apologist

1. Попробую привести пример и чуть внести ясность. Принципиально важно не противопоставлять мазхабы и уже устоявшиеся традиционные институты, будто они всегда означают закостенелое прошлое, а обновление — всегда выход за пределы традиции. Классическая теория Исламского права никогда не была простым повторением готовых ответов, напротив, суннитское право развивалось как живая герменевтическая культура, в которой были представлены механизмы сохранения Истины в изменяющемся мире. Внутри этой традиции существовали разные уровни правового творчества и разные способы работы с новой ситуацией - от предпочтения одной позиции перед другой до учета нужды, пользы, обычая местности и необходимости. То есть классическая суннитская школа знала не бинарную схему, а сложную иерархию правового мышления, где устойчивость обеспечивается именно способностью к внутреннему движению. Поэтому проблема обычно не в самих мазхабах, а в том, как их понимают: когда их превращают в этнический или культурный символ, они теряют часть своей живой функции, когда же к ним относятся как к живой методологии, они остаются тем, чем и должны быть - инструментом сохранения Шариатской нормы в новых условиях. Именно в этом смысле традиционная ахлю-сунна не нуждается в том, чтобы подстраиваться под чужую схему, у нее уже есть собственный язык, собственные уровни правового вывода и собственная внутренняя логика преемственности. 2. Новая внеэтническая русскоязычная Исламская идентичность не только возможна, но и необходима. Необходима потому, что она снимает ложную дилемму между двумя крайностями, с одной стороны, мы не растворяемся в безродной глобалистской религиозности, где исчезает историческая память, локальная ответственность и живое общинное тело. С другой стороны, мы не замыкаемся в этническом национализме, где Ислам (в лучшем случае) превращается в один из декоративных элементов "традиции" и начинает обслуживать чужие, не всегда Исламские проекты идентичности. Русскоязычная Исламская общность позволяет выйти из этой ловушки. Она не отменяет государства и локальные культуры. Она просто возвращает Исламскому смыслу пространство, где он может быть выражен в современной форме, не будучи растворенным ни в этнофольклоре, ни в политико-этническом национализме. Именно поэтому я не вижу противоречия между верностью Шариату и признанием необходимости нового культурного самоописания. Если говорить совсем просто, то моя позиция такова: да, прежние премодерные идентичности в полном виде вернуть невозможно, да, это связано и с изменением социальной реальности и с самим ходом истории, да, перспектива истории Уммы показывает неизбежность смены форм. Именно из-за всего этого необходимо начать думать о новом. Это новое должно быть интеллектуально честным и социально адекватным. И именно здесь русскоязычная внеэтническая Исламская общность выглядит не искусственным проектом, а естественным ответом на реальность, в которой уже живут мусульмане России и постсоветского пространства. Эта общность не должна претендовать на то, чтобы заменить собой что-то. Ее задача скромнее и потому реалистичнее: стать живым культурным и интеллектуальным пространством, в котором Ислам может быть осмыслен, передан, защищен и развит без этнических перегородок и без исторической мифологии. Она должна быть не новой религией и не новой нацией, а новой формой Исламского существования в конкретном языковом и социальном мире.