Детский психоанализ
Open in Telegram
Ассоциация детского психоанализа (АДП). https://childpsychoanalysis.ru Обучение детских психоаналитических психотерапевтов по стандартам EFPP и Тавистокского института (Лондон)
Show more1 574
Subscribers
No data24 hours
+77 days
+2230 days
Data loading in progress...
Similar Channels
No data
Any problems? Please refresh the page or contact our support manager.
Tags Cloud
Incoming and Outgoing Mentions
---
---
---
---
---
---
Attracting Subscribers
September '26
September '26
+8
in 3 channels
August '26
+40
in 3 channels
Get PRO
July '26
+48
in 4 channels
Get PRO
June '26
+61
in 4 channels
Get PRO
May '26
+67
in 7 channels
Get PRO
April '26
+32
in 2 channels
Get PRO
March '26
+39
in 5 channels
Get PRO
February '26
+94
in 9 channels
Get PRO
January '26
+117
in 5 channels
Get PRO
December '25
+117
in 6 channels
Get PRO
November '25
+86
in 6 channels
Get PRO
October '25
+100
in 7 channels
Get PRO
September '25
+41
in 4 channels
Get PRO
August '25
+51
in 4 channels
Get PRO
July '25
+85
in 9 channels
Get PRO
June '25
+67
in 7 channels
Get PRO
May '25
+86
in 6 channels
Get PRO
April '25
+57
in 5 channels
Get PRO
March '25
+40
in 2 channels
Get PRO
February '25
+80
in 3 channels
Get PRO
January '25
+49
in 2 channels
Get PRO
December '24
+280
in 2 channels
Get PRO
November '240
in 9 channels
Get PRO
October '240
in 8 channels
Get PRO
September '24
+140
in 3 channels
| Date | Subscriber Growth | Mentions | Channels | |
| 10 September | 0 | |||
| 09 September | 0 | |||
| 08 September | +5 | |||
| 07 September | 0 | |||
| 06 September | 0 | |||
| 05 September | 0 | |||
| 04 September | +1 | |||
| 03 September | +1 | |||
| 02 September | +1 | |||
| 01 September | 0 |
Channel Posts
Можно ли дать пациенту правильную интерпретацию и всё-таки ошибиться?
В 2026 году вышла небольшая книга психоаналитика и философа Анера Говрина Interpretation: A Contemporary Introduction. Говрин преподаёт в Bar-Ilan University и работает в Tel Aviv Institute for Contemporary Psychoanalysis. Книга посвящена одному из самых привычных психоаналитических понятий: интерпретации. И начинается она с довольно простой проблемы. За сто с лишним лет мы стали называть этим словом очень разные вещи.
У Фрейда интерпретация прежде всего обнаруживает скрытый смысл. Кляйн переносит её в мир ранних, в том числе довербальных переживаний. У Биона аналитик уже не столько сообщает пациенту найденную истину, сколько создаёт условия, в которых может появиться новая мысль. Винникотт идёт ещё дальше: иногда интерпретация оказывается преждевременным вмешательством, и важнее ждать, играть, присутствовать. У Кохута на первый план выходит опыт того, что тебя поняли. А в реляционном психоанализе смысл уже не обнаруживается одним человеком в другом, а возникает между двумя участниками аналитической ситуации.
Автор возвращается к случаю Доры. Фрейд интерпретирует её сон. Интерпретация последовательна, теоретически убедительна и, возможно, даже верна. Через две недели Дора прекращает анализ.
И Говрин формулирует почти неприятную для терапевта возможность: можно быть правым относительно бессознательного другого человека и именно поэтому оказаться неправым в самом существенном.
Потому что вопрос не только в том, верна ли интерпретация. Вопрос ещё в том, что происходит с ней между аналитиком и пациентом: может ли пациент ею воспользоваться, может ли сейчас её вынести, становится ли после неё возможным новое понимание или она, напротив, закрывает пространство для него.
Отсюда интересно посмотреть, как меняется психоанализ на протяжении книги. От аналитика, который знает скрытый смысл и сообщает его пациенту, мы постепенно приходим к аналитику, который гораздо меньше уверен в том, что смысл уже существует в готовом виде. У Биона он может только возникнуть; у Винникотта пациенту иногда нужно дать возможность найти его самому; в реляционной традиции он создаётся в отношениях.
И тогда интерпретация оказывается не столько ответом, сколько событием в отношениях.
В последней главе Говрин предлагает пять текстов, по которым особенно хорошо видно, как менялось это представление: James Strachey (1934), Neville Symington (1983), Christopher Bollas (2013), Thomas Ogden (2019) и Donnel Stern (2023/24). Получается почти девяностолетняя история одной идеи: от вопроса «какая интерпретация производит терапевтическое изменение?» к вопросу «что вообще происходит между двумя людьми, когда появляется новый смысл?».
https://www.karnacbooks.com/product/interpretation-a-contemporary-introduction/98617/?MATCH=1
| 2 | Дорогие коллеги, сегодня День осведомленности о FASD - Фетальный Алкогольный Синдром (кто то кстати работает с такими детьми и их родителями)? | 171 |
| 3 | Мы выбираем партнёра или отношения?
Психоаналитическая идея бессознательного выбора партнёра обычно понимается довольно просто: в другом нас привлекает что-то знакомое из ранних отношений. Но в новой книге Couple Relations Mary Morgan описывает более сложный процесс.
Мы можем бессознательно выбирать не человека, похожего на кого-то из прошлого, а человека, с которым становится возможным воспроизвести знакомую конфигурацию отношений. Иногда для того, чтобы снова её разыграть, иногда, возможно, в надежде наконец сделать с ней что-то другое.
Можно сознательно выбрать человека, совершенно не похожего на родителей, даже именно потому, что хочется избежать их истории, и постепенно обнаружить себя в психологически очень знакомых отношениях. Morgan пишет, что наши бессознательные ожидания могут участвовать в создании именно той ситуации, которой мы больше всего хотели избежать.
Но для воспроизведения такой ситуации нужен другой человек, чья собственная психическая организация каким-то образом с ней сочетается. Здесь появляются тавистокские понятия couple fit и couple projective system.
В паре возникает своеобразное распределение психических функций. Один оказывается сильным, другой уязвимым. Один тревожится, другой успокаивает. Один злится, другой считает себя исключительно миролюбивым. Один нуждается, другой становится тем, кто ни в ком не нуждается.
Morgan приводит пример человека, для которого собственная уязвимость слишком опасна, потому что бессознательно означает слабость. Она может быть спроецирована в партнёра. Теперь один становится сильным и заботящимся, другой слабым и нуждающимся.
Но уязвимость никуда не исчезла. Она осталась внутри отношений, просто теперь её переживает другой.
Henry Dicks называл это unconscious complementariness: партнёры бессознательно распределяют между собой качества и функции и вместе создают своего рода общую психическую систему.
Получается, что воспроизводится не обязательно конкретная фигура из прошлого. Воспроизводится сама конструкция отношений: кто будет зависеть, а кто отдаляться; кто будет беспомощным, а кто компетентным; кто будет тревожиться за двоих; кто получит право злиться, а кто сможет считать агрессию совершенно не свойственной себе.
И оба партнёра могут годами страдать именно от того, что одновременно поддерживает их бессознательную конструкцию.
Поэтому особенно интересно, что происходит, когда один из двоих меняется. Если «слабый» становится увереннее, «зависимый» автономнее, а тревожный спокойнее, меняется не просто один человек. Расшатывается вся конструкция пары. Второй может неожиданно сопротивляться изменениям, которых сам прежде требовал. Morgan описывает и такие ситуации, когда партнёру оказывается трудно «вернуть» другому качества, которые прежде тот в него поместил.
Но проективная система пары может служить не только повторению и защите. Партнёр способен какое-то время «носить» то, с чем другой пока не справляется, и обращаться с этим иначе. То, что прежде приходилось помещать в другого, со временем может стать доступным самому человеку. В этом Morgan видит потенциал развития отношений.
И тогда пара оказывается одновременно местом двух процессов: мы можем воспроизводить в ней знакомую бессознательную ситуацию и одновременно пытаться сделать с ней что-то новое.
Поэтому вопрос «почему именно этот человек?» можно поставить иначе:
какую знакомую конструкцию отношений мы смогли создать именно друг с другом и что каждый из нас в ней переживает за другого?
И ещё интереснее: что станет с парой, если эта конструкция однажды перестанет быть нам нужна?
https://www.karnacbooks.com/product/couple-relations-a-contemporary-introduction/98191/?MATCH=1 | 294 |
| 4 | Мне кажется, финал здесь именно этот. Не «мы выбираем партнёров, похожих на родителей», а гораздо более сильная вещь: мы можем бессознательно выбирать человека, с которым возможно воссоздать знакомую организацию отношений. Но те же отношения могут постепенно изменить эту организацию.
https://www.karnacbooks.com/product/couple-relations-a-contemporary-introduction/98191/?MATCH=1 | 1 |
| 5 | Мы выбираем партнёра или отношения?
Психоаналитическая идея бессознательного выбора партнёра обычно звучит довольно просто: нас привлекает в другом что-то знакомое из ранних отношений. Поэтому мы можем снова и снова выбирать похожих людей и обнаруживать себя в удивительно похожих историях.
Но в новой книге Couple Relations Mary Morgan предлагает гораздо более интересную версию этой идеи.
Возможно, мы бессознательно выбираем не столько определённого человека, сколько человека, с которым можно создать определённую конструкцию отношений.
В тавистокской традиции это описывается понятием couple projective system. В паре довольно быстро возникает своеобразное распределение психических функций. Один оказывается сильным, другой уязвимым. Один тревожится, другой успокаивает. Один злится, другой считает себя исключительно миролюбивым. Один нуждается, другой становится тем, в ком никто не нуждается.
Это не обязательно означает, что один человек действительно «сильный», а другой «слабый». Morgan приводит пример человека, для которого собственная уязвимость слишком опасна, потому что бессознательно она означает слабость. Тогда уязвимость может быть спроецирована в партнёра. Теперь один становится сильным и заботящимся, а другой слабым и нуждающимся.
Уязвимость при этом никуда не исчезла. Она осталась внутри отношений, просто теперь её переживает другой.
И здесь появляется замечательная мысль раннего теоретика Tavistock Henry Dicks. Он называл это unconscious complementariness: партнёры бессознательно распределяют между собой качества и функции таким образом, что вместе образуют нечто вроде единой психической системы.
Получается, что мы можем воспроизводить прошлое гораздо тоньше, чем просто выбирая человека, похожего на мать или отца.
Воспроизводится сама структура отношений.
Кто здесь будет зависеть, а кто отдаляться. Кто будет беспомощным, а кто компетентным. Кто будет чувствовать тревогу за двоих. Кто получит право злиться, а кто сможет считать, что агрессия ему совершенно не свойственна.
Причём эта конструкция создаётся обоими. Проекции одного должны каким-то образом встретиться с психической организацией другого. Именно поэтому Morgan говорит о couple fit: бессознательные миры партнёров должны в некотором смысле подойти друг другу, чтобы возникла именно эта система.
И такая система может быть вполне устойчивой. Более того, оба партнёра могут годами жаловаться именно на то, без чего их бессознательная конструкция отношений пока не может существовать.
«Почему я всё должна решать сама?» может говорить человек, которому чрезвычайно трудно выдержать компетентность другого.
«Почему ты постоянно злишься?» может спрашивать тот, чья собственная агрессия давно поселилась в партнёре.
Поэтому особенно интересно, что происходит, когда один из партнёров меняется.
Если «слабый» становится увереннее, «зависимый» автономнее, а тот, кто всегда тревожился за двоих, вдруг перестаёт это делать, меняется не просто один человек. Расшатывается вся бессознательная конструкция пары.
Morgan описывает даже ситуации, в которых партнёр сопротивляется возвращению другому тех качеств, которые прежде тот в него поместил. Ведь эти качества успели стать частью его собственной позиции в отношениях.
Но у couple projective system есть и другая возможность.
Партнёр может некоторое время «носить» то, что другой пока не способен переживать в себе, но обращаться с этим иначе. Выдерживать тревогу, не разрушаясь. Испытывать зависимость, не превращая её в катастрофу. Переживать агрессию, не уничтожая отношения. И тогда то, что прежде приходилось помещать в другого, постепенно становится возможным вернуть себе. Morgan вслед за Woodhouse подчёркивает: отвергнутая часть психики не потеряна, потому что она продолжает жить внутри отношений и поэтому однажды может быть вновь присвоена.
И тогда пара оказывается не только местом, где мы повторяем свою историю.
Она может стать местом, где эта история впервые получает другое продолжение. | 1 |
| 6 | Лечение принимает всевозможные неожиданные повороты, а Солмс пускает в ход множество фрейдовских инструментов: анализ сновидений, свободные ассоциации, разрушение защитных механизмов, восстановление погребённых воспоминаний, перенос и контрперенос, а также сложные — слишком сложные, на мой взгляд — подвиги аналитической интерпретации. Человеку с моими твёрдо материалистическими склонностями всё это кажется несколько чрезмерным.
Но меня поразили две вещи, которые Солмс пишет в разных местах ближе к началу книги. Первая: цель психотерапии, в самой своей основе, состоит лишь в том, «чтобы помочь нашим пациентам найти лучшие способы удовлетворять свои эмоциональные потребности». Что бы вы ни думали обо всём сложном фрейдовском сооружении, кто станет с этим спорить? И вторая: «Психоанализ — это излечение, совершаемое любовью к ближнему как к самому себе». Солмс намерен завершить фрейдовский проект, наделив его нейронаучной основой, — но, возможно, более важным достижением стало то, что он вернул психиатрии её человечность. | 185 |
| 7 | часть 7
Солмс подхватил эту эстафету, но он твёрдо убеждён, что мы ещё не достигли того будущего, которое предсказывал Фрейд. Напротив, по его мнению, нам необходимо вернуться к истинной цели Фрейда: лечить душу не посредством воздействия на мозг, как это делает современная биологическая психиатрия, а «признав, что “душа”, понимаемая как переживающее, действующее, живое “Я”, является частью природы». И у него есть единомышленники даже среди клиницистов, профессионально сформировавшихся в период подъёма биологической психиатрии. Пациенты с психозом «слишком увлекательны и сложны, чтобы сводить их к блокаде дофаминовых рецепторов», — писал психиатр Песах Лихтенберг в книге «Психофармакология: переосмысление» (Psychopharmacology Reconsidered) 2023 года. Так какую же карту предлагает Солмс?
Знаете знаменитое чеховское правило: если в первом акте появляется ружьё, в третьем оно должно выстрелить? Так вот, есть и следствие из этого правила: если на первой странице книги о психоанализе появляется пенис, очень скоро он выстрелит, или не сможет выстрелить, или произойдёт и то и другое. Уже во втором абзаце Солмс вводит в повествование страдающего депрессией врача по имени Тедди П., которого бросает его девушка после того, как у него возникают проблемы и с преждевременной эякуляцией, и с эректильной дисфункцией, что, пожалуй, несколько уж слишком в лоб для книги о Зигмунде Фрейде.
Когда состояние Тедди становится острым — помимо депрессии и сексуальной дисфункции у него развиваются бессонница, головные боли, затуманенность сознания, судорожные приступы и признаки возможной деменции, — Солмс берёт его в качестве пациента. Он приходит к выводу, что основное заболевание Тедди имеет психологическую, а не неврологическую природу (судорожные приступы оставляли этот вопрос открытым), и связывает значительную часть его проблем с каскадными эффектами лекарств и других методов лечения, которые тот получает от депрессии, тревоги, бессонницы и боли. Солмс постепенно отменяет его препараты и начинает с ним курс психоанализа. А затем откладывает историю Тедди в сторону, оставляя читателя в напряжённом ожидании на 258 страниц, прежде чем вернуться к рассказу о его судьбе.
При всей своей обширной нейромедицинской подготовке Солмс специально подчёркивает, что работа психоанализа «меньше похожа на науку и больше на практическое ремесло. Долгий опыт позволяет познакомиться со множеством различных неисправностей и подсказывает множество различных способов их устранения». Некоторые люди — и под некоторыми людьми я, возможно, имею в виду самого себя — находят определённое утешение в понимании своей тревоги и депрессии как, по сути, механических, а не моральных сбоев: здесь неполадка в устройстве темперамента, там неудачный генетический вариант, где-то ещё нарушение регуляции нейромедиаторов, мало чем отличающееся от проблем с регуляцией инсулина в поджелудочной железе человека с диабетом.
Но Солмс, опираясь на Фрейда, утверждает, что эти механические проблемы можно исправить лишь как часть полной перестройки бессознательных влечений и эмоциональных потребностей. Для самого Солмса это сработало. С раннего детства его мучила тяжёлая тревога смерти, возникшая после того, как его старший брат получил повреждение мозга в результате нелепого несчастного случая. От неё Солмс излечился, пройдя анализ на кушетке у Клиффорда Йорка, британского ветерана Второй мировой войны, который после освобождения Берген-Бельзена помогал ухаживать за выжившими узниками.
Тедди выздоравливает. (Это не спойлер; едва ли читатели ожидали чего-то другого.) После четырёх лет трудной работы с Солмсом, в ходе которой они возвращаются к раннему детскому опыту Тедди и его отношениям с матерью, его депрессия и тревога отступают, проблемы с сексом и романтической привязанностью ослабевают, а растущая осознанность освобождает его от разрушительных бессознательных побуждений. Он становится выдающимся врачом. | 131 |
| 8 | часть 6
Позиция Солмса, вероятно непреднамеренно, сближает его с публичными заявлениями, которые Роберт Ф. Кеннеди-младший делал об антидепрессантах СИОЗС в качестве министра здравоохранения и социальных служб и из-за которых майский съезд Американской психиатрической ассоциации проходил в атмосфере нервного напряжения. Кеннеди в разное время заявлял, что антидепрессанты бесполезны; что они вызывают более сильную зависимость, чем героин; приводят к «повреждению мозга» и могут отчасти быть причиной стрельбы в школах. Ничто из этого не соответствует действительности. Но одна из причин, по которой демагогические нападки на медикаментозное лечение даются так легко, состоит в том, что биологическая модель психиатрии, хотя она и наполнила казну фармацевтических компаний, не дала никаких панацей, а вместо этого подпитывала повторяющиеся циклы разочарования и чрезмерной реакции. (Сегодня каждый шестой американец принимает антидепрессанты; неудивительно, что участники съезда APA были на взводе.)
Солмс всё же признаёт, что, хотя физиологических способов излечения в психиатрии не существует, физиологические методы лечения способны облегчать симптомы. То, что Advil не «излечивает» боль, не мешает людям принимать его для облегчения боли. И всё же его атака на фармакологию кажется чрезмерно широкой: хотя, безусловно, верно, что многие из тех, кто принимает антидепрессанты СИОЗС, в них не нуждаются и не должны их принимать, столь же верно и то, что многие другие без них были бы тяжело недееспособны, если вообще остались бы живы.
До того как стать психиатром, Фрейд сам был нейроанатомом. Некоторые из его ранних исследований были посвящены половым железам угрей и нервной системе речных раков. Но с теми инструментами, которые были доступны ему в 1890-е годы, он постоянно сталкивался с пределами того, что физическое исследование мозга могло рассказать о работе психики. Разочарованный и нуждавшийся в деньгах, он отложил микроскоп, открыл частную практику и вместо этого сосредоточился на клиническом наблюдении за пациентами и за собственной психикой. Изучая сознание и лежащий под ним бессознательный мозг изнутри, Фрейд и построил психоаналитическую теорию. Иногда он выражал смущение по поводу такого подхода. «Меня самого до сих пор поражает, что истории болезни, которые я пишу, читаются как новеллы и, можно сказать, лишены серьёзной печати науки», — размышлял он в своём основополагающем труде «Исследования истерии» в 1895 году.
Фрейд никогда не оставлял попыток связать физиологию и психологию. «Мы должны помнить, что все наши предварительные представления в психологии, по всей вероятности, когда-нибудь будут основаны на органическом субстрате», — писал он в 1914 году. В 1938 году, незадолго до смерти, Фрейд всё ещё продолжал эту работу: «Возможно, будущее научит нас оказывать непосредственное воздействие, с помощью определённых химических веществ, на количества энергии и их распределение в психическом аппарате». | 103 |
| 9 | Позиция Солмса, вероятно непреднамеренно, сближает его с публичными заявлениями, которые Роберт Ф. Кеннеди-младший делал об антидепрессантах СИОЗС в качестве министра здравоохранения и социальных служб и из-за которых майский съезд Американской психиатрической ассоциации проходил в атмосфере нервного напряжения. Кеннеди в разное время заявлял, что антидепрессанты бесполезны; что они вызывают более сильную зависимость, чем героин; приводят к «повреждению мозга» и могут отчасти быть причиной стрельбы в школах. Ничто из этого не соответствует действительности. Но одна из причин, по которой демагогические нападки на медикаментозное лечение даются так легко, состоит в том, что биологическая модель психиатрии, хотя она и наполнила казну фармацевтических компаний, не дала никаких панацей, а вместо этого подпитывала повторяющиеся циклы разочарования и чрезмерной реакции. (Сегодня каждый шестой американец принимает антидепрессанты; неудивительно, что участники съезда APA были на взводе.) | 2 |
| 10 | часть 5
Долгие годы свидетельства существования бессознательного казались недоступны объективной науке. Как доказать существование того, чего никто из нас по определению не может субъективно осознавать? Но технологии, которых не было у Фрейда, показали: многое из происходящего в мозге действительно бессознательно. Исследования с использованием фМРТ выявили, что, когда пугающие изображения или сердитые лица показывают людям слишком быстро, чтобы они могли осознанно их воспринять, мозг всё равно регистрирует пугающие стимулы: приборы обнаруживают вспышку активности в миндалевидном теле, вслед за которой, помимо других реакций, резко возрастают частота сердечных сокращений, артериальное давление и уровень гормонов стресса. Затем телесное ощущение страха прорывается в сознание, и мозг принимает решения в ответ на него. Стало трудно отрицать, что по крайней мере в общих чертах Фрейд был прав насчёт бессознательного.
Второе прямое утверждение Солмса, пожалуй, ещё провокационнее. Он пишет, что существует множество доказательств того, что психоанализ и производные от него методы «поразительно эффективны» — в некоторых случаях, утверждает он, «столь же надёжны, как, скажем, инсулин при контроле диабета первого типа или вакцина против ВПЧ при профилактике рака шейки матки. Эти методы лечения настолько хорошо проверены, что большинству врачей показалось бы — если воспользоваться техническим термином — безумием не применять их по умолчанию».
Безоговорочное одобрение психоанализа Солмсом ошеломляет после десятилетий критики. В подтверждение своих слов Солмс ссылается на ряд исследований и научных статей последних 40 лет, призванных показать, что разговорная терапия в психоаналитическом стиле эффективнее антидепрессантов или электросудорожной терапии при депрессии и эффективнее антипсихотиков при шизофрении. Он также приводит исследования, демонстрирующие, что психоанализ обладает выраженным «эффектом спящего»: симптомы продолжают ослабевать ещё долго после завершения лечения.
Результаты были настолько поразительны, что я решил взглянуть на лежащие в их основе исследования, а также на некоторые другие работы по теме. Я обнаружил, что Солмс крайне избирателен в том, что цитирует, и ради своих доводов в пользу терапии психоаналитического типа и против других форм лечения, особенно фармакотерапии, опускает множество нюансов, а порой и прямо противоречащие его позиции данные. Выборочное использование доказательств — не редкость, особенно когда речь идёт об исследованиях, которые трудно сравнивать, но вытекающие из него выводы обычно сопровождаются известной осторожностью.
Вердикты Солмса категорически прямолинейны: «Почти каждое психическое расстройство, перечисленное и определённое в стандартных диагностических руководствах, лучше всего понимать и лечить не фармакологически, а психологически». И ещё: «При нынешнем положении дел физиологических способов излечения в психиатрии не существует». И, пожалуй, самое резкое: «Основа современной психиатрии — психофармакология — по большей части служит защитой от необходимости взглянуть в лицо фактам о том, что действительно нужно нашим пациентам. Это способ подавлять симптомы вместо того, чтобы спросить, что они означают, и исправить это». | 84 |
| 11 | The Atlantic часть 4
По оценке самого Солмса, возможно, «среди ныне живущих никто не провёл с Фрейдом больше времени, чем я». Но Солмс вовсе не доктринёрский последователь, какими обычно бывали хранители фрейдовского огня. Эрнест Джонс, один из влиятельных первых руководителей Международной психоаналитической ассоциации, считал своей задачей создать тайный комитет «наподобие паладинов Карла Великого», чтобы защищать теорию Фрейда от ереси. Солмс, напротив, принимает некоторые из главных критических замечаний в адрес Фрейда, называя, например, влечение к смерти «вопиющей ошибкой». А о довольно «идиосинкратических» теориях Фрейда о сексе Солмс пишет: «Думаю, невозможно не прийти к выводу, что Фрейд во всём этом серьёзно запутался».
Одна из посылок Солмса в этой книге не высказана прямо и неоспорима: несмотря на попытки изгнать фрейдизм из психиатрии, его тропы, термины и понятия — бессознательное; Ид, Эго и Супер-Эго; сублимация; защитные механизмы; одержимость сексом; значение опыта раннего детства — просочились так глубоко в нашу культурную лимбическую систему, что продолжают жить в общих метафорах и терминах, которыми мы пользуемся, говоря о личности и психическом здоровье: Фрэнк «анален»; Мэри «подавляет свои чувства»; Дональд Трамп — «нарцисс» и «эгоманьяк»; Джилл Байден «пребывала в отрицании». Когда Фрейд умер в 1939 году, У. Х. Оден написал, что тот стал «целым климатом мнений / под которым мы проживаем наши разные жизни».
Но два прямых аргумента, которые Солмс выдвигает в защиту Фрейда в «Единственном лечении», поразительно амбициозны — и спорны. Первый состоит в том, что Фрейду следует отдать должное за нейронаучную прозорливость. В одной недавно вышедшей истории нейронауки без обиняков сказано: «Фрейд не сказал ничего нового или проницательного о работе мозга». По словам Солмса, всё наоборот: многие господствующие сегодня теории работы мозга впервые разработал Фрейд. Например, пишет Солмс, Фрейд фактически описал, как кратковременные воспоминания консолидируются в долговременные, и сделал это более чем за полвека до открытия соответствующего нейрохимического механизма. (В подкрепление своей позиции Солмс привлекает того самого человека, который обнаружил этот механизм, — Эрика Кандела, получившего за это Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Кандел согласен с Солмсом, что психоанализ — «самое цельное и интеллектуально удовлетворительное представление о психике» из имеющихся у нас, а нейронаука — та «новая интеллектуальная основа», которая способна вдохнуть новую жизнь в психиатрию.)
Или возьмём ключевое понятие фрейдизма — бессознательное. Фрейд утверждал, что нашей личностью и поведением управляет водоворот скрытых влечений и мотивов, по большей части неведомых нашему сознательному «я». То, что мы воспринимаем как свою «сознательную жизнь», в действительности лишь последующая рационализация поступков, которые мы совершаем по другим причинам, — сокрушительный удар не только по человеческой рациональности, но даже по свободе воли. | 83 |
| 12 | THe Atlantic часть 3
То, что когда-то обещала биологическая психиатрия, выглядело революционно; с точки зрения страдающего пациента то, что она в итоге дала, оказалось весьма скромным. И всё же возвращение к рецептам дискредитированного викторианского шарлатана выглядит примерно так: этот современный медицинский метод работает не особенно хорошо — давайте снова пользоваться пиявками. Но вот ведь какое дело: пиявки действительно снова стали важной частью инструментария современного реконструктивного хирурга; среди прочего их используют при пересадке кожи после операций. Может быть, фрейдизм и есть такая пиявка психиатрии, воскрешённая ради удивительной пользы для здоровья, которую она, оказывается, таила в себе всё это время?
Платоновский идеал человека, который мог бы осмелиться защищать подобную идею, выглядел бы примерно как Марк Солмс, автор новой книги «Единственное лечение: Фрейд и нейронаука психического исцеления» (The Only Cure: Freud and the Neuroscience of Mental Healing). Он — южноафриканский нейроучёный, вооружённый солидным резюме, сотнями статей в научных журналах и уже примерно полудюжиной книг. Его лаборатория обнаружила конкретный путь в переднем мозге, отвечающий за стимуляцию сновидений, и опровергла представление о том, что сновидения зависят от фазы быстрого сна. Кроме того, он много исследовал научные основы сознания.
Солмс к тому же практикующий психоаналитик; наряду с психическими расстройствами — тревогой, депрессией, психозом — он лечит неврологические заболевания: последствия инсульта, болезнь Паркинсона, деменцию. Для описания своей клинической работы он придумал термин «нейропсихоанализ», поскольку традиционные психоаналитические методы — свободные ассоциации, толкование сновидений и другие способы исследования бессознательного — он подкрепляет новейшими открытиями нейронауки. Значительная часть его исследовательской работы была посвящена попыткам с помощью современных технологий продемонстрировать научные основания некоторых фрейдовских понятий и теорий. Например, Солмс утверждает, что стремление к удовольствию — источник фрейдовского «принципа удовольствия» — локализовано в сетях мозга, использующих дофамин для передачи сигналов, а Супер-Эго он соотнёс с областью префронтальной коры, участвующей в эмоциональной регуляции.
Нейроучёный, который одновременно практикует психоанализ, — уже довольно редкая птица. Но Солмс ещё необычнее: последние 29 лет он посвятил завершению нового перевода полного собрания сочинений Фрейда. Двадцать четыре тома вышли в 2024 году, а ещё четыре — его труды по нейронауке, включая тексты, прежде никогда не публиковавшиеся на английском языке, — должны выйти в 2028 году. Публикация прежде остававшихся без внимания работ дала Солмсу возможность исправить ошибочное представление о гомофобии Фрейда. В письме женщине, попросившей его «излечить» её сына от гомосексуальности, Фрейд пишет, что быть геем — «не постыдно, не порочно, не унизительно; это нельзя считать болезнью». (Последняя часть звучит иронично, если вспомнить, что до 1973 года Американская психиатрическая ассоциация официально классифицировала гомосексуальность как «социопатическое расстройство личности» или «сексуальную девиацию».) Далее Фрейд отмечает, что некоторые из величайших деятелей истории — Платон, Микеланджело, Леонардо да Винчи — были геями, а в конце говорит, что психоанализ может помочь её сыну стать счастливее, менее невротичным и более продуктивным, но всё это никак не будет связано с его сексуальной ориентацией. Подозреваю, что немало критиков Фрейда будут удивлены, прочитав это. | 114 |
| 13 | The EFPP has the proviledge of inviting you to another
PCFP open online lecture.
Tuesday, 29 September 2026
20:00–21:45 CET
This time, we have invited
Dr. Anna Maria Nicolò with the presentation:
Perversion in the couple. A psychoanalytic evaluation?
In this paper, the author describes clinical cases that have allowed them to reflect on the functioning of perverse couples. First of all, they distinguish the polymorphous functioning present in normal couples from that present in perverse couples. In the latter, they observe that the fact that these couples seek treatment reveals an ego-dystonic aspect of the pathology that differs from “proper” perversion. The fact that these couples were married differentiates them from perverse patients who, in analysis, show great difficulty in maintaining a stable link. This suggests that perverse couples are more accessible to therapy. The author therefore hypothesises that perversion within a couple has an underlying shared functioning, even if only one partner shows the proper symptoms. They also suggest that a perverse link within a couple can defend against breakdown and help the partners avoid awareness of having a devalued and rejected body. The author will also examine a dimension of the perverse link between couples, connected to the sharing of a folie à deux.
Register here:
https://efpp.org/efpp-pcfp-lecture-series-fourth-2026/?utm_source=mailpoet&utm_medium=email&utm_source_platform=mailpoet&utm_campaign=info-statement-from-the-association-of-psychotherapists-and-psychoanalysts-of-ukraine-appu-685&fbclid=IwY2xjawUMgu1wZG9mBWV4dG4DYWVtAjEwAGJyaWQRMXVoUUs2RExGa1ZFTDJBY0lzcnRjBmFwcF9pZBAyMjIwMzkxNzg4MjAwODkyAAEecUbmENpv-UbnBiJ1tDQwTLmLjO1AGeQMTNqSxFr2xGcVqKrQCmj9baKjIEM_aem_yvtT-7MJcBPqDIWdIwFRLA | 140 |
| 14 | продолжение статьи в The Atlantic про психоанализ(часть 2)
Так кто же сегодня решился бы взяться за реабилитацию Фрейда? И зачем? Начнём со второго вопроса. Вот одна из причин: то, что пришло на смену фрейдизму, по многим оценкам, оказалось ничуть не лучше. В 1970-е специалисты в области психического здоровья бросились прочь от таких расплывчатых психологических понятий, как перенос и контрперенос, влечение к смерти и теория соблазнения, а заодно от более экстравагантных идей вроде зависти к пенису, страха кастрации и Эдипова комплекса — и вместо этого обратились к «биологической психиатрии», возникшей благодаря фармакологическим открытиям 1950-х и 1960-х годов.
Получили распространение физиологические концепции, например «катехоламиновая гипотеза аффективных расстройств», согласно которой тревога и депрессия обусловлены дефицитом нейромедиаторов норадреналина и дофамина. Три десятилетия спустя, в 1990-е, появилась «теория химического дисбаланса при депрессии», связывавшая депрессию и другие расстройства настроения с нарушением регуляции ещё одного нейромедиатора — серотонина. В высшей степени субъективные оценки психоаналитиков уступили место якобы более объективным измерениям, которые предоставляли нейронаучные инструменты, способные регистрировать активность мозга, такие как ЭЭГ, ПЭТ и фМРТ. Врачи стали обращаться к генетическому тестированию для выявления различных типов темперамента и эмоциональных предрасположенностей и полагаться на стандартизированные опросники, проверенные на валидность для диагностики психических расстройств.
Отвергнув фрейдизм и провозгласив наконец надёжную медицинскую основу своей дисциплины, научная психиатрия уверенно предсказывала, что вскоре последуют измеримые успехи. Но этого не произошло. Биологическая психиатрия «перегнула, переобещала, передиагностировала и перелечила лекарствами», как сформулировала это в 2019 году гарвардский историк медицины Энн Харрингтон. И это заставляет задаться вопросом: не обменяла ли психиатрия просто одну разновидность колдовства на другую?
Сторонники так называемой антипсихиатрии и критической психиатрии, сегодня воодушевлённые министром здравоохранения и социальных служб Робертом Ф. Кеннеди-младшим и движением MAHA, безусловно, считают именно так. Но так думают и некоторые ведущие представители самой биологической психиатрии. Возглавляя Национальный институт психического здоровья США с 2002 по 2015 год, Томас Инсел пытался гораздо прочнее связать американскую систему психиатрической помощи с физиологией мозга и новыми знаниями генетики, а не с туманными концепциями фрейдизма. Однако в 2017 году, оглядываясь на 20 миллиардов долларов, потраченных им на эту работу, он вынес мрачный вердикт: «Не думаю, что нам удалось сколько-нибудь существенно сократить число самоубийств, сократить число госпитализаций или улучшить выздоровление десятков миллионов людей с психическими заболеваниями». | 242 |
| 15 | Питер Фонаги (1995, 2008; Fonagy & Target, 2007) - современный британский психолог и психоаналитик, объединивший когнитивные исследования, теорию привязанности и психотерапию. Он описывает два параллельных способа организации, репрезентации и порождения опыта, способных развиться в третий, более зрелый способ. Эти структуры опыта - режим психической эквивалентности, режим «как будто» и ментализация.
Режим психической эквивалентности возникает, когда ребёнок или взрослый предполагает, что содержание его психики совпадает с содержанием психики другого и одновременно представляет собой реальность. Такой способ репрезентации может быть чрезвычайно буквальным, конкретным или абсолютным: внешняя реальность воспринимается как неизменная и не допускающая альтернатив - как мир абсолютных фактов.
Режим «как будто» устроен иначе и связан со способностью ребёнка или взрослого воображать альтернативы и играть с репрезентациями внутренней и внешней реальности. Его можно считать близким к винникоттовскому понятию переходного опыта. Фонаги и Таргет (2007) иллюстрируют эти два способа репрезентации следующим примером. Маленький мальчик в режиме «как будто» кладёт стул набок и играет, будто это танк. В комнату входит отец и спрашивает: «Это стул или танк?» Ребёнок немедленно ставит стул на место и выходит.
К сожалению, отец не сумел присоединиться к игре ребёнка и продолжить воображаемый военный сюжет, позволявший играть с агрессией. Вместо этого вопрос «что это?» заставил определить стул в режиме психической эквивалентности. Фонаги и Таргет (2007) подчёркивают, что в подобных ситуациях родитель должен отвечать маркированным образом, показывая, что и он, и ребёнок знают: они играют с реальностью, а игровой опыт отличается от объективной реальности. Этот пример обнаруживает сходство между различными психоаналитическими теориями развития. Маркированную коммуникацию можно понимать и как форму эмпатического отзеркаливания, и как способ создания переходного опыта⁷.
Третий режим репрезентации, который Фонаги называет ментализацией, возникает, когда ребёнок или взрослый способен размышлять о содержании собственной психики и психики другого, одновременно понимая, что эти мысли не являются фактами. Они представляют собой воображаемую версию, которую можно проверять посредством разговора и наблюдения.
The Unconscious
A Contemporary Introduction
Joseph Newirth | 202 |
| 16 | Когда желание ребёнка перестаёт быть желанием?
Что заставляет женщину продолжать попытки забеременеть, если лечение уже начинает угрожать её собственному здоровью, а иногда и жизни?
Именно с таким вопросом работают Renata Viola Vives и её коллеги в статье The Many Faces of Desire in Assisted Reproduction Treatment. Их интересует не столько вспомогательная репродукция сама по себе, сколько гораздо более старый психоаналитический вопрос: что мы вообще называем желанием?
Авторы начинают с различия между влечением и желанием. Влечение у Фрейда находится на границе телесного и психического. Желание же предполагает психическую работу: оно связано с представлением, фантазией, объектом. Мы не просто испытываем возбуждение или потребность, мы чего-то хотим, и это «что-то» существует в нашем психическом мире.
Желание ребёнка тоже может быть устроено по-разному. Авторы различают его нарциссическую и эдипальную формы. Даже нарциссическое желание, подчёркивают они вслед за Valls, не существует совсем без объекта: в нём всё равно остаются следы прежних отношений, детской зависимости, утраченного всемогущества, желания быть любимой.
Но клиническая работа с женщинами, проходящими лечение бесплодия, приводит авторов к другому наблюдению. Иногда они видят такое стремление забеременеть, которое трудно поместить даже в эти категории.
Один из приведённых в статье случаев особенно выразителен. Женщине 44 года. Она перенесла четыре попытки ЭКО с донорской спермой и готовилась к пятой. Лечение вызвало тяжёлые осложнения, пострадали почки и печень, женщина впала в кому и едва не умерла. И всё же стремление продолжать лечение сохранялось.
И здесь возникает парадокс, вокруг которого, собственно, и построена статья.
Почему стремление к беременности может оказаться сильнее стремления сохранить собственное тело?
Для авторов это становится основанием предположить, что не всякое стремление к беременности можно описать как желание в обычном психоаналитическом смысле. В некоторых случаях они видят нечто более телесное: накопление возбуждения и инвестиции, при котором орган тела становится одновременно источником и объектом влечения. Для описания этого они обращаются к понятию Давида Мальдавского intrasomatic libido. В предельной формулировке беременность здесь оказывается почти формой телесной разрядки, а не осуществлением желания, уже получившего психическое представительство.
И тут статья делает ещё один, довольно неожиданный поворот.
Если стремление к беременности способно вступить в конфликт с самосохранением, не действует ли здесь сила ещё более древняя, чем индивидуальная психическая история? Авторы спрашивают, не сталкиваемся ли мы с филогенетическим императивом продолжения рода, с чем-то врождённым, что принадлежит человеку не только как психическому, но и как биологическому существу. Они пишут о возможном конфликте двух фундаментальных задач: сохранения отдельного организма и сохранения вида.
Araújo, K. A., Barbosa, M. C. A., Mazeron, C. B., & Vives, R. V. (2015). As diversas faces do desejo nos tratamentos de reprodução assistida [The many faces of desire in assisted reproduction treatment]. Psicanálise, 17(1), 138–146. | 252 |
| 17 | Ментализация: любопытство вместо уверенности
Ментализация — это способность понимать своё и чужое поведение через внутренние состояния: чувства, желания, страхи, намерения. Но она не означает, что мы можем точно знать, что происходит у другого внутри.
Скорее наоборот: её важная часть — признать непрозрачность чужого опыта. Если человек не отвечает на сообщение, мысль «он меня игнорирует» может оказаться верной, а может быть лишь моей тревожной интерпретацией. Ментализировать — значит не торопиться превращать догадку в факт и сохранить интерес к тому, что на самом деле переживает другой.
В терапии эта позиция называется not-knowing stance — «позиция незнания». Терапевт не объясняет человеку, что он «на самом деле» чувствует, а помогает исследовать переживание: какие чувства возникли, как была понята ситуация, какие ещё варианты возможны. Так появляется пространство между событием и автоматической интерпретацией.
Bateman & Fonagy, Mentalization based treatment for borderline personality disorder (2010). | 393 |
| 18 | Дорогие коллеги, последний шанс присоединиться к годичным программам нашей Ассоциации
• Курс по работе с родителями (понедельник 12.10-13.40)
• Работа с подростками (четверг 11.00-12.50)
• Исследования развития психики (понедельник 9.00-10.50)
подробности на нашей странице
https://childpsychoanalysis.ru | 312 |
| 19 | В уважаемом интеллектуальном американском журнале The Atlantic вышла статья о книге Марка Солмса и современном месте психоанализа. Автор- научный редактор, который много лет пишет о психоческом здоровье. Поскольку мы с вами живем внутри пузыря, достаточно интересно как психоанализ видит он (Скотт Стоссел). Статья очень любопытная. Про Солмса там тоже интересно. Начинается она так
Сегодня объявить, что вы начинаете обучение психоанализу, во многих кругах почти равносильно признанию, что вы собираетесь лечить своих пациентов с помощью астрологии или гадания по внутренностям козы. А сказать, что вы сами проходите психоанализ, значит сообщить, что доверили своё психическое здоровье знахарю. Поэтому, если я скажу вам, что уважаемый нейроучёный взялся эксгумировать Зигмунда Фрейда и доказать, что и его теория психики, и психоаналитический метод представляют собой лучший, более того, единственный подход, способный излечивать эмоциональные расстройства, вы, вероятно, сочтёте этот замысел донкихотским, а его автора, возможно, подходящим кандидатом для серьёзной терапии.
Культурное и научное влияние Фрейда достигло своего пика около 70 лет назад, и значительная часть последующей истории психиатрии состояла в столь полном отречении от самого Фрейда, его идей и терапевтических методов, что временами оно приобретало оттенок жестокости, почти мстительности. Его объявляли сексистом, женоненавистником, тираном, нарциссом, гомофобом, извращенцем, наркоманом, оппортунистом, плагиатором, выдумщиком и научным мошенником, а заодно неверным другом и протеже, присваивавшим себе чужие заслуги. Не говоря уже о том, что его считали неумелым и некомпетентным терапевтом: «догматиком, который подавлял своих пациентов и постоянно не замечал принципиальной разницы между их фантазиями и собственными». (Так сформулировано на обложке сборника из 18 разгромных эссе о Фрейде, написанных психиатрами, философами, историками и другими авторами и собранных в 1998 году литературным критиком Фредериком Крюсом, некогда убеждённым фрейдистом, превратившимся затем в яростного еретика.)
Если бы судебным медикам пришлось установить точное время смерти фрейдизма, они могли бы назвать 1963 год. Именно тогда философ науки Карл Поппер представил психоаналитическую теорию как образцовый пример того, что он называл «псевдонаукой». Психоанализ был хуже, чем просто плохая наука: поскольку его положения невозможно было проверить, он вообще не являлся наукой. Психоаналитическая теория, основанная в значительной степени на чрезвычайно спекулятивной интерпретации, чего бы вы думали, неточно припоминаемых сновидений, была практически неуязвима для настоящего научного исследования. Претендуя на объяснение всего, заключал Поппер, психоанализ в действительности не объяснял ничего. | 327 |
| 20 | В книге The Anatomy of Regret: From Death Instinct to Reparation and Symbolization through Vivid Case Studies Сьюзан Кавалер-Адлер (2013) предлагает пересмотренную версию кляйнианской теории, интегрируя её с концепциями Фэйрберна, Винникотта и Малер. На этой основе она рассматривает терапевтический процесс как процесс «развивающего оплакивания» (developmental mourning).
Именно благодаря тому, что человек встречается со своей деструктивностью и оплакивает её, а Кавалер-Адлер считает, что деструктивность возникает не из врождённой агрессии, а из травмы в широком смысле, и одновременно встречается с возникающим вследствие этого сожалением, он получает возможность освободиться от своих защитных и дезадаптивных структур. Всё это происходит в контексте терапевтической удерживающей среды. Речь идёт об освобождении от «ложного Я» Винникотта, «антилибидинозного Я», или «внутреннего саботажника», Фэйрберна, а также от садистического Сверх-Я Фрейда и Кляйн.
Чётко изложив свою теоретическую позицию, автор иллюстрирует её серией подробно описанных клинических случаев. На мой взгляд, эти случаи убедительно показывают в клинических деталях, как её теория действует на практике и какой терапевтический потенциал она имеет в работе с пациентами, страдающими различными формами психопатологии разной степени тяжести.
Позиция Кавалер-Адлер очень близка моей собственной, изложенной в книге The Still Small Voice: Psychoanalytic Reflections on Guilt and Conscience (Carveth, 2013). Я больше говорю о вине, чем о сожалении, однако в действительности эти переживания неотделимы друг от друга: невозможно по-настоящему встретиться со своей виной и научиться её выдерживать, не испытывая одновременно сожаления о вреде, причинённом другим и самому себе.
Мы с Кавалер-Адлер согласны с Мелани Кляйн в том, что сознательная интеграция вины и сожаления, проработка депрессивной позиции и движение к репарации представляют собой путь к выздоровлению. Однако моё понимание оплакивания уже, чем у Кавалер-Адлер: я ограничиваю его проработкой утрат, включая утраты, возникшие вследствие нашей собственной деструктивности. Поэтому само по себе подлинное столкновение с виной и сожалением я не рассматриваю как оплакивание.
Хотя вступление в депрессивную позицию и её проработка, несомненно, отрезвляют и смиряют человека, они одновременно освобождают его от мучительных переживаний отчуждения, стыда и терзаний Сверх-Я и способствуют примирению с совестью. Я подозреваю, что некоторые пациенты, находящиеся на пороге депрессивной позиции и переживающие интенсивную и продолжительную скорбь, то, что Кавалер-Адлер называет «горем сожаления», могут использовать эти преследующие состояния как способ отсрочить дальнейшее движение, как защиту от настоящего продвижения, которое потребовало бы перейти к работе раскаяния и репарации.
Guilt
A Contemporary Introduction
Donald L. Carveth | 364 |
