Алексей Алешковский. Дневник реакционера

Встретил очередной спор на тему, которая давно кажется мне абсурдной. Попросил Иван Иваныча её закрыть: «Претензия к гипотезе о советском превентивном ударе по Гитлеру не может состоять просто в том, что у нее нет исчерпывающего набора прямых источников. В истории такой набор почти никогда не существует: документы не создаются, уничтожаются, остаются закрытыми, ведомственно искажают реальность или фиксируют лишь один уровень принятия решений. Поэтому историк вправе реконструировать вероятные намерения по косвенным данным — оперативным планам, дислокации войск, мобилизационным мерам, логистике, переписке, политическим сигналам, источникам противника. Вопрос не в том, допустима ли реконструкция, а в том, насколько она дисциплинирована: учитывает ли она альтернативы, контрданные и границы выводов. Но в данном случае спор обычно еще раньше уходит в ложную постановку вопроса. Как будто существование у советского Генштаба планов наступательной или упреждающей операции должно само по себе быть либо сенсационным доказательством преступного намерения, либо чем-то настолько невозможным, что нуждается в опровержении. На деле было бы странно обратное. Генштаб государства, находившегося рядом с уже воюющей и быстро расширяющейся германской военной державой, обязан был иметь в запасе различные сценарии: оборону после нападения, контрудар, встречную операцию, упреждение развертывания противника, собственное наступление при благоприятной ситуации. Подготовка варианта не равна решению его применить; она просто создает для власти набор возможных действий на случай кризиса. Поэтому «существовали ли у СССР планы упреждающего удара?» — вопрос исторически содержательный, но политически почти пустой. Положительный ответ говорит прежде всего о нормальной работе штаба, а не об особой агрессивности государства. Отрицательный ответ, напротив, выглядел бы страннее: он означал бы, что советское командование не прорабатывало один из самых очевидных сценариев войны с Германией. Майские «Соображения» 1941 года показывают, что вариант не отдавать инициативу Германии и упредить ее развертывание действительно рассматривался. Из этого не следует, что Сталин принял решение нанести удар первым в июле или в какой-либо иной срок. Для такого вывода нужны отдельные доказательства перехода от кабинетного варианта к исполнению: политическая санкция, директивы, сроки, согласованная мобилизация, снабжение, управление и конкретное развертывание. Но и это уже другой спор — о реальном механизме принятия решения, а не о допустимости самой идеи превентивной операции. Наконец, даже гипотетический первый удар СССР не решает вопроса готовыми ярлыками. Он не менял бы уже существовавшего контекста: Германия к тому времени вела большую европейскую войну и оккупировала значительную часть континента; война, развязанная нацистским режимом, была связана с проектом расового господства, массового изгнания, порабощения и уничтожения людей. Государства, в том числе демократические, многократно вели войны и интервенции без того, чтобы быть атакованными первыми. Так что содержательная позиция выглядит проще. Советский Генштаб должен был разрабатывать наступательные и упреждающие варианты против Германии; наличие таких планов не доказывает, что Сталин решил начать войну. Если бы такое решение было принято и исполнено, СССР первым открыл бы Восточный фронт, но это не переписало бы историю уже идущей европейской войны и не превратило бы нацистскую Германию в «невинную жертву». Спор становится бесплодным ровно тогда, когда вместо анализа разных уровней — штабного планирования, политического выбора, начала конкретной операции и общего характера войны — участники требуют от одного слова «превентивный» вынести окончательный приговор всей истории».

По-моему, из всех икспердов самую интересную версию вчерашних событий выдал Иван Иваныч: директор ЦРУ прилетел, чтобы спросить, почему вслед за ним улетает самолёт правительственного авиаотряда. А самолёт улетел узнать, зачем директор ЦРУ прилетал в Москву.

Можно сколько угодно повторять слова «диалог», «разнообразие» и «сложный контекст». Но если одна сторона диалога приходит с предложением преподавать чужую философию исключительно ради её опровержения, готовить инженеров ради производства оружия для джихада и воспитывать немусульман в правильных убеждениях, то это не диалог. Это монолог, который пока ещё не получил достаточного финансирования. Кембридж оказался в положении пассажира «Титаника», который, услышав скрип корпуса, не бросается к шлюпкам, а открывает междисциплинарный семинар: «Материальность айсберга и деколониальная критика морской безопасности». И после этого остаётся только спросить: не прав ли был Биньямин Нетаньяху, когда назвал Британию первой мусульманской страной с ядерным оружием? Британский истеблишмент уже научился сдавать собственные ценности и институты тому, что приходит в упаковке «идентичности», «диалога» и «сложного контекста». Ядерный арсенал у страны всё ещё британский, а вот интеллектуальное разоружение прошло успешно. Осталось понять, кому это выгодно.

КЕМБРИДЖСКАЯ КАФЕДРА ПОЗДНЕГО ПРОСВЕТЛЕНИЯ Когда-то Кембридж был местом, куда приезжали изучать Ньютона, Дарвина, Витгенштейна и особую английскую способность произносить чудовищную глупость без повышения голоса. Теперь этот навык хоронит Кембридж. Сначала был Джейсон Ардей — профессор социологии образования, назначение которого в 2023 году преподносилось как моральный и институциональный триумф: вот она, новая Британия, вот она, социальная мобильность, вот она, победа правильной биографии над старым академическим снобизмом. Затем возникли вопросы к его квалификации, вранью, прошлому, учёным степеням, почётным званиям и обвинениям в плагиате. В августе 2026 года Ардей ушёл в отставку, а Кембридж пообещал расследование и пересмотр процедуры назначения старших преподавателей. Дело Ардея показало, как Кембридж умеет очаровываться политкорректной инклюзивной биографией. Дело Фарах Ахмед — Assistant Research Professor кембриджского факультета образования — показывает нечто худшее. Она занимается исламской педагогикой, диалогическим образованием, подготовкой учителей и образовательными проектами. Официальный университетский профиль написан знакомым языком академической добродетели: диалог, профессиональное развитие, образовательные сообщества, плюрализм традиций, критические методологии. Звучит, словно речь идёт о том, как научить студентов слушать и воспринимать чужие мнения. Но Фарах Ахмед и ее соавторша Назрин Наваз значатся авторами брошюры Education and Identity, посвящённой проекту образования в будущем исламском халифате. The Spectator опубликовал сканы и цитаты из неё. В этой педагогической модели школьная программа не должна содержать ничего, противоречащего исламу; свободу, демократию, национализм и эволюцию нельзя преподавать «в позитивном свете». Немусульмане тоже должны обучаться по исламской программе — чтобы приучаться к «правильным жизненным убеждениям». Это, разумеется, очень современная версия критического мышления. Сначала ребёнку сообщают правильный ответ. Затем ему разрешают познакомиться с неправильным — исключительно для того, чтобы правильный ответ почувствовал себя увереннее. Наконец, ребёнок пишет эссе на тему: «Почему существование альтернативных взглядов доказывает необходимость их запрета». Иностранную философию, религии, капитализм, социализм, национализм, психологию, социологию, иностранные языки, историю и литературу, согласно этому проекту, следует преподавать главным образом для того, чтобы «опровергать их идеи» и «разоблачать их ложность». Университет в такой системе нужен примерно так же, как аквариум нужен коту: посмотреть, понять устройство и немедленно объяснить, что наличие в нем рыб было исторической ошибкой. Самый выразительный фрагмент касается инженерии и компьютерных наук. Обычный университет считает, что инженер нужен для мостов, больниц, спутников, энергосетей и, в худшем случае, приложения, через которые человек заказывает кофе. В модели Ахмед и Наваз техническое образование получает наконец достойную цель: создавать передовое оружие для джихада, чтобы ислам мог господствовать над прочими религиями. Ахмед и Наваз не скрывали, для чего в их модели нужен университет. Не для свободного поиска знания, не для спора равных интеллектуальных традиций и не для подготовки самостоятельного гражданина. Университет должен готовить кадры для исламского государства и его экспансии. Инженер — создавать оружие, гуманитарий — разоблачать чужие идеи, учитель — воспроизводить правильную догму. Это не альтернативная педагогика. Это учебный план тоталитарного государства, написанный людьми, которые решили, что Оруэлл недостаточно уважал культурную специфику. Конечно, академическая свобода означает право исследовать ислам, защищать ислам, критиковать либерализм, спорить с Западом, отвергать эволюцию, капитализм и современную школу. Вот только она не означает, что университет должен представлять проект идеологического подчинения детей как одну из равноправных «педагогических традиций».

Иван Иваныч подтвердил мое наблюдение о том, что мудрость, интеллект, талант и нравственные качества в принципе никак не коррелируют

«Я слишком умный, — сказал с акцентом хабаровский таксист, — ничьё мнение не слушаю, только своё!»

Мудрый правитель позволяет каждому жить в собственном вымышленном мире Вань Цзы

Нет ли в этом мигрантофобии?..

Ну что же, ура! Голливуд наконец нашёл новую формулу успеха: формулы больше не работают! После забастовок индустрия примерно год жила в режиме: “Несите нам проверенное”. Знакомый жанр, понятная структура, доказанная аудитория. Никаких сюрпризов. А потом случился 2025-2026. Obsession стоил меньше $1 млн. Backrooms - около $10 млн. The Pitt взял традиционный жанр и сделал его максимально нетрадиционно. Второй сезон Severance оказался одновременно авангардом и блокбастером. И безопасные проекты внезапно стали самой опасной ставкой. Я всегда говорю, аудитория зачастую умнее продюсеров. Она стала любопытнее и охотнее вознаграждать большие творческие риски. Buyers снова хотят амбициозные идеи и авторов с голосом. Но эпоха “потратим сколько захотите” закончилась (и слава богу?). Сериалы дороже $10 млн за эпизод больше не являются нормой. Дорогая идея с туманными перспективами сегодня просто не случится. Новый контракт Голливуда с авторами выглядит так: чем меньше денег вы просите, тем больше свободы можете получить. Именно здесь пока зияет самое интересное окно на рынке. Кино уже доказало, что проект за $1-10 млн может быть радикальным и одновременно массовым. В телевидении снижение бюджета пока чаще производит просто аккуратный mid-tier content. Дешевле, но не смелее. Первый, кто научится делать по-настоящему дерзкое телевидение без бюджета в $100 млн, может сорвать банк Голливуд. Есть ещё одна проблема: никто больше не понимает, где именно должен жить конкретный проект. У каждого стриминга своя формула успеха. Один считает существующих подписчиков, другой новых, третий смотрит completion rate, четвёртый - сколько людей вообще нажали play. Поэтому проект, который кажется идеально собранным для определённой платформы, может получить там мгновенный отказ. А buyer, которого никто даже не рассматривал всерьёз, внезапно вцепится в него обеими руками. Внутренние приоритеты меняются каждый месяц. Студии теперь задают каждому новому проекту четыре вопроса: Он достаточно громкий? К нему захотят присоединиться большие актёры? Это действительно большой творческий риск? Можно ли заразить им buyer? При этом рынок независимого premium TV чувствует себя неожиданно живым. HBO, Apple, FX и Hulu продолжают активно заказывать. Netflix открыл отдельное направление “prestige shows”. Стриминги стали гораздо дружелюбнее к независимым студиям. Голливуд снова разрешил рисковать! Но за дешево.

НА ПОРОГЕ КАТАСТРОФЫ Очень интересный материал о ситуации с миграцией в Германии. Интересный, во-первых, тем, что это никакая не "кремлевская пропаганда", а журнал Bild. И что в качестве интервьюированного выступает не правый политик из АДГ, а сотрудник НКО, специализирующейся на помощи мигрантам и беженцам. * * * «Мы движемся к катастрофе, которая скоро станет неуправляемой». Глава благотворительной организации сообщил о проблемах с интеграцией подростков из семей беженцев в Германии Руководитель берлинской благотворительной организации «Ковчег» Вольфганг Бюшер рассказал BILD о росте насилия среди детей и подростков, религиозной радикализации и антисемитизма.

«Мы движемся к катастрофе, которая скоро станет неуправляемой. Миграция может работать. Но только при наличии четких правил, языка и интеграции. Сейчас это уже не так. Мы постепенно теряем контроль над ситуацией», — сказал он.

«Ковчег» помогает примерно тысяче детей и подростков в Берлине и 11 500 молодым людям по всей Германии. По словам Бюшера, около 80% подопечных организации имеют миграционное происхождение.

«Для многих молодых людей ножи уже не редкость. Мы уже задерживали одиннадцатилетних с холодным оружием. Молодые люди возвращаются из “Ковчега” к своим семьям и там радикализируются. Антисемитизм и исламистские идеологии в некоторых случаях становятся нормой», — отметил Бюшер.

Бюшер ссылается на исследование Берлинского сената о религиозном давлении в школах: согласно опросу среди 14 тысяч учеников, около 40% мусульманских девятиклассников заявили, что религиозные правила должны иметь приоритет над школьными.

«В принципе, нам нужен социальный работник на каждого беженца. Потому что в какой-то момент они обернутся против нас», — считает Бюшер.

⏺Подпишись: МИГ в telegram |🇷🇺  МИГ МAX на парковке ⏺

Заставил Иван Иваныча порефлексировать: ДВА ПРИЗЫВА К УБИЙСТВУ — ДВЕ ШКАЛЫ ВОЗМУЩЕНИЯ Израильский министр национальной безопасности Итамар Бен-Гвир призывает ежедневно убивать десятки «врагов» в Газе. Канцлер Фридрих Мерц реагирует с благородной и категоричной ясностью: это, передаёт представитель германского правительства Себастьян Хилле, «человеконенавистнические», противоречащие международному праву призывы; они неприемлемы. И в самом деле: публичное превращение человеческих жизней в ежедневную статистику уничтожения — вещь, от которой цивилизованное государство обязано отшатнуться. Незадолго до этого корреспондент ведущей немецкой газеты FAZ Михаэль Мартенс спрашивает Владимира Зеленского: что «мы, европейцы» можем конкретно сделать, чтобы помочь «убить больше русских»? Затем добавляет поправку: «российских солдат, конечно». Реакция германского государства — тишина. Не «человеконенавистничество», не «неприемлемо», не тревога по поводу языка, в котором журналист говорит от имени Европы и превращает убийство в показатель политической эффективности. FAZ лишь сожалеет о «двусмысленной» формулировке. Как будто проблема не в том, что было сказано, а в том, что фраза недостаточно ловко прошла редактуру. Мораль с плавающей точкой Разумеется, это не идентичные случаи. Бен-Гвир — министр, обладающий властью; Мартенс — журналист, задающий вопрос. Бен-Гвир говорит о палестинцах в Газе; Мартенс, после уточнения, — о российских военнослужащих. Эти различия реальны — и именно ими очень удобно объяснить, почему одна реплика заслуживает политического грома, а другая только редакционного вздоха. Но есть и сходство, которое слишком неудобно замечать. В обоих случаях речь идёт не о защите, переговорах, прекращении войны, гуманитарном праве или цене жизней. Речь идёт о том, как сделать убийство людей более массовым и более результативным. В одном случае слово «убивать» вызывает у Берлина мгновенную этическую сигнализацию. В другом — это, вероятно, считается проявлением правильной международной солидарности, если своевременно добавить два спасительных слова: «российских солдат». Получается удобная формула: гуманизм универсален, но с региональными настройками. Дегуманизация — ужасна, пока объект не включён в список тех, по отношению к кому разрешён бодрый язык «военной эффективности». Память по расписанию Здесь и возникает немецкий исторический контекст, который нельзя ни механически сводить к сегодняшней войне, ни торжественно доставать только для юбилейных речей. Германия строит свою послевоенную идентичность на памяти о Холокосте: о нацистском государстве, которое научилось превращать людей в категории, категории — в цифры, а цифры — в производственный план смерти. Министерство иностранных дел ФРГ само говорит о продолжительной ответственности страны за преступления, совершённые немцами, и называет Освенцим символом чудовищного преступления. Именно поэтому особенно странно слышать из немецкой журналистской среды вопрос, построенный как коллективное европейское предложение: чем бы ещё помочь, чтобы убивать больше людей определённой национальной принадлежности? Германская историческая память должна бы выработать не только искусство правильных мемориальных формул, но и рефлекс: язык «убить больше русских» — даже с поздней припиской «солдат» — нуждается не в стилистической полировке, а в недвусмысленном публичном отвержении. А расчеловечивать или возмущаться дегуманизацией в зависимости от того, о представителях какой нации идет речь, — известная нацистская традиция.

Книга воспоминаний: «Попутанные берега»

В начале восьмидесятых к нам пришел на торжественную пьянку Кожинов. Пришел — и не пьет. Мать спрашивает: — Вадик, что случилось? Ты заболел? Кожинов, с легким высокомерием: — Это больше не модно.

В ленте встретил рассказ о том, что иноагент Михаил Эпштейн провел публичную сессию Q&A с моделью Claude Fable 5.0 High, — где был, в частности, дан ответ на вопрос пользователя из Украины: «Как сделать чтобы Путин (Россия) остановила войну?» Машина вполне разумно ответила: «Формула устойчивого мира для Украины — не «что отдать», а «чем стать»: страной, нападение на которую очевидно бессмысленно». И ведь ни один кастрюлеголовый мудак не задался простыми вопросами: а разве до майдана Украина не была такой страной? а разве не ровно это предлагал Путин, требуя гарантий безопасности? а разве не это было согласовано в Стамбуле и разрушено Джонсоном? #дебилыбл

Женщины с пониженной коллективной ответственностью