Алексей Алешковский. Дневник реакционера

Русская интеллигенция, попавшая в положение исторического ублюдка, питала и воспитывала ненависть, свойственную каждому ублюдку в мире. Быть ни павой ни вороной, ни рыбой ни мясом — тяжело всякому. Но нормально скроенные люди находили все-таки выход в нормальной жизни и нормальной работе — как нашли Боткин и Менделеев, Сеченов и Павлов, как нашли сотни тысяч врачей и инженеров, агрономов и военных. На верхах революционной интеллигенции, на постах властителей дум собрались ученые дураки и книжные «кастраты». Свое собственное отщепенство и уродство они формулировали в теории, исполненные изуверства и ненависти. За этими теориями пошла озлобленная и остервенелая сволочь Ткачевых, Нечаевых, Савинковых, Дегаевых, Азефов, Дзержинских и прочих — воспитанных на философии Чернышевского, Лаврова, Плеханова, Ленина и других. Кто в конце концов виноват: сеятели или всходы? Те, кто сеял, или те, кто сейчас пожинает?.. Русская земля и русская жизнь уже больше четверти века погружены в грязь и кровь, в голод и в рабство. Не будем замазывать фактов: все это отвратительно. Но здесь, в эмиграции, есть вещи, конечно, безмерно менее важные, но, может быть, и безмерно более отвратительные. Те люди, вот те самые, которые десятками лет планировали и проповедовали социализм и марксизм, ниспровержение и цареубийства, сейчас, унеся свои ноги в Париж, изливают свое негодование на то, что они называют комсомольщиной. Какой-нибудь Бердяй Булгакович Струве такими словами поносит этих комсомольцев, как если бы он-то уж тут был совершенно ни при чем. Как будто не он десятками лет призывал русскую молодежь ко всему тому, что наконец и наступило... Иван Солоневич, "Наши интеллигенции"

Министр здравоохранения сообщил, что только 3-5% онкозаболеваний связаны с влиянием алкоголя. Лехаим! 😁

Гуманистический срач вокруг пятой колонны израильских кинорежиссеров примечателен только одним: бессмысленностью и беспощадностью. Как и музыковедческий. Сами темы споров, безусловно, важны, глубоки и интересны. Но сводятся исключительно к тому, за наших ты или за ваших. Не то чтобы это странно или неправильно, — проблема в том, что предмет спора становится исключительно инструментом сегментации, а не рефлексии. Происходит сдвиг мотива на цель. И в этом вообще феномен современной этики, которая по-ленински выводится исключительно из актуальных задач. Моральное удовлетворение теперь приносит не поиск истины, а приравнивание пера к штыку, которым можно поковырять в носу.

Типа русская поэтесса заставила меня задуматься о Чехословакии в истории и сознании русской интеллигенции. Чехословацкий корпус вместе с белыми разграбил золотой запас Российской империи, в Сибири прославился мародерством, расправами с народными восстаниями и массовыми расстрелами пленных красноармейцев, а потом в обмен на свободную эвакуацию из России выдал большевикам Колчака. В 1938 Чехословакия была мирно разорвана фашистской Германией и демократической Польшей, и на время Второй мировой стала кузницей нацистского оборонзаказа. Потом аборигены отличились в массовых убийствах при депортации судетских немцев, с которыми они мирно прожили бок о бок всю войну. Расплатились, так сказать, за ужасы коллаборационизма. Потом мирно сотрудничали с советской властью: бывшая развитая демократия в короткие сроки выстроила одну из самых жестких тоталитарных систем в Восточной Европе. В 1968 году запахло свободой, и в Чехословакию вошли советские танки (можно подумать, у большевиков были какие-то другие варианты — разве развалить СССР на 20 лет раньше). Выглядело это мерзко, и Прага внезапно оказалась символом свободы и демократии. Второй раз страну мирно разорвали на куски местные царьки. Президент-диссидент Вацлав Гавел даже подал в отставку, чтобы в этом не участвовать, а потом возглавил независимую Чехию и прославился термином «гуманитарные бомбардировки», когда свободный Запад рвал на куски братскую Югославию. Но виноваты во всех превратностях исторических судеб, очевидно, русские, поэтому типа русская поэтесса почти 200 лет спустя почти дословно воспроизводит исторический мем своего духовного предшественника: «Как сладостно отчизну ненавидеть». И эти люди учат нас не путать отечество с его превосходительством. Тэтчер и Рейган, покончившие с Холодной войной, от таких друзей в гробу бы перевернулись. Политика всегда была циничной, но еще никогда не была такой мудацкой, как образ мыслей «хороших русских».

Тетя Сара хвастается соседке: «А знаешь ли ты, что мой сын живет в пентхаусе на Манхэттене, женат на Мисс Мира и руководит самым большим банком в мире? А знаешь ли ты, что он двадцать лет дважды в неделю ходит к самому лучшему в мире психотерапевту? И платит каждый раз две цены твоей квартиры? А знаешь, о ком он говорит с ним все эти двадцать лет?! Обо мне!!!»

не складывайте все роковые яйца в одну корзину

Теперь на весь мир можно посмотреть через локации съемок! Появилась интерактивная карта, на которую нанесли, кажется, вообще все, что снимали, с точными координатами и даже уточнениями, что именно были снято в этой локации. Завораживает. https://moviescenemap.com/

Что-то пошло не так. А как дысал, как дысал...

Мягкая сила должна стать стоячей! 💪

«Согласно легенде, в 1927 году, когда появилось звуковое кино, глава Warner Bros. отмахнулся: «Кто вообще захочет слышать, как актеры разговаривают?» Сто лет спустя индустрия задает зеркальные вопросы: кто захочет смотреть на актрису, которой не существует? Кто станет включать телеканал, где ни одного кадра не снято камерой? Ответ будет тем же, что и тогда, — все, если за этим стоит человек с интересной историей. И никто, если за этим не будет содержаться ничего выдающегося». https://www.forbes.ru/tekhnologii/567194-golyj-korol-kontenta-pocemu-vo-vrema-ai-revolucii-avtor-stal-samym-dorogim-aktivom?fbclid=IwY2xjawUKWMNwZG9mBWV4dG4DYWVtAjExAHNydGMGYXBwX2lkEDIyMjAzOTE3ODgyMDA4OTIAAR4ZYfxETNarWHM-4Uk80p21Qtl1ntQoSoS_aZKL2DP6ZubpZfnzohJM1n6kqg_aem_rwvdFiR6itlgVc1WzESPoA

По мере того как кинематограф становился наиболее популярной формой развлечения во всем мире, запас фабул и интриг, накопленный мировой беллетристикой, стал быстро истощаться. Какая-нибудь одна кинокомпания с помощью двух десятков режиссеров способна экранизировать все литературное наследие Шекспира, Бальзака, Диккенса, Скотта, Золя, Толстого и десятков менее плодовитых писателей. А поскольку на свете сотни кинокомпаний, нетрудно сообразить, как скоро они могут столкнуться с нехваткой сырья, из которого фабрикуют кинокартины. Право на экранизацию всех романов, рассказов и пьес, издаваемых или подлежащих изданию определенными издательствами или лицами, уже давно куплено и зафиксировано договорами; если же попадается материал, право собственности на который истекло за давностью лет, то он экранизируется с такой же быстротой, с какой матросы, очутившись на берегу, усеянном золотым песком, набросились бы на самородки. Тысячи сценаристов — точнее будет сказать десятки тысяч, ибо нет такого мужчины, женщины или младенца, которые не считали бы себя вполне созревшими для написания сценария, — итак, десятки тысяч сценаристов рыщут по литературе (как охраняемой авторским правом, так и не охраняемой) и хватают журналы чуть ли не из машины, в надежде поживиться какой-нибудь новой сценкой, фабулой или историйкой, придуманной их собратьями по перу. Кстати, справедливость требует отметить, что совсем недавно, в те дни, когда сценаристов еще не очень уважали, они надрывались в поте лица за пятнадцать-двадцать долларов в неделю, а случалось, что прижимистые директоры платили им и поштучно: десять-двадцать долларов за сценарий, да еще в пятидесяти случаях из ста не выдавали сценаристам и тех грошей, которые им причитались; бывало и так, что товар, украденный сценаристами, в свою очередь, крали у них не менее бессовестные и беззастенчивые люди, работающие в штате. Так было только вчера, а сегодня я знаю сценаристов, которые имеют по три машины и по два шофера, которые посылают своих детей в самые дорогие школы и вообще обладают устойчивой платежеспособностью. В значительной мере именно из-за нехватки беллетристического сырья и начали ценить и уважать сценаристов. На них появился спрос, они получили признание, их стали лучше оплачивать, а от них требовать продукцию более высокого качества. Начались новые поиски материала, выразившиеся, в частности, в попытке завербовать известных писателей для работы в качестве сценаристов. Но то, что человек написал двадцать романов, еще не может служить ручательством, что он способен написать хороший сценарий. Как раз наоборот: очень быстро обнаружилось, что успех в беллетристике — верная гарантия провала на экране. Джек Лондон, «Сердца трех» (1916)

Людей создают мечты. История циклична, и кризис мечты — не бином Ньютона. Мы сейчас в этой стадии и находимся. Отсюда и запрос на образ будущего. На наших глазах как минимум дважды разрушился привычный мир — с распадом СССР и крахом глобализации. Украинская трагедия — не болезнь, а симптом. На новом этапе исторического развития мы снова учим законы джунглей, который камуфлировали от нас сказками о свободе, демократии и невидимой руке рынка. И теперь нам надо снова осваиваться в этом мире — примерно как человеку после травмы, который снова учится ходить. Кто мы, где мы, куда мы идём, и какими хотим себя видеть? В тучные годы покачивания на волнах иллюзий этими вопросами не задавались. Здоровое использование прошлого для будущего — это не копирование, а перевод. Подобно тому, как переводчик переносит смысл с одного языка на другой, зная, что буквальный перевод уродлив и ложен, мы переносим ценности, формы, символы из прошлого в новый контекст, сохраняя дух, но меняя букву. Будущее не обязано быть «качественно лучше» в линейно-прогрессистском смысле. Новые горизонты всегда приносят новые трагедии. Но именно процесс мышления будущего — через книги, фильмы, игровые вселенные, споры — и есть та деятельность, которая не даёт обществу застыть в вечном настоящем или сбежать в прошлое. Реальность формируют искусство и нарративы — но не напрямую, а через ожидания, страхи, ценности, сценарии и ролевые модели поведения. Если мы не можем вообразить катастрофу — мы не можем к ней подготовиться. Если мы не можем вообразить иное общественное устройство — мы не можем его захотеть. Кризис воображения — проблема не эстетическая, а политическая и экзистенциальная. Но есть нюанс: сегодня мы страдаем не от отсутствия образов, а от их инфляции. Сотни фантастических фильмов, игр, утопий и антиутопий не складываются в большую мечту, потому что большинство из них — симулякры, не связанные с реальным опытом человека. Они развлекают, но не дают языка для действия здесь и сейчас. Поэтому процесс мышления будущего должен быть не производством грез, а честной работой с пределами — с трагедией, конечностью, необратимостью. Игровая вселенная, которая не боится показать перспективы поражения, фильм, где герой не спасает мир, а лишь сохраняет достоинство на его руинах, роман, где будущее не лучше и не хуже, а просто другое — вот что может вернуть способность мыслить будущее не как утопию, а как пространство выбора и ответственности. Правдивые истории создают смыслы, которые не развращают или усыпляют, а помогают человеку оставаться человеком в любых обстоятельствах. Чернуха может быть правдивой, но фиксирует только распад, грязь, бессилие и этим лжёт о человеке, сводя его к жертве или функции. Художественная правда — не оптимизм или пессимизм, а удержание напряжения между катастрофой и неуничтожимым в человеке. Если история показывает только тьму, она столь же фальшива, как и слащавая утопия, потому что отказывает реальности в перспективе: без нее любые описания ада превращаются в порнографию страдания, которая не помогает жить, а лишь усугубляет отчаяние. Рефлексия об образе будущего — практика, подобная возделыванию сада: мы не знаем, каким он станет, но мы сажаем деревья в надежде, что их плоды увидят наши дети и внуки. И каждое произведение, каждая дискуссия — такой росток. Ожидания формируют реальность, только если они не врут. А для этого нужны не просто мечты и сказки, а правдивые истории, в которых есть место и красоте, и ужасу, и подвигу, и повседневности. Это и есть работа культуры — и она снова возможна, если мы перестанем ждать готовых ответов и начнём задаваться вопросами.

То, что добро для одних может быть злом для других, тоже не про нравственный релятивизм. Человека ценят за последовательность и мужество, а не за то, что он угождает всем. А цена, которую он готов заплатить, не является критерием добра для других. Диссидентство — путь чести, а не истины. Красная линия должна быть в понимании того, на какое зло ты готов пойти во имя идеалов добра. Термином «гуманитарные бомбардировки» мир обязан известному диссиденту, ставшему президентом мирной страны.

Сейчас кругом цитируют очень хорошие и правильные слова, которые еще два года назад написала Лида Мониава, дай ей Бог здоровья и свободы: «Еще важно подумать, а что в жизни для тебя больше значит. Твоя работа или правда? Твоя свобода или правда? Твое здоровье или правда? Твоя жизнь или правда? Твое благополучие? Твоя семья? Твоя стабильность? Чем ты готов поступиться ради правды? Что для тебя весит больше, чем правда? Чем ты готов заплатить за правду? Сколько ты готов отдать? Сколько стоит твой выбор?» В этих словах правда. Но не вся правда. А только своя. И это не моральный релятивизм. Если формулировать дилемму как «Твоя работа или твоя правда? Твоя свобода или твоя правда? Твое здоровье или твоя правда?», смысл получается один. А если как «Твоя работа или чужая правда? Твоя свобода или чужая правда? Твое здоровье или чужая правда?» — совсем другой. За чужую правду ни один дурак не впишется. Но это не значит, что её нет. У советских диссидентов был благородный лозунг: «За вашу и нашу свободу!» Наш жестокий век обнаружил в нём оксюморон. Современные диссиденты сочли, что свобода украинцев принесет свободу России. Что было полнейшим абсурдом. Свобода принесла украинцам только войну и кабалу. В чем, впрочем, свобода была не виновата. Потому что свобода невозможна без независимости. И до 2014 года она у Украины была. А дальше её променяли на кружевные трусики, за которые пришлось заплатить большой кровью. Перед Россией стоял такой же выбор — между крахом государственности и её сохранением. Государственность в этой конструкции и есть единственная правда. Этот выбор стоял и перед Китаем на площади Тяньаньмэнь. И бесплатным он не бывает. То, что свободами приходится платить за безопасность, не бином Ньютона. Как это работает, продемонстрировала свободная Америка после 11 сентября и почти весь мир в эпидемию ковида. Интереснее всего, что наши оппозиционеры оказались в авангарде ковид-запретителей, отменяя ковид-диссидентов. Им казалось, что ответ на вопросы «Твое здоровье или правда? Твоя жизнь или правда?» хорошо понятны. А оказалось примерно наоборот. За вашу и нашу свободу можно быть, только если признаешь за другими право на свободу в их, а не в своем понимании. И понимаешь, что их представления о свободе могут противоречить твоей. И признаешь арбитра, который может ваши представления если не согласовать, то мирно развести. Потому что, если мирно эти представления не разводятся, начинается война. Валерия Ильинична Новодворская честно признавалась: «Я лично правами человека накушалась досыта. Некогда и мы, и ЦРУ, и США использовали эту идею как таран для уничтожения коммунистического режима и развала СССР. Эта идея отслужила свое, и хватит врать про права человека и про правозащитников. А то как бы не срубить сук, на котором мы все сидим». Так критерием соблюдения прав человека оказывается сук, на котором сидит о них рассуждающий со своей референтной группой. И что ж поделать, если разные люди сидят на разных суках? Если кроме своей правды ты не видишь никакой другой, то и свобода нужна тебе только для того, чтобы навязать свою правду другим. Историю советской власти прекрасно помнят и те, кто мечтают о новой революции. У революции были свои прекрасные рыцари. Они томились в царских застенках, а потом сажали в свои застенки других, воспроизводя все свинцовые мерзости русской жизни на новом этапе исторического развития. А прогресс свинцовым мерзостям в принципе не помеха. Даже дилеммы такой не существует. Но есть вопрос Лиды Мониава: «Где твоя красная линия между добром и злом? На какие компромиссы ты готов идти и наоборот не готов?»

«Бродский необычайно высоко ценил людей героического склада. Может для кого-то это прозвучит неожиданно, но он был патриотом в самом высоком смысле этого слова. Cовершенно очевидно, что Иосиф Бродский был в полной мере сыном своего отца, которого – как бы там ни было – нежно любил. Это сказывалось во многом. И, в частности, в напряженном внимании Иосифа к талантливейшим поэтам-фронтовикам, изведавшим смертельные испытания, принявшим на себя все ужасы военного лихолетья, но не ловчивших и не сдавшихся. Многие – может быть, лучшие из них – погибли. Помню, как многократно повторял Бродский стихи Б.Слуцкого памяти Михаила Кульчицкого: Писатели вышли в писатели А ты никуда не вышел, Хотя на земле, в печати ли Ты всех нас лучше и выше Ты просто пророс травою И я как собака вою Над бедной твоей головою». https://www.liveinternet.ru/users/4997700/post268135457/...

Когда сторонники войны до последнего украинца начинают скорбеть о жертвах очередных российских ударов, я только и думаю: сука, а что, так можно было?.. И это, как правило, персонажи, для которых гуманитарная бомбардировка Дрездена была в порядке вещей, а Ленинград нужно было из гуманитарных соображений сдать. Очень хочется увидеть ту же праведную скорбь после очередных жертв бомбежек в Газе, но это совсем другое дело.

Последние несколько месяцев топ-экзеки YouTube пытаются решить одну большую проблему: как остановить Netflix, который начал переманивать крупнейших авторов. Все начиналось довольно невинно. В 2020 году Netflix начал закупать детский и семейный контент. Авторы получали еще одно окно, Netflix получал проверенный контент, YouTube ничего особенно не терял. А в июле за несколько дней Netflix объявил сделки с Rhett & Link, Stokes Twins, Alan Chikin Chow и Nick DiGiovanni (очень большие аккаунты с шоу). Следом добавился Kevin Langue. И речь уже шла о новых видео, которые будут выходить на Netflix одновременно с YouTube. А некоторые и эксклюзивно, как, например, мой любимый комеди-подкаст Kill Tony. Вообще, механика идеальная. YouTube годами дает авторам площадку, они сами оплачивают производство, тестируют форматы, собирают миллионы подписчиков. Netflix приходит, когда шоу, ведущий и аудитория уже готовы. И вот тут, как говорят, экзеки YouTube "обосрались от страха" (цитата).  YouTube стал панически предлагать эксклюзивные сделки примерно 15 авторам. В списке Brittany Broski, Kareem Rahma, Jesser, Cleo Abram и Michelle Khare. Суммы начинаются с низких семизначных и доходят примерно до $10 млн. Иногда это большая сумма денег, иногда гарантированный рекламный доход. За это автор обязуется не выпускать видео у конкурентов в течение определенного срока. К деньгам прилагаются довольно понятные предупреждения. Уйдешь к Netflix - можешь больше не оказаться на сцене Brandcast, на билбордах YouTube и в привилегированной рекламной программе для крупнейших creators.  Особенно прекрасно, что YouTube уже является крупнейшим стримингом в США. В июне на него пришлось 13,8% всего просмотра телевидения. На Netflix - 7,9%. То есть платформа, которая почти вдвое больше Netflix, теперь платит своим главным звездам, чтобы Netflix их не забрал. До этого дня модель YouTube работала идеально - финансировать original programming даже не нужно: creators сами производят контент, а YouTube дает им аудиторию и продает рекламу. Но у этой модели вдруг обнаружился мини дефект. Автор, который сам создал шоу и сам привел зрителей, может взять все это и переехать. В прошлом году Ted Sarandos мило назвал YouTube "farm league" - младшей лигой, которая выращивает игроков для других. И Netflix здесь далеко не самые умные. Disney заказал 20 эпизодов у Dhar Mann Studios. Prime Video работает с MrBeast. Hulu тоже предлагает youtube-авторам семизначные licensing deal. Все крупные платформы неожиданно увидели рынок, где можно покупать проекты уже с лояльной аудиторией.  Для creators это идеальная ситуация. Даже если Netflix никогда не делал тебе оффер, сама возможность его получить уже повышает твою стоимость внутри YouTube. Можно вообще никуда не уходить и все равно получить несколько миллионов за обещание остаться. Класс! Но миллионными чеками YouTube пытается прикрыть гораздо более серьезную проблему. Платформа стала огромной: каждый день на нее загружают в среднем 20 млн видео. Новым авторам почти невозможно пробиться, а состоявшимся все сложнее запустить новый формат. Поэтому, когда у creator появляется действительно большая идея, он все чаще идет с ней в вертикальные видео или сразу на Netflix. Один из экзеков сформулировал ситуацию совсем просто: "Почините продукт - и этой проблемы не будет".