Олег Христенко о психоанализе

Психоаналитики и аргонавты Посмотрел тут дебаты Виленской. Не хотел до последнего касаться этой темы, возможно в силу её излишней близости к собственным вопросам. Эти дискуссии обнажают уязвимость любой дисциплины, претендующей на монополию на истину. Когда музыкальный пуризм оправдывается академическим образованием и высоким каноном, на поверку он оказывается не сверхзрением, а избыточной защитой: изощренной практикой игнорирования, устроенной так, чтобы не знать ничего о смешанных, маргинальных или низких жанрах. Самое живое сегодня в музыке происходит на пересечении миров: вспомните хотя бы британскую волну последнего десятилетия, где уличная электронная музыка, грайм и клубные ритмы органично объединяются с авангардным джазом, свободной импровизацией и акустическими экспериментами. Но академическое ухо, охраняющие границы “чистоты”, упорно требует от инакомыслящих одного: замолчи, я не хочу тебя слышать. Этот жест мгновенно перекидывает мостик к психоанализу. Фигура Жака Лакана - это как раз парадоксальный пример того, как работает подлинный новатор. Лакан был великим читателем и слушателем, он переплавил множество чужих жанров, текстов и позиций (от эго-психологии до структурализма, лингвистики и философии), чтобы построить что-то собственное. Но парадокс заключается в судьбе этого наследия. Психоаналитическое сообщество, и, кстати, особенно лакановское поле, при всей своей декларации работы с человеческой нехваткой и расколом остается одним из самых нетерпимых институтов. Там, где автор действовал через кропотливый разбор и диалог с оппонентами, последователи возвели стены институционального пуризма. Логика современных психоаналитических групп по отношению к чужому знанию - это часто логика запрета на чтение. Зачем изучать Винникотта, Биона или современных интерсубъективистов, если адепты ортодоксии знают, что это не психоанализ? Возникает феномен “братства игнорирования”, где отказ знать о других школах защищает хрупкий групповой нарциссизм от тревоги перед собственными границами. Особенно ярко этот механизм проявляется во внутренних расколах самого лакановского движения. Вместо сложной, изнурительной работы по сопоставлению понятий включается логика лояльности аппарату. Граница между школами, будь то расколы внутри французского поля (линии Миллера в École de la Cause freudienne, движения вокруг Colette Soler и IF-EPCL, Association Lacanienne Internationale Шарля Мельмана и другие ответвления) или их проекции на международные группы, быстро кристаллизуется в территориальный маркер. И как только институциональная граница проведена, подлинный теоретический спор становится невозможен: с чужими не спорят, их либо отлучают от чистоты учения, либо попросту вычеркивают из библиографий. Самое поразительное здесь - на самом деле масштаб вытесненного теоретического сродства. Если убрать политический аффект и ритуальные формулы верности, группы оказываются перед лицом абсолютно одних и тех же неразрешимых узлов: от статуса клиники позднего Лакана и работы с борромеевым узлом до природы аналитического акта и тупиков процедуры перехода, а также вопроса о том, как организовать сообщество. Административные барьеры надежно ограждают аналитиков от необходимости вести эти изнурительные, по-настоящему глубокие споры. Под политическими флажками скрываются самые яркие теоретические противоречия, которые потенциально могли бы вдохнуть в психоанализ новую жизнь. Но институциональная политика удобнее: она переводит сложнейший понятийный конфликт в плоскую черно-белую оптику. В итоге аналитики, разделенные парой станций метро, читают одни и те же семинары, но воспроизводят глухоту пуристов, превращая живое учение о бессознательном в корпоративную крепость с закрытыми бойницами. Аналитические сообщества хорошо изобразил Нолан в своём последнем фильме: это аргонавты, гребущие из последних сил с залитыми воском ушами.