Олег Христенко о психоанализе

На этой неделе из-за известных протестов лицеистов Университет Париж 8 был закрыт, поэтому появилось время для отдыха. Тем не менее, в воскресенье удалось получить удовольствие от учебы, которая иногда проходит и в онлайн-формате. Сегодня состоялась крайне интересная лекция Фредерик Буве — психоаналитика из Ренна, члена Школы Дела фрейдова (ECF) и Всемирной ассоциации психоанализа (AMP), преподавателя Клинической секции Ренна. Лекция была посвящена острой теме — взаимодействию психоанализа с нейробиологическими диагнозами. Лично я отношусь к таким диагнозам и даже к медикаментозному лечению вполне положительно. Однако в медицинском дискурсе диагноз имеет свойство отчуждать: он сам по себе становится инструментом, который заставляет человека игнорировать собственную сингулярность. Сегодня детям во Франции массово и поспешно ставят диагнозы из спектра нейроразвивающих расстройств (СДВГ, аутизм, дислексия и др.). Зачастую это делается через стандартизированные «платформы» на основе простых анкет, иногда даже без очной встречи. Учреждения буквально превращаются в «фабрики диагнозов». Нет ничего удивительного в том, что государство относится к пациенту как к механизму, который нужно «переобучить» для возвращения к статистической норме. При этом игнорируется психическая боль субъекта, а диагнозы используются именно как инструмент такого усреднения. Современный фокус исключительно на нейробиологическом подходе — это идеологический продукт (сциентизм), продиктованный капиталистическим требованием рентабельности и менеджмента. В психоанализе, прежде всего в лаканианском, структурный диагноз (невроз, психоз, перверсия) нужен исключительно самому клиницисту. Это клинический ориентир, помогающий правильно выстроить работу и не навредить. Однако на первом месте всегда остается абсолютная уникальность субъекта, его речь и личный симптом, которые невозможно свести к универсальным таблицам и классификациям. Психоанализ, конечно же, не отрицает значения когнитивно-поведенческой терапии, медикаментозного лечения (например, риталина) или психообразования родителей (за исключением мнений отдельных радикальных специалистов). Он решает далеко не все задачи, но все же именно психоанализ сегодня остается тем пространством, где у человека есть возможность быть услышанным вне медицинских ярлыков — и, что еще важнее, услышать самого себя вне этих рамок.

Слово «субъект» в психоанализе используется безалаберно: то как некое когито, то как агент, то как субъект бессознательного. За собой эту безалаберность часто замечаю тоже. Но проблема в том, что для понимания психоанализа очень часто нужно понимать под субъектом именно субъект бессознательного, в том числе чтобы над психоанализом не было гуманистического флёра. Уважение к субъекту скорее даже антигуманистическое.

Кинки и психоанализ Психоанализ возник в интеллектуальной атмосфере XIX века и отчасти несёт её отпечаток до сих пор, особенно если клиницист читает тексты Фрейда как священные скрижали, а не как продукт своей эпохи. Одним из основных интеллектуальных узлов того времени был дарвинизм. Вслед за сексологами своего времени Фрейд различал нормальную и перверсивную сексуальность, по сути опираясь на критерий репродуктивности практики. Отсюда постепенно выросла идея зрелой генитальной сексуальности. Разумеется, всё, что сегодня мы назвали бы кинки-практиками, в ту эпоху считалось перверсией. Однако сексуальность не подчинена репродуктивной функции, и эрогенные зоны вовсе не обязательно центрируются вокруг органов размножения. Мишель Фуко и его последователи рассматривают кинки как своего рода «искусство удовольствия» (ars erotica), в котором истина извлекается из самой практики. Такие практики, как БДСМ или фистинг, позволяют субъекту выйти за пределы «генитального эгоизма» и перераспределить эрогенность по всему телу. Обыденное сознание полагает, что всё, выходящее за пределы нормативного секса, порождено травмой. Так думали и многие психоаналитики, и первые исследователи сексуальности: вглядываясь в историю субъекта, они находили в ней «травматический» опыт, который якобы и сделал его фетишистом или мазохистом. Эту логику разделял и сам Захер-Мазох. В автобиографическом тексте он возводит свои вкусы к детской сцене. Спрятавшись в шкафу, он стал свидетелем свидания своей тётки, графини Зенобии, с любовником. Затем она обнаружила мальчика и высекла его, и унижение смешалось в нём с наслаждением. Вслед за Гейл Рубин мы должны постулировать безобидное сексуальное разнообразие (benign sexual variation), свойственное человеку. Каждый человек рождается с «полиморфно-первесивным» сексуальностью, то есть со способностью находить удовлетворение в самых разных объектах и зонах тела. Кинки-вкусы — результат фиксации этой изначальной пластичности на определённых объектах или сценариях. Это не значит, что травма никогда не играет роли. Для некоторых людей эти интересы могут быть способом справиться с последствиями насилия. В таких случаях фантазия позволяет превратить пассивно претерпеваемое страдание в активный, контролируемый сценарий, что помогает человеку ощутить себя «целостным» и преодолеть диссоциацию. Но далеко не всегда это так. Субъект строит свою идентичность и свои вкусы, набрасывая на себя «различные одеяния, заимствованные из хлама в лавке реквизита». Эти «одеяния» — слова, образы, жесты других — достаются нам случайно в процессе взросления. Кинки-вкусы (например, фетишизм или БДСМ) не возникают в вакууме: они зависят от технологий и производства конкретной эпохи. Кинки-вкусы — результат того, как влечение фиксируется на произвольных, случайных знаках, которые общество в данный момент наделило эротическим значением. В основе формирования специфического вкуса лежит механизм, при котором обыденный, случайный предмет начинает излучать «эхо» утраченного первичного наслаждения (das Ding).

Думаю, не только я, но и большинство людей, знакомых с психоанализом, ловили себя на ощущении кринжа, читая клинические случаи или изучая психоаналитические теории. Это же безумие, и достаточно взглянуть даже на то, что кажется нам уже привычным: Фрейд, Кляйн. Не менее кринжовы и французские фрейдисты: Шассге-Смиржель, Шеффер. Почему мы читаем это с серьёзными лицами? Прежде всего потому, что психоанализ устроен геронтократически. Это всё-таки не настоящая наука, а осмысление опыта интерпретации пациентов клиницистами, наделёнными особым авторитетом. Но почему они создают кринжовые теории и толкования? Потому что интерпретация сама по себе, как говорит Миллер, носит бредовый характер. В психиатрии классический «бред интерпретации» устроен так: больной видит во всех случайных деталях внешнего мира скрытые знаки, намёки и тайный смысл, адресованный лично ему. Классическая психоаналитическая интерпретация рискует попасть ровно в ту же ловушку. Когда аналитик пытается объяснить пациенту абсолютно всё — почему возник тот или иной симптом, откуда взялся этот паттерн, какую роль сыграл каждый знак, — это начинает напоминать систематизированный бред, строящий универсальную теорию всего. Возникает безупречная логическая конструкция, которая при этом совершенно слепа к реальному положению дел. Бред по своей структуре автономен: он замыкается на внутренней логике означающих и игнорирует внешнюю реальность. Точно так же классическая интерпретация, зацикленная на цепочке означающих (S₁ → S₂), рискует оторваться от Реального, то есть от телесного тупика, травмы и конкретного наслаждения, лежащих в основе симптома. Поэтому лаканианский анализ сегодня устремлён по ту сторону интерпретации. Но полностью отказаться от неё, вероятно, невозможно. Интерпретации работают и порой необходимы, хотя обычно полезнее всё же быть устремлённым по ту сторону смысла. Бессознательное уже само является интерпретацией, и цель анализа в том, чтобы сделать его более лабильным. Как правило, мы уже используем свои симптомы и собственные интерпретации (навязчивости, фобии), чтобы избежать столкновения с невыносимыми сторонами жизни, такими как сексуальность или смерть. Поэтому настоящая задача аналитика не в том, чтобы просто «сказать правду», а в том, чтобы помочь пациенту перестать уклоняться от этой реальности. Интерпретация вводит неопределённость, расшатывает привычные смыслы и по сути позволяет закодировать мир иначе.

Когда Мельман и Лебран пишут про общество новой психической экономики, или про общество ординарной перверсии, то кажется, что старым обществом они считали буржуазию и поэтому считают, то что это было общество Закона и лимитов, а вот современное общество они анализируют во всём срезе и говорят о фундаментальном антропологическом сдвиге, хотя многие вещи, которые они считают новыми, были всегда. Мне приходилось сталкиваться с буржуазией, и это были скорее невротики. Классический невроз, старая психическая экономика — это, вероятно, сомнительная привилегия богатых белых цисгендерных людей. Но привилегия сомнительная, так как всё же «новая психическая экономика» является ко всему прочему и источником сингулярных креативных решений того, как обходиться с наслаждением.

Через пару минут, начинаем эфир о счастье. О нем мы будем говорить с Натальей Тарасюк

Что такое счастье? Я бы сказал, что это более или менее постоянная, длительная удовлетворённость. Но часто под счастьем понимают интенсивное удовольствие, а оно, согласно психоанализу, возможно лишь эпизодически. Человеческая психика устроена так, что интенсивное наслаждение мы способны испытывать только благодаря контрасту, то есть при резком переходе от сильного напряжения и страдания к разрядке. Длительное же сохранение желаемой ситуации или стабильного благополучия даёт лишь чувство умеренного довольства. Согласно раннему Фрейду, люди стремятся к счастью, хотят стать и оставаться счастливыми. Это стремление определяется принципом удовольствия, который направляет психический аппарат на получение максимального удовольствия и избегание неудовольствия. Но далеко не всё, что делает человек, направлено на счастье. Поздний Фрейд в этом смысле пессимистичнее. Более того, сама жизнь возможна благодаря тому, что мы способны переживать несчастье. Подробнее о счастье и психоанализе поговорим завтра в прямом эфире с психоаналитиком Натальей Тарасюк в 9:00 по Парижу! Будем рады видеть всех.

Одно из следствий анализа — принятие своей судьбы, согласие с ней. В судьбе можно выделить два регистра: символический и реальный. Символический регистр судьбы Лакан разрабатывает, опираясь на греческую трагедию, через понятие Ате (ἄτη) — помрачение, которое поражает род и переходит от поколения к поколению. Об этом аспекте судьбы хорошо говорила Клотиль Легиль. Здесь психоанализ расходится с экзистенциализмом. Для экзистенциализма существование предшествует сущности, и человек определяет себя своими поступками. Для психоанализа субъекту предшествует то, что написали поколения до него, и начать с чистого листа он не может. Что с этим делает анализ? Субъект завоёвывает в нём свой собственный закон, «вскрывая урну». Этот закон — всегда принятие того, что сложилось до него, то есть Ате. Пока урна запечатана, судьба действует вслепую и субъект подчиняется ей, он повторяет её, не зная этого. Анализ не меняет содержимое урны, но позволяет его прочесть. Прочтённая судьба перестаёт быть роком и становится тем, на что можно ответить. Отсюда ответственность — не столько за саму судьбу, сколько за то, как отвечаешь ей и случаю (тюхэ). Реальный регистр судьбы Лакан намечает лишь косвенно. Я бы сказал, что здесь судьба — нередуцируемое ядро реального наслаждения, лежащее по ту сторону смысла. Его нельзя прочесть, потому что оно никогда не было написано. Лакан переосмысляет само тюхэ, когда случай становится встречей с реальным, которая всегда приходит как неудавшаяся. Повторение возвращает субъекта к этой точке снова и снова, и никакая интерпретация её не растворяет. Согласие здесь иного рода. Речь не о том, чтобы расшифровать, а о том, чтобы признать нерасшифровываемое и найти способ с ним обходиться. Поздний Лакан скажет — «отождествиться со своим симптомом», научиться с ним управляться (savoir y faire). Если символическую судьбу анализ позволяет прочесть, то с реальной позволяет жить, не принимая её больше за проклятие.

Одно из неочевидных следствий принципа «один кадр для всех» — этическая безответственность. В лаканианской этике психоанализа ответственность — одна из двух опор, вторая — желание. Ответственность несёт и аналитик. Каждое его вмешательство, включая молчание, — это ответ. И, как пишет Лакан, этот ответ не просто одобряет или отвергает сказанное, а признаёт субъекта или упраздняет его. Важно, о каком субъекте идёт речь. Не о гуманистической инаковости другого, не о его автономии и не о его достоинстве. Всё это ценно, но психоанализ имеет в виду другое. Субъективность здесь простирается по ту сторону Я — речь идёт о субъекте бессознательного. Он возникает на мгновение — в оговорке, в паузе, в слове, сказанном не к месту, — и, если его не признать, исчезает так же быстро. Стандартный кадр снимает с аналитика эту ответственность и передаёт её правилу. Сеанс заканчивается не там, где что-то было сказано, а там, где истекло время. Тогда пустая речь, речь Я, которое пересказывает уже известное, чтобы понравиться, спокойно заполняет оставшиеся минуты и забалтывает субъекта, только что прорвавшегося на поверхность. Таким образом в стандартном кадре правила соблюдается, а субъект упраздняется.

Что это? Это схема L, и она поможет понять, как скандирование позволяет психоанализу работать в символическом регистре и почему сеансу лучше иметь вариабельную длительность. Хронологическое время по своему происхождению связано с чисто символическими феноменами: календарь, счёт и часы. Однако схема L показывает, что происходит с этим временем в анализе. Речь, идущая от Другого к субъекту (A → S), встречает на своём пути воображаемую ось a — a’, то есть отношение между Я и его зеркальным двойником. Хронологическое время сеанса поглощается именно этой осью, где Я занимает отведённые минуты своим рассказом, пустой речью, обращённой к аналитику как к другому-подобию. Символическое по форме время становится воображаемым по функции. Часы символичны, но в хронологическом времени просто-напросто простирается Я. В работе с невротиками эта непрерывность лишь иногда прерывается образованиями бессознательного: оговоркой, сновидением, неожиданным означающим. В эти моменты послание из A пробивает воображаемую стену и достигает S. Такой момент может стать хорошей причиной прервать сеанс, чтобы срез подчеркнул сказанное и не дал Я тут же его присвоить. Иначе обстоит дело в психозе. Здесь бессознательное не нужно вызывать, оно и так находится под открытым небом. Срез сеанса выполняет здесь другую функцию, он не открывает, а ограничивает, прерывая неуправляемое наслаждение. В этом смысле он работает как точка опоры, близкая к суплеансу.

Давно я не был так вовлечён ни в одно обучение курс, как в курс Клотильд Легиль по этике психоанализа, и сейчас очень много об этике и думаю. Этика психоанализа — это не деонтология и не свод регламентов. Напротив, она была направлена именно против рутинизации психоанализа и его превращения в набор правил. К моменту этого семинара психоанализ всё больше превращался в ритуал, начали кристаллизоваться понятия сеттинга и кадра. Но сеттинг и кадр — это не инструменты работы с бессознательным, а средства защиты от эксцессов, поэтому в строгом смысле они имеют мало отношения к психоанализу. Диспозитив психоанализа подчинён логике работы с бессознательным, поэтому, если мы и говорим о кадре, то лишь о его вариабельности. И всё же этого слова лучше избегать. Единый кадр для всех — это подмена сингулярности субъекта прокрустовым ложем стандартизации. В классическом кадре завершение сеанса жёстко подчинено фиксированному хронологическому времени (например, строго 45–50 минут). Остановка встречи становится механической и равнодушной к нити речи анализанта. В противовес этой внешней рутине психоанализ требует опираться на логическое время и скандирование. Автоматический обрыв сеанса по таймеру почти всегда оставляет анализанта в отчуждении от собственной истины. Поэтому классический кадр не-этичен в лакановском смысле. Он скорее психотерапевтический, чем аналитический.

Мне кажется, что бесконечный анализ — если только он не призван поддерживать психотического субъекта в жизни — противоречит самой своей цели. Бесконечные «проработки», «исследования» и ожидания исцеления говорят о том, что анализ целится куда-то не туда. А ведь его целью должно быть новое отношение к тому, что стало судьбой. Все эти вуали словно бы скрывают за собой попытку сказать, что судьбы нет, скрывают отказ возлюбить её.

Многие психоаналитики относятся к счастью скептически. Возможно, я и сам разделял бы эту позицию, но большую часть жизни я счастлив и потому не могу разделить этот скептицизм. Более того, согласно Лакану, субъект всегда счастлив, ведь даже в собственном симптоматическом страдании бессознательное находит способ извлекать либидинальное удовлетворение. Но вернёмся к счастью в обыденном смысле. Ни психоанализ, ни жизнь точно не дадут счастья в том виде, как его определял Кант, — как «непрерывного приятного существования». Такое счастье принципиально противоречит самой природе человеческого желания. Желание субъекта укоренено в нехватке бытия (manque-à-être), вытеснении и расщеплении, поэтому его путь никогда не бывает гладким или непрерывным. Счастье как постоянство невозможно, но невозможно и тотальное, абсолютное счастье. Последнее было бы даже разрушительным. Подлинное счастье, встречающееся в реальном опыте, — это весьма ограниченное удовлетворение частичных влечений, достигаемое скромными средствами. Психоанализ не может даже его обещать, но оно, как и исцеление, может прийти в довесок к анализу.

Наконец, главный вопрос этики психоанализа — вопрос о месте счастья. К нему Лакан приходит в конце семинара: обещает ли анализ счастье? В анализ приходят, потому что несчастны. Можно ли тогда понимать путь анализа как движение от несчастья к счастью? Мы увидим, что этика психоанализа — не этика счастья: Лакан весьма красноречиво показывает, что счастье не является целью анализа.

Но вначале принять это невозможно. В анализ приходят, потому что хотят быть счастливыми. И если бы аналитик заявил: «В конце никакого счастья не будет», — никто не выдержал бы в анализе и пяти недель. На деле же обнаруживается, что есть нечто иное, чем счастье, — нечто, имеющее даже большую ценность.

Клотильд Легиль

Сегодня побывал на первой лекции курса Клотильд Легиль об этике психоанализа в Университете Париж 8. Почему я выбрал именно этот курс? В русскоязычном пространстве, вероятно вслед за Виктором Мазиным, принято считать, что психоанализ — это этика. Как-то раз кто-то высказал этот тезис Сержу Лесуру, и тот ответил, что тот, кто так считает — не понимает ни что такое этика, ни что такое психоанализ. Видимо, меня двигало любопытство, хотелось разобраться, кто прав. Сам я, конечно, считаю этот тезис ошибочным. Психоанализ — не этика, а этический опыт и практика. Но посмотрим, что я буду думать через несколько месяцев. А пока — несколько интересных тезисов. Почему Лакан вообще заговорил об этике психоанализа? Я бы сказал, чтобы противопоставить её морализаторскому постфрейдизму. Клотильд Легиль на протяжении всей лекции прослеживала, против чего направлена лакановская этика психоанализа, хотя это и моя интерпретация ее слов: 1) Против рутинизации практики и цели адаптации. Лакан критиковал превращение анализа в рутину, где аналитики перестают задаваться вопросами о своих понятиях и просто соблюдают некий список правил. А цели анализа всё больше сводились к адаптации. 2) Против счастья как цели. Этика психоанализа — не этика счастья. Может быть — счастье, как и излечение у Фрейда, может прийти в придачу, но целью анализа не является, но это не точно. 3) Против идеи высшего Блага и «служения благам». Лакан ставит под вопрос Благо Платона и Аристотеля. Под вопрос он ставит и блага со строчной буквы, то есть удовлетворение от обладания. 3) Против пути Сверх-Я. Казалось бы, психоаналитическую мораль естественно связать со Сверх-Я. Но Лакан предлагает иной путь. 4) Против иллюзии свободы. Лакан иронизировал над свободой и критиковал сартровский экзистенциализм, сделавший её главной ценностью. Психоанализ не делает нас свободными: каждый из нас отчуждён языком. Но он меняет наше отношение к речи. 5) Против традиционных моральных философий. Этика психоанализа отличается от философских мудростей, от гедонизма Эпикура до стоицизма Эпиктета. 6) Против внушения. Психотерапевтическая интервенция для Лакана — это внушение, то есть захват власти над другим. Психоаналитическая находится на противоположном полюсе: она даёт возникнуть вопросу там, где анализант и не подозревал, что им задаётся.

В Threads мне попался совет Брюса Финка — изучать Лакана в хронологическом порядке, от самых ранних работ к самым поздним, с минимумом сторонних пояснений. Примерно так я в своё время изучал Фрейда. Подход, по-моему, хороший, и всё же я посоветовал бы действовать иначе. Изучать Лакана можно, исходя из собственных интересов: начать, возможно, даже с самых поздних работ или прослеживать интересующую вас тему через разные его тексты. Я бы также не отказывался от вторичной литературы, особенно той, что принадлежит близким вам школам: помимо самого текста важны и ключи к нему, определённый тип интерпретации. В качестве навигатора подойдут даже словари, прежде всего словарь Шемама. Тот же Фрейд читается мною совершенно иначе, чем его читают вне фрейдо-лаканианской среды. Без ключей к нему, то есть без интерпретаций Лакана и фрейдо-лаканианских аналитиков, он не смог бы стать для меня входом в Лакана и в лаканианский анализ.

Мейнстрим лаканианского психоанализа относится к Фуко с подозрением; другие аналитические школы, как мне кажется, не относятся к нему никак. Однако на маргиналиях лаканианского психоанализа Фуко становится его мутагеном. Как же он воздействует на анализ? Прежде всего, он даёт инструмент, позволяющий понять, каким образом психоанализ как знание и как практика встроен в «цистему», то есть в циснормативную систему власти. Это открывает возможность развивать «эластичность такта» по отношению к тем, чьи тела и жизни выходят за рамки гетеронормы. Ординарная психоаналитическая практика — это своего рода всматривание в себя, бесконечное наращивание смыслов вокруг всё той же сексуальности. Фуко же предлагает заменить психоаналитический поиск истины желания, который неизменно приводит к Закону Отца или к той или иной линии нормативности, практикой «тел и удовольствий». Его идеал — «десексуализация» удовольствия. Секс перестаёт быть кодом и истиной личности и становится пространством для «искусства наслаждения» (ars erotica) и изобретения новых форм близости, например дружбы как образа жизни. Отголоски этой идеи слышны в современном психоанализе, которому предлагается превратиться в эротологию. Это практика, помогающая субъекту обходиться со своим сингулярным наслаждением без навязывания внешних диагностических рамок и без бесконечного поиска причин, признавая случайность и множественность.

Есть черта, способ мышления, у некоторых психоаналитиков: это, во-первых, всё объяснять через некие психоаналитические концепты, всю действительность; во-вторых (обычно у тех, кто делает первое), это патологизировать всё, что не совпадает с их взглядами. Например, если аналитик практикует 50-минутный сеанс, то Лакан, конечно, не мог позволить себе такую роскошь, так как не мог быть в контакте с другим. Хотя кажется, что это гипераналитическое мышление, на деле это его отсутствие, так как в нём нет необходимой для аналитика добродетели — не-знания.