Александр Фокин USSResearch

Любопытная статья Михаила Николаева «Сделана отметка на стакане»: к истории распития на троих в послевоенном СССР вышла в новом номере «Неприкосновенного запаса». В ней рассматриваются по большей части известные сюжеты, но они удобно собраны в одном тексте, позволяя проследить, как обычная практика употребления алкоголя превратилась в один из самых узнаваемых символов советской повседневности. Существует довольно распространенная версия, согласно которой обычай соображать на троих появился благодаря Никите Хрущеву, точнее, постановлению ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 15 декабря 1958 года. Тогда власти ограничили продажу крепкого алкоголя в заведениях общественного питания, а ресторанные цены на водку выросли. В результате желающие выпить переместились из привычных заведений в подъезды и дворы, где покупка целой бутылки для одного человека была экономически невыгодной. Гораздо удобнее оказалось найти двух собутыльников и сложиться по рублю. Однако Николаев показывает, что традиция появилась значительно раньше. Уже в стихотворении Николая Глазкова 1946 года упоминается человек, который собирается выпить поллитра на троих. Еще один любопытный пример обнаруживается в повести Владимира Тендрякова «Охота», действие которой происходит в 1948 году. Там незнакомец предлагает писателю Александру Фадееву присоединиться к компании с вопросом «Башашкиным будешь?». Для современного читателя шутка требует объяснения: футболист Анатолий Башашкин играл под третьим номером, поэтому его фамилия превращалась в своеобразный пароль для поиска третьего участника выпивки. Правда, поскольку повесть была написана значительно позднее описываемых событий, этот пример требует определенной осторожности. Получается, что антиалкогольная кампания 1958 года скорее способствовала распространению уже существовавшего обычая, чем породила его. Тем более что сама экономика распития была довольно рациональной. После денежной реформы поллитровая бутылка водки стоила 2 рубля 87 копеек, а значит, трое участников, скинувшись по рублю, получали примерно по 167 миллилитров. К тому же бутылки меньшего объема регулярно оказывались в дефиците. История маленькой тары вообще заслуживает отдельного внимания. В первом номере «Крокодила» за 1966 год появился большой фельетон о программисте Сидорове, который хотел купить немного водки, но, объехав пол-Москвы в поисках четвертинки, оказался вынужден искать собутыльников. Журналисты выяснили, что Министерство торговли давно требовало увеличить выпуск маленьких бутылок, однако производство зависело от других ведомств. Стекольные заводы не справлялись с заказами, часть продукции уходила в брак, а согласование между министерствами затягивалось. В результате недостаток подходящей упаковки становился фактором формирования своеобразной социальной практики. Были и другие технические сложности. Например, требовалось найти стакан, желательно достаточно вместительный, чтобы можно было разделить бутылку поровну. Поэтому стаканы нередко исчезали из автоматов с газированной водой. В выпуске киножурнала «Фитиль» 1967 года даже утверждалось, что за предыдущий летний сезон в Москве похитили миллион стаканов. Понятно, что к статистике из сатирического киножурнала надо относиться осторожно, но сама проблема явно была достаточно узнаваемой. А в рассказе Эдуарда Кочергина описывается целая технология справедливого распределения водки «по булям». Опытные участники определяли объем жидкости по характерным булькающим звукам, возникавшим при переворачивании бутылки. Считалось, что в поллитровке содержится 21 такой «буль», поэтому каждому участнику полагалось ровно семь. Получается своеобразная народная метрология, возникшая из необходимости поделить ограниченный ресурс без специальной мерной посуды. Свое место эта практика заняла и в авторской песне. Владимир Высоцкий неоднократно обращался к сюжету поиска третьего, а Александр Галич еще в 1966 году написал «Вальс Его Величества, или Размышления о том, как пить на троих». К началу 1970-х годов выражение превратилось в устойчивый культурный мем.

Иногда мне кажется, что со своих лекций я уношу больше, чем студенты. По замыслу учить должен я, а на деле выходит, что в аудитории я в первую очередь учу самого себя. Так случилось на недавнем занятии по НЭПу. Когда речь заходит о советских экономических реформах, особенно поздних, от косыгинской до горбачёвской, обычно звучит одно объяснение их пробуксовки. Руководство страны боялось, что экономическая свобода потянет за собой политическую. Разрешишь хозрасчёт и элементы рынка, а следом начнутся разговоры о многопартийности, свободе слова и прочих материях, которые для партийного руководства были куда страшнее падения производительности труда. Но НЭП показывает ровно обратную картину. С точки зрения экономики это был огромный шаг назад от военного коммунизма. Продразвёрстку сменил продналог, разрешили частную торговлю и мелкое производство, вернулись деньги и рынок, иностранному капиталу предложили концессии. Появилась целая социальная группа нэпманов, которых советская сатира высмеивала с особым удовольствием, но которые реально торговали, богатели и обставляли квартиры. Ещё несколько лет назад за такое можно было угодить под расстрел как спекулянт. И при этом государство никакой слабины в политике не дало. Наоборот, именно в 1920-е годы контроль становится жёстче и, что для историка ещё интереснее, системнее. Посмотрите на революцию и Гражданскую войну. Власть там действовала в ручном режиме, импровизировала, отвечала на каждый новый вызов по ситуации. Чрезвычайная комиссия так и называлась, потому что задумывалась как орган временный, рождённый обстоятельствами. А в 1922 году ВЧК упраздняют и создают ГПУ, через год превращённое в ОГПУ. Возглавлял его тот же Дзержинский, однако смысл перемены был в другом: репрессивный аппарат из чрезвычайного становится постоянным, встроенным в нормальную, мирную государственную жизнь. Дальше больше. В том же 1922 году появляется Главлит, и цензура обретает собственное ведомство со штатами и инструкциями. Принимается Уголовный кодекс РСФСР с разделом о контрреволюционных преступлениях. Складывается пенитенциарная система, а на Соловках в 1923 году открывается лагерь особого назначения. Летом 1922 года проходит показательный процесс над эсерами, осенью из страны высылают философов, историков, экономистов на знаменитых «философских пароходах». Внутри самой партии происходит то же самое. Профсоюзная дискуссия 1920–1921 годов была, пожалуй, последним большим открытым спором большевиков, где разные платформы спорили на равных. Завершилась она на X съезде, на том самом, который и объявил переход к НЭПу. Там же приняли резолюцию «О единстве партии», запретившую фракции. Принцип демократического централизма с этого момента всё больше означал централизм и всё меньше демократию. Отсюда и вывод, к которому мы пришли на занятии. Связь между экономической и политической свободой вовсе не работает автоматически. Её можно разорвать, если власть заранее понимает, где проходит граница допустимого, и выстраивает под эту границу аппарат. Большевики в 1921 году это сделали сознательно: отпустили экономику, чтобы выжить, и тут же построили государственную машину, которая позволяла держать под контролем всё остальное. Позже, когда НЭП станет не нужен, эта машина окажется очень кстати. Свернуть рынок в конце 1920-х удалось быстро и сравнительно легко, потому что все инструменты для этого были выстроены как раз в годы, которые мы привыкли вспоминать как время относительной свободы.

Довлатов что-то знал:

— А хочешь, я тайну скажу? — неожиданно выговорил Ерохин. — Хочешь, скажу тайну, от которой позеленеешь. Только — чтобы никому... — Знаю я ваши тайны. Кабур роете под хлеборезку. — Кабур — это что... Ну, хочешь, скажу? Тебе одному, как другу. Вот слушай: я по матери — Эпштейн... — Эпштейн, — недоверчиво прищурился Замараев, — видали мы таких Эпштейнов... Да ты — фоняк, как и не мы... А если ты Эпштейн, зачем сидишь по хулиганке? Зачем не по торговой части шел? — В отца, — коротко пояснил Ероха. — Эпштейн, — повторял Замараев.

Сейчас многие блогеры рекламируют возможность за деньги получить ВНЖ или гражданство другой страны, причем иногда складывается впечатление, что достаточно заплатить нужную сумму и можно уже собирать чемоданы. Но, оказывается, подобные услуги пользовались популярностью еще сто лет назад, в первые годы советской власти. В книге Клаудио Ингерфлома обнаружил замечательную историю, которая произошла в Псковской губернии осенью 1920 года. В октябрьском докладе НКВД сообщалось, что в губернии развернули бурную деятельность некие «эстонские лжеконсулы», предлагавшие всем желающим оформить эстонское гражданство за три тысячи рублей. Идея оказалась довольно привлекательной для местных жителей, поскольку иностранное гражданство, как они полагали, позволяло уклониться от призыва в Красную армию, а при удачном развитии событий еще и перебраться в соседнюю Эстонию. Причем спрос на услугу оказался настолько высоким, что дело дошло до коллективных решений. Как отмечалось в докладе, население «повально бросилось к ним», а в некоторых деревнях крестьянские сходы решили в полном составе принять эстонское гражданство. Конечно, речь шла о мошенниках, но сама популярность подобного предложения довольно хорошо показывает настроения населения приграничных территорий в условиях Гражданской войны.

Из «Золотого телёнка» Ильфа и Петрова в русский язык ушло выражение «контора „Рога и копыта“». Так до сих пор называют учреждение, которое существует на бумаге, имеет вывеску, печать и штат, но чем занимается, понять невозможно. Остап Бендер открыл свою контору ради собственных целей, и читатели 1931 года прекрасно узнавали в ней знакомую советскую реальность. Однако есть история, согласно которой подобная организация появилась и вне романа, причём с куда более смелым профилем деятельности. Называлась она «Всесоюзный трест по эксплуатации метеоритных металлов». Рассказ об этом тресте сохранился в воспоминаниях американского инженера Зары Виткина, работавшего в СССР в 1932–1934 годах. Однажды вечером его собеседником оказался редактор «Крокодила», которого Виткин называет Бельским, и тот поведал о необычном эксперименте. Группа сатириков решила выяснить, насколько советские хозяйственные учреждения доверяют правильно оформленной бумаге, и получила на это одобрение Лазаря Кагановича. Первым препятствием стала печать. Изготовить штамп для несуществующего учреждения было нельзя, поэтому экспериментаторы три дня подряд печатали в «Вечерней Москве» объявление об утрате печати треста, после чего с газетными вырезками явились в мастерскую и попросили сделать дубликат. Дубликат сделали. У организации, которой никогда не было, появилась самая настоящая печать. Дальше пошли бланки, где руководителями треста значились персонажи русской классики, и письма на предприятия с предложением металлов, добытых из метеоритов. Отдельно сообщалось, что трест заранее знает, где и когда в Средней Азии упадут небесные тела. Предприятия откликнулись. Мебельный трест вызвался обставить контору, автомобильный предложил машины в счёт будущих поставок, а трест граммофонной промышленности, позаботившись об участниках экспедиций, обещал снабдить их граммофонами и пластинками, дабы скрасить суровый пустынный быт. С этой пачкой официальных ответов организаторы пришли в Госбанк и, по словам рассказчика, получили деньги на расширение дела. Остановил их заместитель наркома тяжёлой промышленности, к которому они явились с проектом завода по переработке метеоритного сырья. Чиновник заподозрил неладное, запер посетителей в кабинете и вызвал ОГПУ. Комизм развязки, как уверял Бельский, состоял в том, что арестованные сами были сотрудниками ОГПУ. Публиковать разоблачение Каганович запретил: слишком много ответственных хозяйственников успели проявить доверчивость. Теперь о главном. Вся эта история держится на одном свидетельстве. Виткин передаёт рассказ, услышанный им от советского знакомого, а мемуары вышли только в 1991 году, уже после смерти автора. Поэтому участие Кагановича, деньги Госбанка и чекисты-розыгрышники остаются в разряде хорошего рассказа, а не установленного факта. Хотя, признаться, если бы такого треста не было, его стоило бы выдумать. Ильф и Петров, собственно, так и сделали.

Бывает такое, открываешь книгу, а там статья, которую должен был написать ты, но тебя уже опередили. Именно так у меня получилось со сборником Soviet Myth in Post-Soviet Russia, где обнаружился текст Алексея Семененко Inside Lapenko: Alternative Soviet Mythologies, посвященный сериалу «Внутри Лапенко» и тому, как через него конструируется образ советского прошлого. Правда, довольно любопытно устроен сам текст, поскольку значительная его часть посвящена попытке объяснить иностранному читателю, кто такие Инженер, Журналист или Роза Робот и почему все происходящее на экране должно быть смешным. На мой взгляд, задача заранее обречена на неудачу. Гораздо интереснее исследовательская часть статьи, где Семененко рассматривает вселенную Лапенко как особый способ конструирования исторического времени. Антон Лапенко родился в 1986 году, а Алексей Смирнов в 1983-м, поэтому их представления о позднем СССР складывались преимущественно из детских впечатлений. Для описания этого эффекта Семененко использует понятие ухронического хронотопа. Ухрония предполагает существование воображаемого исторического времени, в котором привычная хронология перестает действовать. В мире Лапенко позднесоветский научно-исследовательский институт спокойно сосуществует с криминальными группировками из фильмов 1990-х, телевизионными экстрасенсами и культурными образами следующих десятилетий. Получается своеобразная альтернативная история, где СССР никогда окончательно не закончился, а девяностые наступили внутри него. Одновременно девяностые получают неожиданную реабилитацию, поскольку именно оттуда сериал заимствует значительную часть своей энергии. Криминальный кинематограф и музыкальный андеграунд становятся материалом для творческой игры, а сама эпоха предстает пространством непредсказуемости, в котором возможны самые невероятные события. Семененко видит здесь альтернативу привычному рассказу о девяностых исключительно как о времени хаоса и распада. Для объяснения подобного отношения к прошлому автор обращается к концепции Сергея Ушакина о ностальгии из вторых рук. Человек может испытывать эмоциональную привязанность к эпохе, которую практически не застал, поскольку знакомится с ней через оставшиеся предметы и чужие воспоминания. Старый дисковый телефон или советская мебель начинают восприниматься как свидетельства особого мира, причем историческая достоверность оказывается менее существенной, чем возможность узнавания. Особенно показателен в этом отношении четвертый сезон, вышедший в конце 2023 года. Действие переносится в 1966 год, когда герои оказываются детьми в пионерском лагере. Семененко обращает внимание, что вместе с изменением времени исчезает значительная часть художественных приемов первых сезонов. Псевдодокументальная манера и эстетика запустения уступают место традиционной комедийной стилизации под советское детское кино. По мнению автора, сериал тем самым сближается с обычной ностальгической продукцией, от которой первоначально довольно сильно отличался. Мне же кажется, что главный исследовательский потенциал этого сюжета связан с вопросом о том, как люди, не имевшие полноценного взрослого опыта жизни в СССР, создают собственное советское прошлое. Причем особенно интересно, что это прошлое складывается из культурных воспоминаний, первоначально принадлежавших разным поколениям, но благодаря интернету объединенных в единое пространство узнавания. И здесь я бы пошел несколько дальше Семененко, поскольку «Внутри Лапенко» интересно изучать не столько как законченный сериал с определенной авторской концепцией, сколько как материал для цифрового фольклора. Отдельные персонажи и эпизоды продолжают существовать вне первоначального сюжета, превращаясь в мемы и самостоятельные культурные образы. Историческое время в такой ситуации окончательно теряет устойчивые границы, а советское прошлое превращается в своеобразный конструктор, из которого новые поколения собирают собственные версии истории.

Коллеги из Еврейского музея придумали, по-моему, очень интересный формат музейной рефлексии. Они предлагают взглянуть на постоянную экспозицию немного с другой стороны и разобраться, как устроены музейные инсталляции, какие исследовательские идеи стоят за ними и почему для рассказа об истории были выбраны именно такие художественные и технические решения. Мне кажется, это интересный подход, поскольку обычно посетитель видит уже готовую экспозицию и редко задумывается о том, сколько исследовательской и творческой работы скрывается за отдельной инсталляцией. А здесь появляется возможность заглянуть в музейную кухню и поговорить о том, как историческое знание превращается в пространство, изображение и мультимедийный рассказ. Исследовательский центр музея запускает серию встреч, в которых лекции специалистов будут сопровождаться небольшими экскурсиями по постоянной экспозиции. 28 октября будут обсуждать инсталляцию «Отчет Давида Бен-Гуриона» и историю Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки. 4 ноября разговор пойдет о еврейских миграциях, а лекция будет посвящена истории еврейских общин Южной Африки. В дальнейшем планируются встречи об инсталляциях, посвященных хасидизму (29 ноября) и Талмуду (2 декабря). На 9 декабря запланирован разговор об инсталляции «Прожектор. Танк Т-34 и самолет У-2», а 16 декабря — о еврейской кухне. Подробности этих лекций музей объявит позднее. Приятный бонус: по билету на лекцию можно бесплатно попасть на экскурсию по постоянной экспозиции. Мне кажется, такой формат особенно интересен тем, кто привык смотреть на музей как на способ говорить о прошлом и хочет лучше понимать, как именно создается этот разговор.

Культурное воскресенье Я уже рассказывал про музей «Слово» на ВДНХ, но хотел поговорить об отдельном проекте внутри основной экспозиции. Помимо письменных текстов, создатели стремятся показать и устное слово: они оформили отдельную комнату, составив её из советских вещей, например, шкафов и комодов. Если открыть дверцу, звучит одна из детских страшилок. Думаю, многие помнят эти истории про чёрную руку и гроб на колёсиках. На мой взгляд, это отличная идея, демонстрирующая, как можно сейчас работать в музейном пространстве, чтобы это не превращалось в пыльную старину.

ИИ-контент постепенно заполняет все возможные медиа, причем иногда получается вполне достойный результат, а иногда откровенный нейрослоп, от которого уже довольно трудно спрятаться. И вот на этом фоне, как мне кажется, начинает возрастать интерес к человеческому творчеству, особенно к вещам, за которыми стоит конкретный автор со своими навыками и собственным представлением о прекрасном. Любопытно, что нечто похожее происходило в конце XIX века, когда развитие машинного производства и появление массовых товаров неожиданно вызвали интерес к ремеслам, которые сама индустриализация постепенно вытесняла. Наиболее известным выражением этой тенденции стало английское движение «Искусства и ремесла» (Arts and Crafts), хотя похожие процессы происходили и в других странах. Например, в России можно вспомнить Абрамцевский художественный кружок, участники которого обращались к народным ремесленным традициям, пытаясь на их основе создать новый художественный язык. И если вы еще не были в московском доме-музее Виктора Михайловича Васнецова, то очень советую туда сходить, поскольку там хорошо видно, как подобные представления о красоте могли воплощаться в архитектуре и повседневном быте. Английский художник и дизайнер Уильям Моррис активно обращался к средневековому искусству, переосмысляя старинные орнаменты для оформления интерьеров. Его обои и ткани должны были возвращать повседневным вещам художественную ценность, утраченную, по мнению сторонников движения, в условиях массового машинного производства. Правда, здесь возникало довольно забавное противоречие. Сам Моррис придерживался социалистических взглядов и мечтал о преобразовании общества, однако созданные в его мастерских предметы оказывались настолько дорогими, что позволить их себе могли преимущественно состоятельные покупатели. Получалось, что эстетическая реакция на массовое производство приводила к появлению нового рынка элитарного потребления. И вот здесь мне интересно сравнить этот опыт с советскими художественными экспериментами 1920-х годов, прежде всего с ВХУТЕМАСом. Там тоже пытались переосмыслить отношения между искусством и производством, но исходная логика была во многом другой. Художник должен был участвовать в создании новой материальной среды, рассчитанной на массового потребителя. Новая эстетика предполагалась доступной обычному человеку, поэтому особое значение приобретали промышленное производство и разработка вещей, пригодных для повседневного использования. При этом советские конструктивисты вовсе не собирались отказываться от профессионального мастерства. Напротив, обучение во ВХУТЕМАСе предполагало серьезную работу с материалами и изучение их свойств, поскольку художественный замысел необходимо было соединить с технологическими возможностями производства. И вот теперь мне интересно, как представители этих двух художественных традиций отнеслись бы к нейросетевой генерации изображений. Для последователей Морриса она, вероятно, стала бы очередным свидетельством того, как техника вытесняет человеческое мастерство. А вот для советских конструктивистов, которые постоянно экспериментировали с новыми технологиями и стремились сделать визуальную культуру массовой, нейросети могли бы оказаться вполне привлекательным инструментом. И все же мне нравится представлять, как Александр Михайлович Родченко, который так увлеченно экспериментировал с фотографией и фотомонтажом, получил бы доступ к современным генеративным моделям. Возможно, он довольно быстро освоил бы нейроискусство и стал бы объяснять коллегам, что теперь художник должен работать уже с новой машиной производства изображений.

Многие из вас, как и я, выросли на «Героях III». И что приятно: игра не застыла в прошлом. Энтузиасты до сих пор делают моды, выходят новые фракции, и это уже не ностальгия, а живая штука. Были бы у меня навыки геймдева, я бы сделал советскую фракцию. И вот там точно было бы такое здание. Проект памятника Ленину в древнеегипетской стилистике. Автор Иосиф Григорьевич Лангбард, около 1931 года. Монумент хотели поставить в Ленинградском торговом порту. Ильич опирается руками на две стелы с рельефами Маркса и Энгельса. Ну честно, это же готовое чудо-здание для города.

Давно не писал истории из надзорных производств прокуратуры по антисоветским делам. Все, кто читал и смотрел «Золотого телёнка», помнят схему с детьми лейтенанта Шмидта. Историки показывают, что такие истории реально существовали. Был брат Луначарского, был фальшивый председатель Узбекского ЦИК, был человек, который, согласно документам, вступил в партию в возрасте 4 лет и т. д. А вот в 1957 году в Ялте объявился сын Троцкого. У Троцкого действительно было два сына, Лев и Сергей Седовы: один умер на операционном столе (есть версия, что не без помощи НКВД), другой был расстрелян. Любопытно, что в середине XX века мы видим механизм, характерный для XVII века, ведь помимо известных двух Лжедмитриев было множество менее заметных, и в большинстве случаев они «раскрывали» свою личность после обильных возлияний алкоголем. Но так было бы занятно увидеть, как лже-Троцкий собирает в Ялте сторонников для похода на Москву.

22 октября в 19:00 в Музее «Гараж» пройдет экскурсия по архиву Музея «Гараж»: «От Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки 1923 года до «Гаража»: архив архитектора Щусева». В 2018 году Музей «Гараж» приобрел архив главного архитектора I Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки 1923 года Алексея Щусева — собрание планов, чертежей, эскизов и документов, рассказывающих о создании одного из самых амбициозных выставочных проектов СССР начала 1920-х годов. Участники смогут увидеть оригинальные планы павильонов выдающихся архитекторов Федора Шехтеля и Константина Мельникова, эскизы росписей художницы-авангардистки Александры Экстер, познакомиться с единственным сохранившимся павильоном выставки — «Машины и орудия» (с 1935 года «Шестигранник») — и проследить непрерывную историю: от первых построек на территории будущего Парка Горького до появления здесь Музея «Гараж». Экскурсия подготовлена экскурсоводом Музея «Гараж» Юлией Делюсто совместно с хранителем архива Алексея Щусева Анной Дикович. Билет можно приобрести по ссылке.

РНФ подвёл итоги конкурса малых научных групп, по результатам которого поддержку получат 853 проекта. Я решил из любопытства посмотреть, какие исследования победили в области социальных и гуманитарных наук, а особенно,что сейчас изучают историки. Для начала немного статистики. В проанализированном мной фрагменте списка из 207 проектов лидирует Вышка с 20 победителями, следом идёт СПбГУ с 13 проектами, а третье место занимает Институт мировой литературы РАН с 7 проектами. Если брать исключительно университеты, то следующую строчку делят Томский государственный университет и Русская христианская гуманитарная академия, у которых по 6 проектов. Всего я насчитал 49 исследований по истории и археологии, а если учитывать смежные направления, включая историческую филологию и интеллектуальную историю, получится уже 76 проектов. Какие темы оказались наиболее востребованными? Довольно заметное место занимает археология и древняя история, на которые приходится 13 заявок. Здесь особенно активно исследуют Сибирь и Алтай, причём всё чаще с использованием методов естественных наук. Другой крупный кластер связан с историей Российской империи, где исследователей интересуют государственные институты и механизмы управления. Отдельное направление образуют история науки и технологической модернизации, а также интеллектуальная история, где довольно много проектов связано с изучением рукописного наследия и подготовкой научных изданий. А вот исследования исторической памяти представлены сравнительно скромно, хотя ещё недавно могло показаться, что именно эта проблематика становится одной из центральных в современной гуманитаристике. Но мне, конечно, было интереснее посмотреть, какой именно Советский Союз собираются исследовать историки. Таких проектов, если учитывать работы с более широкими хронологическими рамками, оказалось около 20. И тут обнаружилась любопытная закономерность. Особенно популярна история советской науки и технологической модернизации. Есть исследование научно-производственных объединений в 1960–1980-е годы, проект про перенос организационных моделей между университетской и академической наукой, работа об индустриализации Европейского Севера и исследование танковой промышленности. Политическая история СССР выглядит заметно скромнее. Есть интересный проект Сергея Александровича Красильникова об отношениях центра и регионов в 1920–1930-е годы. Михаил Александрович Безнин продолжает изучать формирование советского высшего класса и социальную трансформацию номенклатуры. Из позднесоветских сюжетов моё внимание привлекла заявка Егора Александровича Федосова о роли локальных сообществ в конструировании коллективных идентичностей в 1945–1985 годах. На этом фоне особенно любопытной мне показалась заявка Александра Александровича Панченко из Европейского университета в Санкт-Петербурге - «Чудотворные технологии»: паранаучные изобретения и теории в СССР и постсоветской России между техноутопией и духовными поисками При этом в названиях практически отсутствуют исследования повседневной политической жизни позднего СССР, механизмов взаимодействия граждан с властью и разнообразных форм общественной активности. Впрочем, здесь сказывается и ограниченность самого метода анализа, поскольку за названием проекта может скрываться гораздо более сложная исследовательская программа. Конечно, результаты одного конкурса дают довольно ограниченную картину, тем более что мы видим уже прошедшие экспертный отбор проекты. Но было бы интересно собрать аналогичные данные за десять лет и посмотреть, как менялась тематика исторических исследований. Возможно, такая история грантовой системы рассказала бы нам немало о трансформации самой российской исторической науки.

Прочитал тут интересное обсуждение в канале «Красно-белый Крым» про публикацию исторических источников в интернете. Автор вспоминает, как несколько лет назад на конференции рассказал о желании публиковать документы в сети, а коллеги встретили эту идею скептически. Дескать, какая же это научная публикация, если она выходит вне журнала или сборника документов. И вот я подумал, что мы, кажется, постепенно подходим к довольно интересному изменению самой системы научной коммуникации. У историков есть привычный порядок: провел исследование, написал статью, отправил в журнал, дождался рецензий, внес исправления и через год, а иногда и два, получил публикацию. У этой системы есть вполне понятные достоинства, но скорость обмена идеями явно не относится к их числу. При этом далеко не каждое историческое наблюдение требует полноценной статьи. Нашел любопытный архивный документ, заметил ошибку у коллеги или предложил новую интерпретацию известного сюжета. Почему бы сразу не поделиться этим с профессиональным сообществом? Тем более что иногда из небольшого замечания вырастает гораздо более интересная дискуссия, чем из большой журнальной статьи. И мне кажется, что Telegram уже постепенно становится такой альтернативной площадкой. В каналах коллег появляются вполне серьезные исследовательские наблюдения, а обсуждение может начаться буквально через несколько часов после публикации. Причем иногда к нему подключаются люди, которые в обычной академической жизни встретились бы разве что на конференции. Я бы вообще хотел, чтобы со временем стало нормальным без всякого смущения ссылаться в научных работах на посты коллег в Telegram. Если человек обнаружил неизвестный документ, предложил интересную гипотезу или убедительно разобрал чужую ошибку, то почему его наблюдение становится менее ценным только потому, что опубликовано в мессенджере? Конечно, вопрос проверки источников и качества аргументации никуда не исчезает. Да и проблема сохранности цифровых публикаций остается. Но ведь рецензируемый журнал тоже сам по себе не гарантирует отсутствия ошибок, а хороший пост может содержать вполне полноценное историческое исследование. В общем, мне бы хотелось, чтобы рядом с традиционной, довольно медленной академической системой постепенно складывалась еще одна, более быстрая и открытая. Причем без необходимости каждый раз оправдываться, что обсуждение исторического документа в Telegram тоже может быть частью настоящей научной работы.

Вышла «История Нанкинской резни», и я рад, что коллеги из «Нашего слова» продолжают переводить современную китайскую научную литературу. Это очень похвально. (Социальный рейтинг растёт, кошка-жена, отпуск на Хайнань, партия вручила значок) Дискуссии в западной академии мы знаем неплохо, а вот что думают гуманитарии за Великим китайским файерволом, мне всегда было любопытно. Книга позиционируется как первое цельное изложение событий в Нанкине, написанное нанкинскими учёными. Охват широкий: падение города, сами зверства, попытки иностранцев спасти беженцев и, наконец, суды над военными преступниками. Опираются авторы на архивы и библиотеки разных стран, которые собирала группа китайских и иностранных исследователей под руководством Чжан Сяньвэня из Нанкинского университета. Так что в книге сходятся китайский, японский и западный взгляды. Мне кажется, у этой работы есть и более широкое значение. Она подталкивает пересмотреть привычные хронологические рамки: Вторая мировая началась не в Европе, а в Азии, и Нанкин 1937 года тому весомое доказательство. А дальше по этой логике идут бои у озера Хасан и Халхин-Гол.

При всей симпатии к идее Алексея Попова рассматривать мемориальные конфликты через инструментарий социологии конфликта у меня возникло несколько вопросов, которые я бы предложил в качестве дружеской полемики. Тем более что сама попытка перейти от описания отдельных споров о прошлом к построению исследовательской модели представляется мне весьма продуктивной. Первая сложность связана с эмпирической базой. Приведенные в статье примеры довольно разнородны и выглядят несколько случайно подобранными. Здесь встречаются конфликты вокруг памятников, дискуссии об исторической достоверности и многолетние кампании за признание заслуг отдельных участников войны. Каждый случай интересен сам по себе, однако пока трудно понять, насколько предложенная типология вырастает из систематического анализа материала. При достаточно свободном подборе примеров можно сконструировать практически любую классификацию, а затем найти для каждой категории подходящий исторический сюжет. Вторая проблема касается самих границ мемориального конфликта. Некоторые приведенные случаи, как мне кажется, логичнее рассматривать через более широкую историю борьбы за советскую справедливость. Например, требования присвоить звание Героя Советского Союза или добиться определенного награждения вполне укладываются в советскую практику обращений к власти, когда граждане апеллировали к официально провозглашенным нормам и требовали их последовательного применения. Историческая память здесь, безусловно, присутствует, но далеко не всегда составляет главный предмет противостояния. Возникает риск, что понятие мемориального конфликта окажется настолько широким, что начнет включать практически любое разногласие по поводу исторического события или заслуг человека. Наконец, мне пока не вполне ясно, какие специфические механизмы мемориальных конфликтов можно выявить применительно к советским условиям. Алексей предлагает рассматривать поддерживавшийся государством мемориальный порядок как своеобразную систему управления конфликтами и связывает резкий рост публичных противостояний во время перестройки с разрушением прежних механизмов регулирования. Однако сокращение открытых конфликтов в брежневский период могло означать как успешное согласование интересов, так и ограничение возможностей публично выражать несогласие. Это два существенно разных механизма, которые по внешним признакам могут давать сходный результат. Здесь хотелось бы подробнее разобраться, как именно функционировали советские институты согласования исторической памяти. Когда обращение гражданина превращалось в конфликт? Какие ресурсы позволяли отдельным инициативным группам добиваться пересмотра решений? Почему одни споры годами оставались внутри ведомственной переписки, тогда как другие выходили в публичное пространство? И наконец, насколько мемориальные конфликты отличались по своим механизмам от аналогичных столкновений вокруг распределения жилья, социальной поддержки или признания трудовых заслуг? Мне кажется, именно ответы на эти вопросы могли бы превратить предложенную типологию в полноценную объяснительную модель. Ведь одно дело классифицировать конфликты по предмету разногласий и совсем другое объяснить, как они возникали, развивались и разрешались внутри конкретной политической системы. Впрочем, все эти замечания скорее подтверждают исследовательскую перспективность статьи. Хорошая концептуальная работа ценна еще и тем, что позволяет обсуждать основания классификации и проверять ее на новом материале. И если мы действительно хотим понять позднесоветскую публичность, то мемориальные конфликты могут стать одним из способов увидеть, как граждане пытались влиять на официальную картину прошлого и где проходили институциональные границы такого участия.

Мой коллега Алексей Попов опубликовал в «Вестнике Пермского университета» интересную статью о мемориальных конфликтах в позднем СССР. Причем мне она понравилась прежде всего тем, что автор предлагает определенную исследовательскую модель, с помощью которой можно анализировать конфликты вокруг исторической памяти, а не ограничиваться описанием отдельных случаев. Мы привыкли к выражению «войны памяти», которое активно используется как в публицистике, так и в академических исследованиях. Но Попов справедливо обращает внимание, что далеко не каждый спор о прошлом превращается в войну. Иногда участники вполне согласны в оценке исторического события, но расходятся во мнениях относительно того, кому поставить памятник или как его оформить. Поэтому продуктивнее использовать понятие мемориального конфликта и рассматривать его через инструментарий классической социологии конфликта. Для этого автор привлекает материалы советского периода с 1953 по 1991 год, когда государство стремилось контролировать публичные представления о прошлом, но постоянно сталкивалось с инициативами снизу. Ветераны требовали признания заслуг своих товарищей, краеведы оспаривали официальные исторические версии, а представители творческой интеллигенции конфликтовали с чиновниками из-за памятников. Причем многие подобные противостояния могли продолжаться десятилетиями. Самое интересное в статье, на мой взгляд, предложенная типология, которая строится вокруг трех вопросов. Кого или что помнить? Здесь возникают ценностно-мировоззренческие конфликты, когда участники по-разному оценивают историческое событие или человека. Например, споры о возвращении Ленинграду названия Санкт-Петербург. Сюда же относятся конфликты исторической достоверности, когда официальная версия сталкивается с попыткой восстановить факты. Хороший пример дает статья Владимира Кардина, опубликованная в «Новом мире» в 1966 году, где ставилась под сомнение достоверность привычных рассказов о выстреле «Авроры» и событиях 23 февраля 1918 года. Кому помнить? Этот вопрос связан с конкуренцией институтов и борьбой за право на историческое наследие. Попов приводит историю двух ветеранских сообществ, которые в 1960-1970-е годы продвигали разные версии истории ленинградской Дороги жизни. Одни представляли интересы автомобилистов, другие моряков, причем обе группы обладали влиятельными покровителями и создавали собственные мемориальные проекты. Другой вариант конфликта возникает вокруг принадлежности к определенному историческому событию или статусу. Так, Воронеж, Курск и Ростов-на-Дону добивались признания городами-героями, однако соответствующего решения принято не было. Как помнить? Здесь Попов выделяет сразу три разновидности конфликтов. Нарративные касаются содержания исторического рассказа, вплоть до того, какие имена разрешено упоминать в учебнике или на памятнике. Процессуальные связаны с организацией памятных церемоний. Например, в 1957 году один из старых большевиков просил Хрущева вернуть ветеранов трех революций в число участников парадов на Красной площади. Наконец, эстетические конфликты возникают вокруг художественного решения памятников. Адмирал Филипп Октябрьский, например, крайне резко выступал против внешнего облика мемориала защитникам Севастополя. Эта типология интересна тем, что позволяет разделить ситуации, которые обычно объединяются под общей вывеской борьбы за прошлое. В одном случае речь идет о принципиальном расхождении исторических интерпретаций, в другом за спорами скрывается конкуренция ведомств, а в третьем причиной оказывается художественный вкус. Причем конкретный конфликт вполне может сочетать несколько оснований. Еще один важный сюжет статьи касается того, как советская система управляла подобными противоречиями. Попов вводит понятие «мемориального порядка», под которым понимает систему согласованных и признаваемых государством представлений о прошлом. В брежневское время ее поддерживали через ведомственные обсуждения и разнообразные бюрократические процедуры. Поэтому отсутствие публичного конфликта вовсе не означало отсутствия разногласий. Впрочем, советский мемориальный порядок обладал определенной гибкостью. Например, активность пермских краеведов привела к пересмотру официальной даты основания города, благодаря чему в 1973 году Пермь отметила свое 250-летие. А неформальное объединение «друзей Аджимушкая» на протяжении четверти века добивалось признания подвига защитников каменоломен и в 1990 году смогло добиться их посмертного награждения, хотя и не в первоначально запрошенном объеме. С перестройкой ситуация изменилась. Партийные структуры постепенно утратили положение главного арбитра в вопросах памяти, а количество открытых конфликтов резко выросло. Алексей Попов связывает пик их остроты в 1988-1991 годах именно с разрушением прежних механизмов регулирования. Мне кажется, здесь особенно продуктивна возможность рассматривать мемориальные конфликты как одну из форм общественной активности. Даже в условиях централизованной политики памяти люди создавали инициативные группы, вели многолетнюю переписку с ведомствами и добивались пересмотра официальных решений. А предложенная Поповым модель позволяет исследовать, как возникали такие объединения, какие ресурсы они использовали и почему одни инициативы оказывались успешными, а другие годами оставались без результата. Для истории позднесоветского общества это довольно перспективный исследовательский ракурс.

Культурное воскресенье Сходил в музей славянской письменности Слово на ВДНХ и был приятно удивлён. Думал, что будет скучновато, а сделано очень любопытно. Есть и реконструкция кельи монаха, и школьный класс XIX века, и возможность послушать устное народное творчество. Отдельно отмечу отличную идею с домом времени. Но был один момент, который оставил у меня парочку вопросов: 1) Почему для Московского государства используется термин «колонии»? 2) Почему говорят, что Пётр I хотел сделать Россию светским государством? 3) Почему сравнивают советских диссидентов и средневековых монахов? И занятно выглядит рассказ про обход цензуры. Но в любом случае, будете на ВДНХ, сходите в этот музей, особенно если у вас есть дети. P. S. Про один зал в этом музее расскажу отдельно.

Вместе с куратором проекта «Комитет охраны авторских прав природы» Александром Фокиным прогулялись по выставке и поговорили о советском сюрреализме, экологическом сознании, а также о книгах и фильмах, повлиявших на поколение Егора Летова. Приглашаем присоединиться к прогулке по выставке — смотрите ролик!

Мы довольно много говорим об истории России, но значительно реже вспоминаем об истории самой исторической науки. Причем обычно все ограничивается несколькими большими именами, которые студенты должны знать еще со школы, а вот о том, как вообще развивалась отечественная историография, какие дискуссии вели историки и почему в разные эпохи они задавали прошлому разные вопросы, разговор заходит значительно реже. Между тем история исторической науки сама по себе довольно увлекательный сюжет, поскольку позволяет посмотреть, как менялись представления о прошлом и каким образом возникали привычные нам исторические интерпретации. И вот коллеги из Историко-филологического факультета РАНХиГС совместно с АНО «Руниверс» делают проект «Русская историческая наука: люди, идеи, тексты». Идея состоит в том, чтобы собрать в одном месте материалы об отечественных историках, причем показать их через биографии и собственные работы. Можно познакомиться с исследователем, посмотреть, чем он занимался, а затем обратиться непосредственно к его текстам. Мне кажется, это особенно полезно для студентов, которые часто сталкиваются с историографией уже в виде готового набора фамилий и концепций, не очень понимая, какие люди и обстоятельства за ними стояли. Отдельно мне понравилась идея интерактивной ленты времени, где биографии историков и их работы соотносятся с основными событиями российской истории. Получается возможность увидеть, что историки сами жили внутри той истории, которую пытались описывать, и политический или культурный контекст неизбежно влиял на постановку исследовательских вопросов. При этом у проекта есть еще одна задача, которая мне кажется вполне актуальной: показать молодым людям профессию историка как возможную интеллектуальную карьеру. Причем знакомство с биографиями предшественников здесь может оказаться гораздо убедительнее абстрактных разговоров о престиже науки. В общем, рекомендую посмотреть, особенно тем, кто преподает историю или только начинает заниматься собственными исследованиями. Сам проект Историки на ленте времени Сообщество проекта во ВКонтакте