузо кажется одним из самым бесспорным героем детской литературы. Человек попадает на остров и обживает его. Он не сдаётся. Строит жилище. Выращивает хлеб. Делает себе лодку. Так возникает почти образцовая история о том, как разум и труд побеждают обстоятельства. Либеральная мысль увидела в Робинзоне человека в естественном состоянии. Он свободен. Он рассчитывает свои силы. Он создаёт вещи собственными руками и распоряжается результатом своего труда. Отсюда легко вывести удобную картину: собственность возникает почти сама собой, когда человек начинает разумно хозяйствовать. Маркс называл такую схему робинзонадой. Его спор шёл не с романом Дефо, а с экономистами, которые превращали героя островной истории в начало человеческого общества. Робинзон у них становился доказательством того, что рынок вырастает из природы человека. В «Капитале» Маркс использует тот же образ иначе. На острове Робинзон трудится и ведёт счёт времени. Он знает, сколько сил потребовала лодка. Он понимает, какой урожай сможет собрать. Но капитализма на острове ещё нет. Хлеб Робинзона не становится товаром, потому что ему некому его продавать. Его труд не превращается в стоимость, потому что здесь нет рынка, на котором труд одного человека соотносится с трудом другого. Это важный поворот. Капитализм для Маркса начинается не там, где люди работают и считают результат своих усилий. Он начинается там, где деньги получают власть над жизнью. Человек вынужден продавать свою способность к труду, чтобы прожить. Созданная им вещь уходит в чужое распоряжение. Рынок выглядит как нейтральная среда, хотя за ним стоят вполне определённые отношения власти. Поэтому Маркс и возражал против образа Робинзона как исходной точки истории. Свободный собственник не возник на пустом острове. Его произвела история английских огораживаний и колониального насилия. За фигурой самостоятельного человека скрывается мир, где одних лишили земли, а других превратили в рабочую силу. У Дефо эта скрытая история прорывается в самом сюжете. До кораблекрушения Робинзон был плантатором в Бразилии и участвовал в работорговле. На остров он приносит опыт колониального мира. Отсюда и его отношения с Пятницей. Робинзон спасает его, но сразу даёт ему новое имя и вводит в порядок, который сам же установил. В советской культуре этот узел заметно смягчили. Пересказ Корнея Чуковского сделал Робинзона частью детского канона. Фильм Станислава Говорухина закрепил другой образ. Робинзон Леонида Куравлёва прежде всего умелец. Он способен наладить жизнь из подручных вещей. Пятница воспринимается как друг и товарищ. Так колониальный хозяин постепенно превратился в советского рационализатора.

Если Бога нет, то кто подарил нам индийский фильм про Владимира Ленина? Шах и Мат, атеисты!

Культурное воскресенье Давайте вспомним забытых героев музыкальной сцены перестройки: группу «Среднерусская возвышенность». Хотя слово «группа» тут надо произносить осторожно. В прямом смысле это была не рок-группа, а арт-проект, который притворялся рок-группой. Московский концептуализм вышел на сцену. История началась в конце 1985 года, когда в Москву после службы в армии вернулся Свен Гундлах, бывший участник «Мухоморов». У художников появлялась публика, однако рок-музыканты собирали куда больше внимания. Значит, можно было попробовать не просто играть музыку, а разыграть сам механизм популярности. Так в 1986 году возникла «Среднерусская возвышенность», группа симуляционной музыки. Гундлах пел и писал песни. Никола Овчинников пел и играл на гитаре. Сергей Волков отвечал за ударные. Никита Алексеев, не владея инструментами, играл на саксофоне, «пельменях» и «электрогрушине»: самодельной конструкции с дверной пружиной и звукоснимателем. Потом состав расширялся. Появились Сергей Воронцов, Игорь «Сталкер» Вдовченко, Илья Грачев, Ирина Колесниченко, Сергей Ануфриев, Иосиф Бакштейн. Дмитрий Александрович Пригов читал стихи и кричал кикиморой. Уже по одному этому набору понятно: перед нами не привычный концерт, а перформанс, где музыкальная неумелость могла работать точнее профессионализма. У «Среднерусской возвышенности» была короткая жизнь: несколько выступлений в 1986-1988 годах и альбом «Четвертый сон Веры Павловны» 1988 года. Но для истории этого хватило.

Фото из секретных архивов

Вчера сходил на презентацию книги Александра Дуднева и Константина Гудкова «Москва на стройке. Полный каталог архитектуры. 1917-1941», вышедшей в издательстве «Гараж». Работа, конечно, впечатляющая уже на уровне самого замысла. Почти четыре года авторы провели в архивах, причем, как они сами рассказали, им повезло получить доступ к фондам, которые обычно для исследователей закрыты. Результатом стала фактически полная инвентаризация московских зданий почти за четверть века. Каталог включает более 6200 московских зданий и комплексов всех основных направлений архитектуры послереволюционного периода: авангарда, постконструктивизма и неоклассики. Под одной обложкой собраны и хрестоматийные постройки, и объекты, которые впервые вводятся в научный оборот. В книге есть система указателей по архитекторам, инженерам и художникам, это 1725 фамилий, по названиям застройщиков, 353 наименования, и по проектным организациям, их 223. Плюс подробный атлас и 178 иллюстраций, большинство из которых публикуется впервые. В итоге получился не просто красивый альбом, а полноценный исследовательский инструмент и одновременно удобный путеводитель по архитектурной Москве. Итоговый объем, как сказали авторы, составил 1200 страниц, и это уже буквально предел типографских возможностей: больше просто нельзя было физически отпечатать. Но, пожалуй, самое интересное в книге и в самой презентации было даже не количество собранного материала, а предложенная авторами оптика. Александр Дуднев и Константин Гудков предлагают сдвинуть внимание с привычного разговора о шедеврах, вроде дома Наркомфина или дома Обрабстроя, и с имен архитекторов первого ряда, к анализу социальной функции архитектуры. Это очень важный поворот, потому что он меняет сам масштаб разговора. Если смотреть не только на исключительные памятники, но и на массовую застройку, то история архитектуры начинает рассказывать уже не про несколько великих имен, а про устройство городской жизни. В этом смысле особенно показателен пример школ. Авторы обращают внимание на то, что в Москве с 1917 по 1941 год было построено более 300 типовых школьных зданий. По своему социальному эффекту это вполне сопоставимо со строительством метро, потому что именно такие здания создавали инфраструктурную базу для больших общественных преобразований. И при этом истории этих школ, как и имена их проектировщиков, почти никому не интересны именно потому, что они типовые. Та же логика работает и в отношении типового жилья, тех самых домов, которые в более грубом, но точном бытовом словаре обычно называли бараками. При таком титаническом объеме работы книгу все равно нельзя назвать финальной точкой. Скорее наоборот, она показывает, сколько еще остается сделать. Инвентаризация сама по себе не завершает исследование, а только создает возможность для следующего шага. И вот этот следующий шаг, кажется, действительно важен: перейти от поиска фамилий, дат и отдельных шедевров к пониманию контекста, функций и внутренней логики архитектурного процесса. Отдельно отмечу вопрос, который возник на презентации. Книга, конечно, прекрасна, книгу мы все любим, но в идеале такой массив данных должен существовать еще и в формате открытой базы. Только тогда с ним можно будет по-настоящему удобно работать, сопоставлять, искать, картографировать, строить новые исследовательские вопросы. Очень хочется надеяться, что Александр и Константин при поддержке «Гаража» смогут такую базу сделать и опубликовать. А пока можете просто купить книгу. И это как раз тот случай, когда покупаешь не только красивое и солидное издание, но и вещь, которая явно будет работать еще очень долго.

Увидел весьма оригинальную статью, которая соединяет сразу три вещи, обычно существующие в разных исследовательских комнатах: советское визуальное, советскую пропаганду и количественные методы. Речь идет о киножурнале «Новости дня». Это те самые короткие новостные выпуски, которые показывали в кинотеатрах перед фильмом. Для советского зрителя они были чем-то вроде визуальной версии официальной картины мира: вот завод, вот колхоз, вот делегация, вот дружественная страна, вот капитализм, который, конечно, загнивает, но почему-то все равно требует регулярного показа. Авторы статьи сделали любопытную вещь. Они взяли более 1700 выпусков «Новостей дня», в основном за 1954-1992 годы, и посмотрели, какие города там упоминаются. Получилось не просто посчитать названия на карте, а реконструировать советскую географию видимости: какие места экран любил, какие терпел, а какие почти не замечал. И тут начинается самое интересное. Понятно, что крупные города должны появляться чаще маленьких. Москва, Ленинград, Киев или Ташкент объективно заметнее районного центра. Но если просто размером населения все объяснялось бы, статья была бы скучной. На деле авторы показывают: советский экран ранжировал пространство куда тоньше. Город становился более заметным, если он был столицей союзной республики, стоял у Балтийского или Черного моря, находился рядом с крупной ГЭС или металлургическим производством. То есть экран любил не просто города, а города-символы: столицы дружбы народов, приморские витрины, большие стройки, сталь, бетон, энергию, масштаб. А вот угольные регионы, при всей их экономической значимости, оказывались менее видимыми. Это очень советский парадокс. Шахтер мог быть героем плаката, но сама угольная территория хуже работала как образ будущего. Плотина выглядит как победа над природой. Металлургический комбинат выглядит как индустриальная мощь. Шахта же слишком легко напоминает о тяжести, темноте и изнанке прогресса. Центральная Азия и Закавказье после учета статуса республиканских столиц оказываются недопредставлены. И это хорошо показывает внутреннее противоречие советского универсализма. На уровне лозунгов СССР говорил о равенстве народов, антиколониализме и братстве. Но визуальная карта, которую зритель видел в киножурнале, была куда более европоцентричной. Ближе к Москве, ближе к Европе, ближе к морю, ближе к большому индустриальному символу, значит, больше шансов попасть в кадр. Особенно интересно, как в этой модели выглядят Финляндия и Австрия. Среди капиталистических стран они получают непропорционально высокую видимость. Видимо, это был такой безопасный Запад: не совсем враг, не совсем друг, нейтральная зона, через которую можно было показывать Европу без лишнего идеологического риска. Конечно, я не сторонник того, что все надо считать и только количественные методы спасут гуманитарные дисциплины, но при это они могут дать неожиданные и наглядные результаты