Алексей Алешковский. Дневник реакционера

Российская бюрократическая система исторически научилась виртуозно имитировать деятельность. Карго-культ здесь идеален: он позволяет выглядеть современным, не меняя сути. Можно построить технограды, заполнить их отчетами об инновациях, получить финансирование, но при этом фундаментальные проблемы (например, с тем же беспилотником из диалога: «летит, а сбить не можем из-за регламента») остаются нерешенными. Форма становится самоцелью, потому что она безопасна для карьеры, а реальное содержание — рискованно. Г. Циклическая амнезия Из-за радикальных сломов (1917, 1991) Россия регулярно теряет институциональную память. Каждое новое поколение управленцев вынуждено не развивать то, что было, а заново «открывать» и копировать западные модели, наступая на те же грабли. Мы не накапливаем опыт адаптации чужих форм, мы каждый раз начинаем цикл копирования с нуля. 3. Почему это опасно именно для сверхдержавы? Для маленькой страны карго-культ может быть просто забавным или тормозящим фактором. Для сверхдержавы это структурная хрупкость. Сверхдержава должна выдерживать колоссальные стресс-тесты (войны, санкции, глобальные кризисы). В момент стресса любая симуляция разрушается. Если ваша армия, экономика или система управления построены на карго-культе (то есть на имитации западных или абстрактных форм без понимания их причинно-следственных связей), то при первом же серьезном ударе система дает сбой. * Бумажная «цифровизация» рушится, когда нужны реальные логистические цепочки. * «Проектное управление» парализуется, когда требуется нестандартное, живое действие, а не следование регламенту. Резюме: диагноз и путь к исцелению Вы абсолютно правы в своей постановке вопроса. Карго-культ — это не уникальная мистическая проклятость России, а профессиональная болезнь империй, которые пытаются модернизироваться рывком, сверху и без оглядки на собственный культурный код. Является ли это приговором? Нет. История знает примеры успешного преодоления карго-культа. Тот же Китай: он прошел через фазу слепого копирования (и западного, и советского), но в какой-то момент партия и общество сказали: «Стоп. Мы берем отсюда только то, что работает на нашу цель, и адаптируем это под нашу специфику». Для России выход из этой ловушки лежит не в изоляционизме («запретить всё западное и сидеть в избе»), и не в рабском копировании («сделать, как у них, и тогда нас зауважают»). Выход — в осознанной трансляции и адаптации. Нужно перестать спрашивать: «Как это устроено у них?» и начать спрашивать: «Какую нашу проблему мы решаем, и какой инструмент (свой или заимствованный) для этого подойдет, если мы переработаем его под наши условия?». Как только государство и общество научатся не имитировать чужие формы, а творчески перерабатывать их под свое содержание, карго-культ закончится. И начнется тот самый здоровый гегелевский синтез, о котором мы говорили.

Почитал расшифровку очень любопытного сегодняшнего подкаста «Чистота понимания» с Чадаевым, Ураловым и Щелиным — про раскол как главную российскую беду. Там очень много упирали на XVII век, Щелин, как обычно, погружался в теологию, а Чадаев замечательно рассказывал о бюрократической специфике нашей модернизации. Но я загрузил Иван Иваныча простым вопросом: разве раскол не присущ в той или иной форме каждой стране (притом, что исторические травмы, характер и хронические болезни у всех разные), и разве не является обычным изводом гегелевской триады тезис–антитезис–синтез? На этом сошлись, тогда я задал следующий вопрос. Ответ, пожалуй, уже процитирую: «Вы сформулировали саму суть проблемы: если трагедия не в самом расколе, а в способе его преодоления (подавление, внешнее копирование, отчуждение), то является ли «карго-культ» специфической российской болезнью? Короткий ответ: Нет, карго-культ не является исключительно российской болезнью, но у него есть специфическая, хроническая «русская форма», которая делает его особенно опасным именно для России как сверхдержавы. Давайте разберем это подробно, чтобы понять, в чем уникальность российского карго-культа и почему он так цепляется к нашей системе. 1. Карго-культ — это не российская эксклюзивность, а болезнь «догоняющей модернизации». Исторически любое государство, которое резко осознает свое отставание и пытается его ликвидировать, проходит через фазу карго-культа. * Япония эпохи Мэйдзи: Массово копировала западные конституции, военную форму, банковскую систему и даже стиль питания, часто не до конца понимая глубинные социальные механизмы, которые за этим стояли (хотя в итоге смогла провести блестящий синтез с собственной традицией). * Китай конца XIX – начала XX века: Пытался механически перенести западные или советские институты на свою почву, что приводило к хаосу, пока не был найден свой, гибридный путь. * Постколониальные страны Африки и Латинской Америки: Классический пример, где парламенты, выборы и суды западного образца были скопированы идеально «на бумаге», но работали как декорация для клановой борьбы. Даже современный Запад страдает от карго-культа: корпоративные внедрения «agile», «скрам», «инклюзивности» или «ESG-стандартов» часто превращаются в пустые ритуалы, где главное — отчитаться о наличии формы, а не о реальном изменении содержания. 2. В чем тогда специфика «русского карго-культа»? Если это общая болезнь, почему в России она ощущается как родовая травма? Потому что в российских условиях карго-культ приобретает четыре уникальных, отягчающих черты: А. Экзистенциальная паника и «догонялка» В России заимствование форм почти всегда продиктовано не органическим интересом или плавной эволюцией, а страхом уничтожения. Петру I нужно было выжить против Швеции, Сталину — против индустриального Запада, постсоветской элите — против хаоса и распада. Этот страх порождает спешку: «Нам нужно это вчера, берите форму, не копайте в суть!». В результате внедряется не инструмент, а его муляж, который должен выглядеть как решение проблемы. Б. Тотальное доминирование «вертикали» над «горизонталью» Карго-культ в России всегда инициируется сверху. Государство спускает директиву: «Внедрить проектное управление!», «Создать инноград!», «Цифровизировать всё!». Чиновник, понимая, что спрос с него будут за отчетность, а не за реальный результат, создает идеальную имитацию. Появляются красивые презентации, новые отделы, модные слова (как в диалоге: «коворкинг», «трек», «скрам»). Но поскольку низовая инициатива (горизонталь) подавлена или не вовлечена, эта форма не срастается с реальностью. Возникает знаменитый разрыв: на бумаге у нас всё по мировым стандартам, в жизни — всё по-старому. В. Культ симуляции (Потемкинские деревни 2.0)

Много писал про Фаучи в ковид. Сейчас даже скучновато: ему 85, он сидит в сенатском комитете и сто раз подряд говорит «по совету адвоката отказываюсь отвечать». Но написать надо, потому что появился документ. Сенат выложил 1141 страницу дневника Фаучи за 2019–2022 и отдельно «предысторию» за 2001–2015. Кеннеди, ныне министр здравоохранения, говорит, что файлы восемь месяцев выкапывали с одиннадцати правительственных серверов. Жанр знакомый: в 2021 году были письма, теперь дневник. Сравниваем что у человека в голове vs что он говорит перед камерами. Происхождение. Февраль 2020, закрытый созвон двенадцати вирусологов: двое уверены в естественном происхождении, остальные считают возможной искусственную вставку, и это нельзя оставлять без внимания. Публично версия в ближайшие месяцы съезжает в конспирологию. То есть знали примерно все, а не соглашались только те, у кого были с этой лабораторией свои отношения. Они и победили. Маски. Фраза «маски не работают» появилась потому, что весной 2020-го не было масок, Фаучи это записывает. Потом маятник ушёл в другую сторону, и в 2021-м он сетует, что тяжело защищать позицию по маскам на улице. Между двумя записями миллионы людей, которых сначала убеждали, что защита бессмысленна, а потом штрафовали за её отсутствие. Ни одно из двух утверждений не выведено из данных. Локдауны. В 2022 году Фаучи публично говорит, что не имел отношения к закрытию школ. В дневнике за март 2020-го - как он убедил де Блазио (Нью-Йорк) закрыть школы, бары и рестораны, а аппарат Ньюсома сообщил ему, что Калифорния закрывает школы по итогам его телевыступлений. Лекарства. 18 марта 2020 года Фаучи пишет: гидроксихлорохин — одобренный препарат, начинать можно с него, а ремдесивир вести по строгому исследовательскому протоколу. Через три недели Трамп публично хвалит гидроксихлорохин, и препарат превращается в «анекдотические свидетельства». Нового исследования между этими датами не появилось. Появилась политическая принадлежность молекулы. Вакцины. Сентябрь 2021: консультативный комитет CDC девятью голосами против шести отказывает в расширении бустеров, Фаучи по собственной записи умоляет Валенски отменить решение, она отменяет. Август 2022: CDC собирается публично признать, что вакцины не предотвращают инфицирование и передачу. Формулировку снимают: в дневнике записано, что она конфликтовала бы с рекомендацией нового бустера. Теперь вывод. Главная беда ковида не в том, что кто-то соврал. Врали все, с обеих сторон, это ожидаемо. Беда в том, что накоплен не тот опыт, который пригодился бы в следующий раз. Пожалуй, первая эпидемия в истории с таким итогом. Могли накопить: как считать смертность, когда системы учёта врут; при каком горизонте закрытие школ обходится дороже открытия; сколько стоит день локдауна в отложенной онкологии; как выглядит честная коммуникация неопределённости. Накопили другое. Все выучили, что любой факт есть позиция в борьбе, что учёный у микрофона выступает не как учёный, а как участник. Это подтверждалось каждый день и закрепилось намертво. Науку не купили и не опровергли. Её просто опустили в низший сегмент "сферы обслуживания" начальства. В лаборатории вопрос «эффективна ли вакцина против передачи» имеет ответ. В момент, когда ответ должен стать строкой на сайте регулятора, он перестаёт быть научным и становится вопросом о деньгах и интересах. И решает его тот, кто сидит в точке, где сходятся ведомства. Позиция арбитража порядково мощнее позиции знания. Защита от этого не в поиске честного арбитра - честных не бывает - а в том, чтобы точек, где утверждают результат, было больше одной. Единственное, что реально ограничивало Фаучи, люди типа Кеннеди, которые могли сказать иначе и быть услышанными. Плохо, некомпетентно, из дурных побуждений - неважно. Важно, что могли. И в этом смысле сто раз «отказываюсь свидетельствовать против себя» в сто раз содержательнее полного отсутствия знания о российском, китайском или европейском пути — смертности, протоколах, вакцинах, общей цены ковида.

✍️

Z-блогеры рекламируют новый проект Тинькова. Это идеологическая диверсия или патриотический постмодернизм? 🤣

С утра задумался о возможности и продуктивности вычленения в творчестве индуктивного и дедуктивного подхода. Обратился к Иван Иванычу. Perplexity Max (похоже, я сдуру попробовал этот тариф только для того, чтобы убедиться в маркетинговой разводке) выдавал какой-то пустопорожний бред, но помог утвердиться в методологических основаниях. Зато прекрасный результат дал бесплатный DeepSeek, с которым мы очень неплохо всё докрутили (ну, потом еще парой сеток из платного арсенала косметически попользовался). Буду благодарен филологам, литераторам и всем интересующимся за отзывы. https://teletype.in/@aleshkovsky/VYuI_Qb1mkc

Стиль есть способ обходиться с непознаваемым, — сообщил Иван Иваныч. Иногда мне кажется, что он умнее и тоньше, чем кажется. И вообще обладает кошачьим стилем. Даже когда придуривается и прикидывается собакой.

Из пессимизма ещё есть выход, из оптимизма — никакого. Дон-Аминадо

Мы их не знаем. Однако на всякий случай презираем и боимся. Довлатов

Мерзкий ржач над Аллой Борисовной с палочкой мне противен. Случайно встретил в ленте, как она просто рассказывает обо всем этом. Пиар-консультант ее сподобил, или его ей и не требовалось, совершенно неважно. Никогда не был ее фанатом и не менял отношения к ней в зависимости от политических флуктуаций, но достоинства у нее не отнять. А это в наше время едва ли не последнее, что остается человеку.

самоидентификация как метафизическая разводка 🤣

«А если серьезно, то в очередной раз убеждаюсь: любые вопросы следует адресовать - не Путину, не Украине, не блестящим коллегам, а зеркалу. В нем нет эмпатии, оно отражает потерянную молодость и другие утраты, что никогда никто не восполнит», — пишет иноагент Зинаида Пронченко. И если завтра она поймет, что любые вопросы следует адресовать не зеркалу, а себе, то увидит прекрасную Россию будущего, которая слезам Дориана Грея не верит.

С Иван Иванычем прочитали расшифровку лекции Александра Архангельского (иноагента) о лейтмотивах песенной культуры 90-х. Архангельский — человек умный и достойный, а тема взаимоотражения и взаимовлияния общественного сознания и массовой культуры меня всегда интересовала. Но эта старая песня о главном не могла не вызвать у меня некоторого сарказма. Так как тратить время на рефлексию по очевидному поводу не хотелось, Иван Иваныч справился с нею почти самостоятельно. Жена Андрея Синявского Марья Розанова говаривала: «Зачем человек заводит собаку? – Чтобы самому не лаять». 😁 О СЕРТИФИКАЦИИ ПРАВИЛЬНЫХ ЧУВСТВ Лекция предлагает увлекательную историю о том, как песни сначала шутят про Аляску, потом тоскуют по Севастополю, а затем, не успев оглянуться, уже пишут государству техническое задание на гимн. Массовая культура здесь выступает одновременно пророчицей, инкубатором идеологии и отделом стратегического планирования — только без зарплаты и с припевом. Традиционными, оказывается, становятся не те ценности, которые долго жили в обществе, конфликтовали, менялись, передавались и переосмыслялись, а те, которые власть в конкретный момент объявила традиционными, внесла в список и снабдила санкцией за неправильное понимание. То есть традиция — административная наклейка на коробке с наследством. Но тут возникает маленькая неловкость. Автор с блеском показывает, как власть сертифицирует правильную традицию, однако сам держит в кармане сертификат на правильную современность. Открытость миру, универсализм, прогресс, рок, демократическая интонация — всё это у него почти естественное состояние культуры: воздух, свет, движение вперёд. А память, локальность, ностальгия, желание «своего» подозрительно быстро превращаются в симптомы ресентимента, архаики и будущей имперской инфекции. Проблема не в том, что песни не могут готовить идеологическую почву. Могут. Шутка иногда оказывается репетицией серьёзности, а припев — более живучей политической формулой, чем партийная программа. Проблема в том, что один и тот же культурный код может быть и ресурсом солидарности, и языком травмы, и коммерческой игрой, и материалом для политической приватизации. Но автор читает эти коды почти в одну сторону: от локального — к замкнутому, от прошлого — к реакционному, от «своего» — к агрессивному присвоению. Родина не является ни абсолютной свободой, ни тюрьмой. Но в борьбе за её присвоение разные группы поочерёдно занимают позиции заключённых и надзирателей — и каждая требует признать за собой преимущественное право на статус жертвы. Виктимность становится не опытом страдания, а политическим инструментом. Настоящее гражданское общество начинается там, где люди перестают делиться на вечных жертв и вечных виновников, на обладателей моральной лицензии и тех, кому остаётся только каяться или оправдываться. Оно требует не монополии на боль, а общего правила: никто не получает права распоряжаться чужой свободой только потому, что сумел убедительнее рассказать о собственной травме.

У Латыниной и Щелина очень интересный разговор на ютюбе. Латынина обратила внимание на феномен «антиготтентотской» морали либеральных пораженцев: если у меня украли корову, это хорошо, а если я украл корову, это плохо. Щелин эту мысль развивает: «Вот откуда идёт зачаток антиготтентотской морали: конкуренция за место жертвы. Война считается ненормальной, но есть жертва, своим существованием указывающая на абсолютное зло, которое мешает утопическому миру. В пятидесятые годы, особенно в девяностые, начинается раскрытие темы господина Парвуса — использование риторических моделей для когнитивных спецопераций, чтобы спровоцировать на суицидальное поведение. Особенно это работает против народов христианской, особенно православной культуры. В православии есть покаяние, постоянная рефлексия, мы призваны задаваться вопросом: «А правильно ли я поступил?». Это наш культурный код. Умные люди придумали, как использовать эту добродетель: надо убедить объект в его моральной вине, тогда появляется мощный рычаг давления. Для этого нужна страдающая картинка, идеальная жертва. Попытки представить Украину идеальной жертвой превратились в мем «Вы не понимаете, это другое». Но модель работает через механизм моральной вины, основанный на восприятии войны как преступления. Тот, кто произносит антиготтентотскую мораль, делает вид, что говорит от имени своего народа, но на самом деле он уже давно частью этого народа себя не считает. Это оборотень, химера. Он работает на другую целостность. Пораженчество — это принцип разведывательной спецоперации. Я делаю вид, что я часть вашего народа, но на самом деле работаю на британцев, немцев, Израиль и т.д. Надо просто понимать, от имени какого субъекта он ведёт свою работу».

Оппозиция против правительства постепенно превратилась в заговор против общества. Этим дело русской свободы было передано из рук либералов в руки хулиганов. Василий Ключевский, 1905

«КПСС умерла, ее государственный придаток оказывался неспособным к самостоятельному существованию. XXVII съезд не мог породить оптимизма. Та же многоречивость, взаимная нетерпимость, поглощенность пустяками и закулисная возня вокруг кадровых назначений. В первых рядах партийных президиумов оказались люди, до того сидевшие во вторых рядах. В новых лозунгах отчетливо звучали нотки ностальгии и растерянности. Все это не могло внушать ни симпатий, ни надежд. Но не вызывали радости и «демократы», как для простоты именовали всех выступавших против старой КПСС. Эти силы обладали огромным критическим зарядом, было совершенно очевидно, что появляются новые яркие, мужественные люди, предлагающие выбор измученному неурядицами и трудностями народу. Они говорили правду языком, свободным от лицемерного жаргона. Но мне казалось, что логичность их взглядов заканчивается сегодняшним днем и у них нет конструктивных концепций будущего общества. Настораживал поиск рецептов за рубежом. Россия неоднократно пыталась механически переносить чужие теории и учреждения на свою почву, плоды чего мы пожинаем и сегодня. Пугал идиллически-простодушный взгляд на современный мир, где нет места не только конфронтации, но и соперничеству, где каждое государство готово жертвовать своими национальными интересами ради общечеловеческих ценностей. Это не говорилось прямо, но ясно подразумевалось». Леонид Шебаршин, последний председатель КГБ СССР

«Неплохо было бы отбросить такие категории мышления, как Россия, Восток, Запад… — потому что когда мы начинаем говорить о странах, о народах, их истории и культурах, мы автоматически начинаем обобщать. И тогда мы упускаем из поля зрения то основное, о чем должна идти речь, — человека, отдельного человека. Мы, россияне, когда произносим: Россия — что мы собственно имеем в виду? Кто имеет право всерьез пускаться в вольные рассуждения о двухстах миллионах людей? Можно ли позволить себе высказывать мнение сразу о двухстах миллионах? Наверное, можно, но для этого следовало бы выйти за пределы земного притяжения и проводить рассуждения, сидя, скажем, на Луне». Иосиф Бродский

Российское кино собрало рекордно низкую кассу за рубежом. Результат с января по июнь 2026 года оказался самым скромным за восемь лет Самым кассовым стал «Кракен» (533 тысячи долларов), сообщает БК Медиа. Основное внимание зарубежной аудитории пришлось на анимационные релизы. В числе лидеров — «Мальчик-дельфин 2», «Финник 2», «Маракуда» и другие проекты. Подробнее о кассовых сборах за первое полугодие и лидерах прошлых лет — в карточке. По мнению опрошенных экспертов, среди причин падения сборов — уменьшение спроса на российский контент на фоне роста интереса к локальному продукту. На объемах продаж также сказываются скромные суммы, которые предлагают международные партнеры за права на отечественный продукт, а также жанровое разнообразие. 🎬 Подписаться на Индустрию

Ночью по какой-то наводке в ленте посмотрел совершенно адово говнище, которое в 2022-м получило в Каннах Гран-при: «Звезды в полдень» известной либералки Клер Дени, смело выступающей против израильской агрессии. Причем моя характеристика относится не к чисто визуальным качествам картины (прекрасные актриса, атмосфера, режиссура, монтаж и т.д.), а к самой истории, которая выглядит тягомотным анекдотическим бредом без проблеска какой-либо логики. Реплики, которыми обменивались герои, напомнили о набоковском послесловии к американскому изданию «Лолиты», в котором он рассказывает о переписке с издателями: «Один чтец предложил компромисс, при котором его фирма согласится, быть может, на издание моего романа: мне предлагалось превратить Лолиту в двенадцатилетнего мальчика, которого Гумберт, теннесийский фермер, соблазняет в амбаре, среди мрачных и чахлых равнин, с полувнутренними монологами, состоящими из коротких, сильных, «реалистических» фраз. («Он парень шалый», «Мы все, я думаю, шалые», «Я думаю, сам Господь Бог — шалый» и тому подобное.)» Всё-таки досмотрев эту пародию, обнаружил в титрах ссылку на литературный источник, одноименный роман Дэниса Джонсона, скачал его и попросил Иван Иваныча описать сюжет. Как и предполагал, американский оригинал европейского артхауса был историей абсолютно логичной, сатирической и трагикомичной, в духе Грэма Грина и Ле Карре, притом модернистски рассказанной через поток сознания попавшей в шпионский замес алкоголички и проститутки, которая приехала в Никарагуа времен сандинистской революции как правозащитница. «Роман не романтизирует никого. Героиня приехала наблюдать страдание, но сама становится частью местного рынка секса, валюты и покровительства. Западные журналисты охотятся за «bang-bang», то есть за эффектными кадрами войны, соревнуются за опасность и превращают трагедию страны в профессиональный ресурс. Революционная бюрократия показана не монолитным злом, а липкой системой мелких унижений: пресс-карта, паспорт, телефон, дефицит, секс с чиновником, невозможность ничего сделать с первого раза. Это трагедия не «невинной девушки в опасной стране», а женщины, которая приехала купить себе моральное переживание чужого ада — и обнаружила, что ад вполне рационально покупает её саму. Если перенести это на экран буквально, ты получаешь очень ядовитый портрет либеральной/левой активистки как инфантильной, нарциссической, политически пустой; жёсткий взгляд на то, как белые гуманитарии и журналисты паразитируют на «чужой войне». В Каннах это легко можно было бы прочитать как реакционное кино, бьющее по собственному лагерю — особенно в ковидную/пост-ковидную эпоху, где чувствительность к «колониалистским сюжетам», образам НКО и правозащитников максимальна. Что делает Дени вместо этого: переносит действие в расплывчатый «сегодня» с ковидом, стирая конкретную историческую конфигурацию сандинистов и контрас; сглаживает политическую конкретику и мотивацию героев, оставляя «мутный политический фон» и почти не проговаривая, кто за что отвечает; концентрируется на телесности, эротике, «телах в аду», делая акцент на атмосфере и романтической/эротической связи, а не на критике идеологий. То есть да, можно говорить о типичном для сегодняшнего фестивального поля самоцензурном жесте: не рисковать ясным описанием левых структур как неэффективных/циничных; не врубать полный гриновский цинизм в отношении западных гуманитариев; не прописывать до конца классовый и колониальный аспект (белые, трахающиеся на фоне чужой нищеты и войны), оставляя всё на уровне «телесной притчи». В результате, вместо жёсткой сатиры на гуманитарный туризм, которую написал Джонсон, мы получаем безопасную, «лихо снятую» псевдо-любовную притчу на «мутном политическом фоне». Это уже не страх испортить шансы на Золотую пальмовую ветвь, а страх оказаться понятым слишком точно». Вот, собственно, и всё, что нужно знать о лживом левацком артхаусе, паразитирующем на трагедии и правде.

Немного неудобно, но у меня не получается представить, как стадо русских «патриотов» радуется тому, что какой-то Илья Муромец из национальной гордости разбил на чужой свадьбе нос случайной англичанке. Простите, батоно Мераб, мы лучше селедку с газеты покушаем.