Endi mavjud! Telegram Tadqiqoti 2025 — yilning asosiy insaytlari 
Детский психоанализ
Kanalga Telegram’da o‘tish
Ассоциация детского психоанализа (АДП). https://childpsychoanalysis.ru Обучение детских психоаналитических психотерапевтов по стандартам EFPP и Тавистокского института (Лондон)
Ko'proq ko'rsatish1 504
Obunachilar
+224 soatlar
+97 kunlar
+4730 kunlar
Ma'lumot yuklanmoqda...
O'xshash kanallar
Ma'lumot yo'q
Muammo bormi? Iltimos, sahifani yangilang yoki bizning qo'llab-quvvatlash boshqaruvchimizga murojaat qiling>.
Taglar buluti
Kirish va chiqish esdaliklari
---
---
---
---
---
---
Obunachilarni jalb qilish
Iyun '26
Iyun '26
+51
3 kanalda
May '26
+67
7 kanalda
Get PRO
Aprel '26
+32
2 kanalda
Get PRO
Mart '26
+39
5 kanalda
Get PRO
Fevral '26
+94
9 kanalda
Get PRO
Yanvar '26
+117
5 kanalda
Get PRO
Dekabr '25
+117
6 kanalda
Get PRO
Noyabr '25
+86
6 kanalda
Get PRO
Oktabr '25
+100
7 kanalda
Get PRO
Sentabr '25
+41
3 kanalda
Get PRO
Avgust '25
+51
4 kanalda
Get PRO
Iyul '25
+85
8 kanalda
Get PRO
Iyun '25
+67
7 kanalda
Get PRO
May '25
+86
6 kanalda
Get PRO
Aprel '25
+57
5 kanalda
Get PRO
Mart '25
+40
2 kanalda
Get PRO
Fevral '25
+80
3 kanalda
Get PRO
Yanvar '25
+49
2 kanalda
Get PRO
Dekabr '24
+280
2 kanalda
Get PRO
Noyabr '240
9 kanalda
Get PRO
Oktabr '240
8 kanalda
Get PRO
Sentabr '24
+140
3 kanalda
| Sana | Obunachilarni jalb qilish | Esdaliklar | Kanallar | |
| 25 Iyun | +1 | |||
| 24 Iyun | +2 | |||
| 23 Iyun | +3 | |||
| 22 Iyun | +2 | |||
| 21 Iyun | +2 | |||
| 20 Iyun | +2 | |||
| 19 Iyun | +1 | |||
| 18 Iyun | 0 | |||
| 17 Iyun | +1 | |||
| 16 Iyun | +3 | |||
| 15 Iyun | +2 | |||
| 14 Iyun | +2 | |||
| 13 Iyun | +1 | |||
| 12 Iyun | 0 | |||
| 11 Iyun | 0 | |||
| 10 Iyun | +2 | |||
| 09 Iyun | +3 | |||
| 08 Iyun | +5 | |||
| 07 Iyun | +1 | |||
| 06 Iyun | +3 | |||
| 05 Iyun | 0 | |||
| 04 Iyun | +3 | |||
| 03 Iyun | 0 | |||
| 02 Iyun | +10 | |||
| 01 Iyun | +2 |
Kanal postlari
Статья недели
На этой неделе мы публикуем перевод главы «Containment» из книги The Clinical Guide to Child Psychoanalytic Psychotherapy. В ней рассматривается одна из центральных идей постклейнианского психоанализа: каким образом способность взрослого «контейнировать» эмоциональные переживания ребёнка становится основой развития мышления, символизации и эмоциональной регуляции.
Подобные главы мы будем читать и подробно обсуждать на курсе «Integrating Psychoanalytical Theory and Child Development Research», где современные психоаналитические идеи рассматриваются в диалоге с исследованиями развития ребёнка, привязанности и нейронауки.
https://childpsychoanalysis.ru/statya-nedeli-kontejnirovanie/
| 2 | Теперь я хочу прояснить, каким образом я условно разделяю работу Фрейда на две части. Первая часть представляет собой технику психоанализа, постепенно развивавшуюся и преподаваемую студентам. Материал, представляемый пациентом, должен быть понят и интерпретирован. Вторая часть касается сеттинга, в рамках которого осуществляется эта работа.
Рассмотрим клинический сеттинг Фрейда. Перечислю некоторые его наиболее очевидные характеристики.
В определённое время каждый день, пять или шесть раз в неделю, Фрейд предоставлял себя в распоряжение пациента. (Это время выбиралось с учётом удобства как аналитика, так и пациента.)
Аналитик надёжно присутствовал, приходил вовремя, был жив и дышал.
В течение заранее оговорённого ограниченного периода времени (около часа) аналитик оставался бодрствующим и был занят пациентом.
Аналитик выражал любовь через искренний интерес к пациенту, а ненависть через строгое соблюдение начала и окончания сессии, а также через вопрос оплаты. Любовь и ненависть выражались честно, то есть не отрицались аналитиком.
Цель анализа состояла в том, чтобы вступить в контакт с процессом пациента, понять предъявляемый материал и передать это понимание словами. Сопротивление подразумевало страдание и могло быть облегчено посредством интерпретации.
Метод аналитика основывался на объективном наблюдении.
Работа проводилась в комнате, а не в коридоре; в тихой комнате, где не ожидалось внезапных непредсказуемых звуков, но которая не была мёртво тихой и не была полностью изолирована от обычных домашних шумов. Комната должна была быть хорошо освещена, но свет не должен был бить в глаза или постоянно меняться. Она не должна была быть тёмной и должна была быть комфортно тёплой. Пациент лежал на кушетке, то есть находился в удобном положении, если был способен испытывать комфорт. Вероятно, рядом имелись плед и вода.
Аналитик, как хорошо известно, исключал моральное осуждение из отношений с пациентом. Он не стремился вторгаться в анализ подробностями собственной жизни или собственными взглядами и не принимал сторону ни в каких системах преследования, даже если они возникали в форме реальных общих обстоятельств, местных или политических. Разумеется, если происходила война, землетрясение или смерть короля, аналитик не оставался в неведении.
В аналитической ситуации аналитик значительно надёжнее, чем люди в обычной жизни; в целом он пунктуален, не подвержен вспышкам раздражения, не склонен к компульсивной влюблённости и т. д.
В анализе существует ясное различие между фактом и фантазией, поэтому аналитик не оказывается ранен агрессивным сновидением пациента.
Можно рассчитывать на отсутствие ответного возмездия.
Аналитик выживает.
Д. В. Винникотт. Метапсихологические и клинические аспекты регрессии в психоаналитическом сеттинге (1954) | 215 |
| 3 | Коллеги, last call ждя тех: кто хочет принять участие в семинаре по поддерживающей психоаналитической терапии.
"Одной из ключевых задач клинической практики является определение наиболее подходящего терапевтического подхода для конкретного пациента. Хотя психодинамическая и психоаналитическая терапия предоставляют возможности для глубокого исследования и трансформации, они требуют определённого уровня психологических возможностей, стабильности и приверженности лечению, которыми обладают далеко не все пациенты.
Как отмечала Кольтарт (1986), психоанализ подходит лишь небольшой части пациентов, прежде всего тем, кто способен участвовать в интенсивном лечении с частотой четыре-пять сессий в неделю. Даже психодинамическая терапия в формате одной встречи в неделю сталкивается с трудностями, поскольку терапевтический процесс развивается значительно медленнее, ограничивая глубину исследования. Пациенты, посещающие терапию раз в неделю, могут получить около 25 сессий за шесть месяцев, тогда как пациенты в психоанализе за тот же период проходят более 100 сессий. Эта разница существенно влияет на место терапии в жизни пациента, непрерывность работы и объём материала, который может быть проработан в терапевтических отношениях.
Поддерживающая терапия становится более подходящим вариантом, когда пациент либо не может взять на себя обязательства по длительному и высокочастотному лечению, либо не обладает достаточными психологическими ресурсами для продолжительного исследования своего внутреннего мира. Некоторым пациентам трудно размышлять о своих эмоциях таким образом, чтобы глубокие интерпретации были для них полезны; исследовательские интервенции могут переживаться как запутывающие, дестабилизирующие или просто не имеющие отношения к их потребностям. Другие не способны поддерживать терапевтический процесс на протяжении многих лет из-за внешних ограничений, таких как финансовые трудности, особенности организации служб помощи или нестабильность жизненной ситуации."
https://childpsychoanalysis.ru/otkrytiye-zapisi/ | 243 |
| 4 | Может ли одиночество влиять на развитие психики?
Одиночество обычно рассматривают как фактор риска депрессии и тревоги. Однако в последние годы исследователи всё чаще задаются более радикальным вопросом: может ли хроническое одиночество влиять не только на эмоциональное состояние, но и на сам способ восприятия социальной реальности?
Этот вопрос особенно важен в подростковом возрасте. Именно в этот период происходит переход от преимущественной опоры на семью к более широкому социальному миру. Дружба, романтические отношения, принадлежность к группе сверстников и участие в различных сообществах становятся важнейшими задачами развития.
Недавние лонгитюдные исследования показывают, что подростки, испытывающие устойчивое одиночество на протяжении нескольких лет, имеют более высокий риск не только депрессии и тревоги, но и психотических переживаний, включая подозрительность, необычные убеждения и нарушения социального восприятия.
Почему это может происходить?
Одна из наиболее влиятельных современных гипотез предполагает, что человеческий мозг нуждается в постоянном социальном обмене. Взаимодействуя с другими людьми, мы непрерывно уточняем собственные представления о себе и окружающем мире. Реакции других людей помогают нам проверять наши интерпретации, регулировать эмоции и корректировать ожидания.
Если такого опыта становится недостаточно, возрастает риск искажённого социального восприятия. Хронически одинокие люди чаще ожидают отвержения, враждебности и угрозы со стороны окружающих. Некоторые исследователи предполагают, что длительный дефицит социальных связей может нарушать процессы формирования социальной реальности, усиливая подозрительность и ошибочные интерпретации намерений других людей.
Результаты этого исследования помогают по-новому посмотреть на задачу подросткового развития.
Вопрос не только в том, есть ли у подростка надёжная привязанность дома.
Вопрос в том, удалось ли ему выйти за пределы семьи и создать собственный мир отношений.
Есть ли у него друзья?
Есть ли группа, частью которой он себя чувствует?
Есть ли отношения, которые он выбрал сам?
Есть ли опыт принадлежности и участия в общей жизни?
Если нет, то одиночество оказывается не просто болезненным переживанием. Оно становится дефицитом одной из важнейших сред развития.
Возможно, именно поэтому рост подросткового одиночества вызывает такую тревогу у исследователей. Речь идёт не только о настроении или самочувствии. Речь может идти об изменении социальных условий, в которых формируется психика нового поколения.
https://doi.org/10.1111/jcpp.70114 | 341 |
| 5 | Красивые жизни: чему книга Стивена Анвина заставляет нас задуматься
Книга Стивена Анвина Beautiful Lives: How We Got Learning Disabilities So Wrong посвящена людям с интеллектуальными нарушениями. Однако по мере чтения становится ясно, что её настоящая тема гораздо шире. Это книга о том, как общество понимает человеческую ценность и какие качества считает признаками полноценной жизни.
Анвин показывает, что на протяжении столетий люди с интеллектуальными нарушениями воспринимались через призму дефицита. Их описывали как неспособных, зависимых, неполноценных или бесполезных. История отношения к ним включает изоляцию, сегрегацию, институционализацию и попытки ограничить их право на участие в общественной жизни. Хотя формы обращения изменились, автор считает, что некоторые базовые представления сохраняются и сегодня.
Одним из центральных вопросов книги становится отношение современного общества к независимости. Мы привыкли считать автономию, достижения, продуктивность и способность к самореализации важнейшими признаками успешной жизни. Эти качества настолько прочно встроены в наше мышление, что редко подвергаются сомнению. Однако опыт людей с тяжёлыми интеллектуальными нарушениями заставляет взглянуть на эти убеждения иначе.
Анвин пишет не только как исследователь, но и как отец сына с тяжёлыми нарушениями развития. Его личный опыт постоянно присутствует в книге и придаёт ей особую убедительность. Через историю своего сына он задаёт простой, но непростой вопрос: если человек никогда не станет полностью самостоятельным, не сможет построить карьеру или соответствовать привычным представлениям об успехе, означает ли это, что его жизнь менее ценна?
Ответ автора однозначен. Он считает, что человеческое достоинство не зависит от уровня интеллекта, достижений или степени независимости. Более того, сама идея полностью автономного человека во многом является культурным идеалом, который мало соответствует реальной жизни. Все люди в разные периоды нуждаются в заботе, поддержке и зависимости от других. Мы зависим от родителей в детстве, от близких в периоды болезни и кризиса, от общества на протяжении всей жизни. Люди с интеллектуальными нарушениями лишь делают эту взаимозависимость более заметной.
Особый интерес представляет критика представления о человеке как о наборе способностей и функций. Анвин показывает, насколько легко диагноз может превратиться в единственную характеристику личности. В этом случае человек начинает восприниматься прежде всего через свои ограничения, а не как носитель уникальной истории, отношений, чувств и опыта. Автор призывает сопротивляться такому упрощению и видеть за диагнозом живого человека.
Важная мысль книги заключается в том, что люди с интеллектуальными нарушениями ставят под вопрос сами критерии, которыми общество измеряет ценность человеческой жизни. Если способность быть независимым, продуктивным и успешным становится главным мерилом достоинства, то значительная часть людей неизбежно оказывается исключённой из представлений о полноценной жизни. Анвин предлагает пересмотреть эти критерии и задуматься о том, не являются ли отношения, забота, привязанность, участие в жизни других людей и способность быть частью сообщества не менее важными характеристиками человеческого существования.
Поэтому Beautiful Lives трудно назвать просто книгой об инвалидности. Скорее это философское и этическое размышление о том, что значит быть человеком. Люди с интеллектуальными нарушениями оказываются в центре этой книги не потому, что автор хочет рассказать исключительно об их опыте, а потому, что их жизнь помогает увидеть ограничения привычных представлений об успехе, независимости и человеческой ценности.
https://www.amazon.co.uk/Beautiful-Lives-Learning-Disabilities-Wrong/dp/1035424738 | 253 |
| 6 | О чём сегодня говорят детские психотерапевты?
Темы крупных профессиональных конференций 2026 года.
Ассоциация детских психотерапевтов Великобритании
Основные темы:
последствия ранней травмы и разлучения;
нарушения привязанности;
идентичность и чувство принадлежности;
дети, пережившие множественные потери;
работа с семьями и профессиональными сетями вокруг ребёнка.
Центр Анны Фрейд
Основные темы:
аутизм;
СДВГ;
нейроотличия;
взаимосвязь травмы и нейроразвития;
адаптация психотерапии для нейроотличных детей;
раннее вмешательство;
профилактика психических трудностей;
нейронаука развития;
факторы риска и факторы защиты.
Секция детского и подросткового психоанализа Американской психоаналитической ассоциации
Основные темы:
межпоколенческая передача травмы;
современные модели детского психоанализа;
психоаналитическая работа с тяжёлой травмой;
психическое развитие ребёнка в современных социальных условиях;
подготовка и обучение детских психоаналитиков.
Темы, которые чаще всего встречаются в программах конференций:
травма и её последствия;
нейроразвитие;
аутизм;
СДВГ;
привязанность;
идентичность;
раннее вмешательство;
адаптация психотерапии для детей с различными особенностями развития.
Особенно заметно присутствие тем, связанных с нейроразвитием и нейроотличиями. Аутизм, СДВГ, влияние раннего стресса на развитие мозга и адаптация психотерапии для детей с различными особенностями развития сегодня обсуждаются наряду с более традиционными для детской психотерапии вопросами травмы, привязанности и идентичности. | 280 |
| 7 | Книга Джоан Рафаэль-Лефф The Dark Side of the Womb: Pregnancy, Parenting and Persecutory Anxieties посвящена тем сторонам беременности и раннего родительства, о которых обычно предпочитают не говорить. Мы привыкли видеть материнство через призму любви, близости и счастья, однако автор предлагает посмотреть на более сложную эмоциональную реальность. Она пишет о тревоге, амбивалентности, раздражении, страхе, чувстве вторжения и потери контроля, которые нередко сопровождают ожидание ребёнка и первые годы его жизни.
Опираясь на психоаналитическую традицию, Рафаэль-Лефф рассматривает беременность как особый период психологической перестройки. Женщина сталкивается не только с будущим ребёнком, но и со своей собственной историей. Оживают отношения с матерью, старые конфликты и идентификации. Будущая мать оказывается в переходе между двумя позициями: дочери и матери. Этот переход может быть одновременно творческим и болезненным.
Одной из главных тем книги становится критика идеализированного образа материнства. Рафаэль-Лефф показывает, что культурные представления о безусловно счастливой беременности и естественной материнской любви часто оказываются тяжёлым бременем для реальных женщин. Когда материнский опыт не соответствует этому идеалу, появляются чувство вины, стыд и ощущение собственной несостоятельности. Автор убеждена, что многие теории развития невольно усиливали эту тенденцию, возлагая на матерей чрезмерную ответственность за трудности ребёнка.
Особый интерес представляет анализ того, как психическое состояние родителей влияет на ребёнка ещё до рождения. Рафаэль-Лефф обращает внимание на последствия депрессии, тревоги, посттравматического стресса, домашнего насилия и социальной изоляции. Она опирается на современные исследования, показывающие, что сильный стресс во время беременности может воздействовать на развивающегося ребёнка не только через поведение матери, но и через физиологические механизмы, связанные с гормонами стресса.
В книге также предлагается типология родительских ориентаций. Одни матери стремятся к максимальной близости и переживают ребёнка как продолжение себя. Другие стараются структурировать отношения и поддерживать дистанцию, опасаясь быть поглощёнными потребностями младенца. Третьи способны выдерживать противоречивость своих чувств и постепенно узнавать ребёнка как отдельного человека. Хотя подобные классификации неизбежно упрощают сложность реальной жизни, они помогают увидеть различные способы переживания родительства.
Значительная часть книги посвящена ситуациям, которые особенно часто сопровождаются болью и тревогой: бесплодию, выкидышам, искусственному оплодотворению, усыновлению и тяжёлым перинатальным нарушениям. Рафаэль-Лефф показывает, насколько глубокими могут быть переживания утраты и несбывшегося родительства. Она напоминает, что история психоанализа и медицины нередко усиливала страдания женщин, объясняя бесплодие внутренними конфликтами или недостаточной «женственностью», тогда как многие из этих представлений сегодня выглядят неоправданными и обвиняющими.
https://www.karnacbooks.com/product/dark-side-of-the-womb-pregnancy-parenting-and-persecutory-anxieties/35506/ | 257 |
| 8 | Далее Додс использует понятие смещения (displacement). Он рассматривает зависимость как смещённое выражение нарциссической ярости, возникающей в ответ на переживание бессилия. Именно поэтому люди так часто переходят от одной зависимости к другой. Алкоголь может смениться азартными играми, азартные игры — перееданием, а наркотики — компульсивной работой. Меняется объект, но психологический механизм остаётся тем же самым.
Из этой теории следуют и практические выводы. Вместо того чтобы сосредотачиваться исключительно на самом зависимом поведении, психотерапевту следует исследовать события и переживания, которые предшествовали появлению тяги. По мнению Додса, именно этот момент является кратчайшим путём к пониманию бессознательных конфликтов человека. Он подчёркивает, что искать нужно не причину употребления, а причину появления первой мысли об употреблении.
В заключение автор делает вывод, который многим покажется спорным: лечением зависимостей должны заниматься прежде всего психодинамические терапевты. Если зависимость является формой компульсии, то её нельзя понять и эффективно лечить, игнорируя её психологический смысл.
Согласиться с Додсом во всём трудно. Его критика нейробиологических моделей зависимости выглядит чрезмерно категоричной. Сегодня большинство исследователей скорее говорили бы о взаимодействии психологических и нейробиологических процессов, чем о выборе между ними. Тем не менее центральная идея статьи остаётся чрезвычайно убедительной. Она предлагает посмотреть на зависимость не как на поиск удовольствия, а как на попытку справиться с невыносимым переживанием беспомощности.
Именно поэтому работа Додса оказывается интересна далеко за пределами темы аддикций. Она напоминает, что за многими симптомами часто стоит один и тот же вопрос: что делает человек, когда больше не чувствует, что способен влиять на собственную жизнь?
https://doi.org/10.1080/07351690.2025.2541543 | 293 |
| 9 | Зависимость как борьба с беспомощностью: о статье Ланса Додса
В статье A Psychoanalytic Theory of Addiction (2025) американский психоаналитик Ланс Додс вновь излагает теорию зависимости, которую он развивает уже более тридцати лет. Несмотря на скромный объём статьи, она представляет собой одну из самых последовательных психоаналитических попыток объяснить природу аддиктивного поведения.
Главная идея автора проста и одновременно радикальна:
зависимость не является особым заболеванием и не представляет собой отдельную психологическую категорию. Зависимость — это разновидность компульсивного поведения.
По мнению Додса, именно здесь начинается большинство ошибок как в общественном понимании зависимости, так и в её лечении. Когда мы говорим о зависимости, наше внимание автоматически привлекают алкоголь, наркотики или азартные игры. Однако объект зависимости не является её причиной. Один и тот же психологический механизм может лежать в основе алкоголизма, игровой зависимости, компульсивного переедания, сексуальных аддикций или даже некоторых форм трудоголизма.
Особенно резко автор критикует две популярные идеи: представление о зависимости как о поиске удовольствия и представление о ней как о хроническом заболевании мозга. Додс отмечает, что миллионы людей получают физическую зависимость от лекарств или наркотиков, но никогда не становятся зависимыми в психологическом смысле. В качестве примера он приводит ветеранов Вьетнама, употреблявших героин во время войны. Большинство из них прекратили употребление после возвращения домой без длительных последствий. Физическая зависимость исчезла, потому что не была связана с внутренней психологической потребностью.
С точки зрения Додса, ключ к пониманию зависимости находится не в удовольствии и не в дофаминовой системе мозга.
Каждому зависимому акту предшествует переживание беспомощности.
Это может быть унижение, отвержение, стыд, потеря отношений, чувство поражения или любая другая ситуация, в которой человек переживает себя лишённым контроля над происходящим. Однако важно не само событие, а субъективное ощущение эмоциональной перегруженности и бессилия. Зависимое поведение возникает не тогда, когда человеку трудно, а тогда, когда переживание затрагивает особенно болезненные для него внутренние темы.
Однако беспомощность сама по себе ещё не объясняет зависимость. Здесь Додс обращается к понятию нарциссической ярости, описанному Хайнцем Кохутом. Когда человек сталкивается с переживанием собственного бессилия, возникает мощный протест против этого состояния. Зависимое действие становится попыткой восстановить ощущение контроля и власти над своим эмоциональным опытом.
В этой модели зависимость представляет собой не поиск удовольствия, а попытку избавиться от невыносимого переживания беспомощности.
Особенно важным является то, каким образом происходит это облегчение. По мнению Додса, зависимое поведение не устраняет саму проблему. Оно делает другое: создаёт ощущение возможности действовать.
Человек не может изменить начальника, вернуть ушедшего партнёра или отменить пережитое унижение. Но он может выпить. Может сделать ставку. Может купить. Может употребить наркотик.
Переход от состояния «со мной что-то происходит» к состоянию «я сам что-то делаю» приносит немедленное облегчение. Именно поэтому многие люди чувствуют себя спокойнее ещё до самого зависимого действия. Алкоголик может испытать облегчение в момент принятия решения выпить, а игрок — ещё по дороге в казино.
В этой логике объект зависимости оказывается вторичным. Алкоголь, наркотики или азартная игра являются лишь различными способами достижения одной и той же психологической цели: временно избавиться от чувства беспомощности и восстановить ощущение контроля над своим состоянием. | 266 |
| 10 | ета-коммуникация: могут ли пациенты передавать состояния до того, как найдут для них слова?
В статье Beta Communication and Osmosis Чарльз Дитрих предлагает необычное прочтение одной из центральных идей Биона. Обычно β-элементы понимаются как сырые эмоциональные и сенсорные переживания, которые ещё не стали мыслями. Они не могут быть осмыслены, рассказаны или присвоены субъектом и потому нуждаются в переработке через α-функцию.
Однако Дитрих обращает внимание на менее известную сторону бионовской теории. Бион писал не только о патологических аспектах β-элементов, но и о том, что они лежат в основе невербальной коммуникации. Автор задаётся вопросом: что если β-элементы нужны не только для того, чтобы однажды превратиться в мысли? Что если они уже сами по себе являются способом общения?
Именно эту форму общения он называет бета-коммуникацией.
Согласно его гипотезе, человек способен передавать другому не только мысли, чувства или фантазии, но и само переживаемое состояние ещё до того, как оно станет доступно для осознания и словесного выражения. В этом случае коммуникация происходит не через символы, а через эмоциональный и сенсорный опыт.
Наиболее убедительным выглядит клинический пример аналитика, который во время встреч с определённым пациентом неизменно испытывал сильнейшую сонливость и затруднения мышления. Это происходило только с этим пациентом и не зависело от времени суток или состояния самого аналитика. Позже пациент восстановил воспоминание о раннем детстве. После тяжёлой травмы головы его мать периодически впадала в состояния, напоминавшие кому. Ребёнок жил в постоянном страхе и не знал, проснётся ли она снова. Дитрих предполагает, что аналитик переживал не рассказ о травме и даже не воспоминание о ней, а само состояние ребёнка рядом с «засыпающей» матерью. Когда воспоминание стало доступно сознанию и получило символическое выражение, сонливость аналитика исчезла.
Для объяснения подобных явлений автор использует понятие осмоса. Он предполагает, что эмоциональные и сенсорные состояния могут передаваться между людьми напрямую, минуя обычные символические каналы коммуникации. Именно здесь статья становится наиболее спорной. Дитрих приводит примеры, в которых аналитики воспринимают необычные зрительные образы, получают информацию, которая не была сообщена напрямую, или переживают состояния глубокой эмоциональной синхронизации с пациентами.
Независимо от того, насколько убедительными кажутся эти интерпретации, статья поднимает важный вопрос. Что именно происходит в те моменты, когда аналитик начинает чувствовать нечто, что пациент ещё не способен ни осознать, ни выразить словами? Возможно, прежде чем опыт станет мыслью, рассказом или символом, он уже существует как состояние, которое может быть пережито вместе с другим человеком.
Именно в этом, по мнению автора, заключается значение бета-коммуникации. β-элементы оказываются не только сырьём для будущего мышления, но и одним из самых ранних способов человеческой связи.
https://doi.org/10.1080/10481885.2026.2636504 | 341 |
| 11 | Защищая ценности психоанализа
Список критических замечаний в адрес психоанализа можно было бы продолжать ещё долго. Однако моя позиция сводится к следующему.
За более чем столетнюю историю психоанализ пережил множество атак и неоднократно объявлялся устаревшим. Тем не менее он сохранился и как клиническая практика, и как интеллектуальная традиция, оказавшая заметное влияние на гуманитарные и социальные науки.
Критика психоанализа во многом справедлива. Ему неоднократно указывали на трудности доказательства терапевтической эффективности, на склонность некоторых аналитиков делать далеко идущие выводы о литературе, политике или культуре без достаточного знания этих областей, а также на консервативные представления о сексуальности, семье и социальных отношениях, которые сегодня выглядят устаревшими.
Однако многие нападки на психоанализ связаны не только с его слабостями, но и с теми ценностями, которые он отстаивает.
Прежде всего психоанализ исходит из убеждения, что понимание человеческой психики требует времени. Он не обещает быстрых решений и не предлагает мгновенного избавления от страдания. В его основе лежит этическое предположение о том, что человеку важно стремиться к более правдивому пониманию собственной жизни, даже если такое понимание оказывается болезненным.
В лучших своих проявлениях психоанализ не даёт готовых рецептов и не спешит с выводами. Его задача не столько объяснить человека с помощью очередной теории, сколько сохранять любопытство к тому, что происходит в его внутреннем мире.
Психоанализ связан с определённым отношением к человеческому опыту. Он предполагает серьёзность, неспешность, способность выдерживать неопределённость и признание того, что психическая жизнь сложнее любых простых схем. В культуре, ориентированной на скорость, эффективность и мгновенные ответы, такая позиция нередко вызывает раздражение.
Даже там, где психоанализ уже не является ведущим методом терапии, его влияние продолжает ощущаться. Представления о значении терапевтических отношений, о важности разговора как способа психологической помощи и о существовании скрытых психических процессов во многом восходят именно к психоаналитической традиции.
Его влияние выходит далеко за пределы клиники. Психоаналитические идеи продолжают присутствовать в литературоведении, культурологии, социологии, философии и других гуманитарных дисциплинах. Даже те исследователи, которые относятся к психоанализу критически, вынуждены учитывать его вклад и вступать с ним в диалог.
Существует множество психоаналитических школ и немало разногласий между ними. Однако всех психоаналитиков объединяет одно: убеждение в том, что значительная часть психической жизни остаётся бессознательной и что понимание человека невозможно без попытки исследовать эту область опыта.
A Brief Introduction to
Psychoanalytic
Theory
Stephen Frosh | 283 |
| 12 | Психоанализ и аутизм: когда теория опережает понимание
В статье Sitting with Invisible Difference: Psychoanalytics and Autism авторы предлагают критический взгляд на историю психоаналитических теорий аутизма.
Они не оспаривают ценность многих психоаналитических наблюдений. Напротив, многие классические описания аутичных детей и взрослых рассматриваются как клинически точные и содержательные. Однако, по мнению авторов, проблема часто заключалась в другом.
Большинство психоаналитических теорий аутизма создавались в период, когда об аутизме как о нейроразвитийном состоянии было известно крайне мало. Не существовало современных генетических исследований, нейронауки развития, концепции нейроразнообразия и многих других данных, которыми мы располагаем сегодня.
В результате психоаналитики нередко описывали реальные клинические феномены, но объясняли их с помощью уже существующих психоаналитических концепций.
Как отмечают авторы:
«Психоанализ слишком часто пытался понять аутизм через психоаналитическую теорию вместо того, чтобы попытаться понять сам аутизм».
Они также обращают внимание на то, что многие психоаналитические тексты содержали убедительные клинические описания, однако теоретические объяснения нередко выглядели искусственно навязанными. Более того, авторы предполагают, что в некоторых случаях задача теории состояла скорее в том, чтобы объяснить наблюдаемый феномен, чем в том, чтобы исследовать его специфику.
С их точки зрения, именно этим может объясняться ещё одна характерная особенность психоаналитической литературы об аутизме: тенденция описывать аутизм через различные формы дефицита. Аутичным людям приписывали отсутствие эмпатии, чувства юмора, эротического желания или способности воспринимать субъективность другого человека.
Авторы предлагают иной вопрос: действительно ли речь идёт об отсутствии этих способностей, или мы имеем дело с иной организацией опыта?
По их мнению, многие психоаналитические концепции были построены на наблюдении за нейротипичным развитием. Поэтому отличия от нейротипической нормы нередко интерпретировались как дефицит, а не как различие.
В этой связи авторы обращают внимание на любопытный парадокс. Психоаналитическая литература нередко критиковала аутичных людей за конкретность мышления и склонность к фиксированным схемам. Однако некоторые психоаналитические описания аутизма сами строились на столь же жёстких обобщениях. Утверждения о том, что аутичные люди не обладают чувством юмора, не испытывают эротического желания или не способны воспринимать субъективность другого человека, по мнению авторов, говорят не столько об аутизме, сколько об ограничениях самих теоретических моделей.
Таким образом, критика касается не только отдельных теорий аутизма. Статья поднимает более широкий методологический вопрос: что происходит, когда потребность объяснить явление оказывается сильнее готовности исследовать его как нечто новое и ещё недостаточно понятное?
В этом смысле дискуссия об аутизме выходит далеко за пределы аутизма как такового и затрагивает одну из фундаментальных проблем любой психологической теории: как отличить дефицит от различия и объяснение от понимания.
https://doi.org/10.1111/bjp.12956 | 292 |
| 13 | Статья Оливера Тёрнбулла посвящена необычной структуре мозга, о которой редко говорят как нейробиологи, так и психоаналитики( они, честно говоря вообще не говорят), — мезенцефалическому ядру тройничного нерва (mesencephalic trigeminal nucleus). Автор рассматривает её в контексте современных нейропсихоаналитических представлений о сознании и эмоциях.
Отправной точкой работы является идея, активно развиваемая в нейропсихоанализе Марком Солмсом и его коллегами: сознание возникает не в коре головного мозга, как долгое время считалось, а в более древних структурах верхнего ствола мозга. Именно здесь формируются базовые субъективные переживания, связанные с телом, потребностями и эмоциями.
Тёрнбулл обращает внимание на мезенцефалическое ядро тройничного нерва, которое получает информацию от мышц челюсти и ротовой полости и участвует в процессах сосания, жевания и кусания. Особый интерес представляет тот факт, что эта структура располагается рядом с периакведуктальным серым веществом (PAG) — областью мозга, играющей ключевую роль в переживании эмоций, боли, страха, ярости и других базовых аффективных состояний.
Автор выдвигает гипотезу, что эта анатомическая близость может объяснять глубокую связь между оральными процессами и эмоциональной жизнью. Удовольствие от кормления, успокоение через сосание, поцелуи, а также оральная агрессия и кусание могут иметь общую нейробиологическую основу. Тёрнбулл предполагает, что взаимодействие между этими системами может происходить не только через классические синаптические связи, но и через так называемую несинаптическую коммуникацию (volume transmission), когда химические сигналы распространяются через внеклеточное пространство между соседними структурами мозга.
Особое значение автор придаёт развитию этих систем в период внутриутробного развития. По его мнению, структуры верхнего ствола мозга участвуют в ранней интеграции висцеральных ощущений, моторики и аффективных состояний ещё до появления речи и сложных когнитивных функций. Однако остаётся открытым вопрос о том, как именно и на каком этапе развития формируются эти связи.
С точки зрения психоанализа статья особенно интересна тем, что предлагает возможный нейробиологический мост к классическим представлениям об оральности. Многие психоаналитические авторы, начиная с Фрейда и Кляйн, подчёркивали, что рот связан не только с питанием, но и с удовольствием, привязанностью, любовью, агрессией и регуляцией эмоциональных состояний. Тёрнбулл показывает, что эти наблюдения могут иметь под собой гораздо более древнюю биологическую основу, чем предполагалось ранее.
Хотя работа носит в значительной степени гипотетический характер и многие из предложенных механизмов пока не подтверждены экспериментально, она поднимает важный вопрос: каким образом самые ранние системы мозга объединяют телесные ощущения, движение и эмоциональный опыт, формируя фундамент человеческого сознания и отношений. Для исследований раннего развития, привязанности и психотерапии это направление может оказаться особенно перспективным.
https://doi.org/10.1080/15294145.2026.2672415 | 442 |
| 14 | Что осталось от бессознательного после ста лет исследований?
Одним из наиболее интересных парадоксов современной психологии является то, что многие положения классического психоанализа были пересмотрены, тогда как сама идея бессознательного не только сохранилась, но и получила поддержку со стороны самых разных научных дисциплин.
Сегодня мало кто всерьёз утверждает, что человек обладает полным доступом к причинам собственного поведения. Исследования в области когнитивной психологии, социальной психологии, нейронауки и теории привязанности показывают, что значительная часть психической деятельности происходит вне осознавания.
Однако современное понимание бессознательного существенно отличается от классической фрейдовской модели.
Для Фрейда бессознательное прежде всего было связано с вытесненными желаниями, конфликтами и воспоминаниями. Центральным вопросом становилось содержание того, что оказалось исключено из сознания.
В книге The Unconscious: A Contemporary Introduction (2023) психоаналитик Джозеф Ньюирт показывает, насколько далеко современные психоаналитические теории ушли от этой модели. Рассматривая работы Винникотта, Кохута и Фонаги, он пишет, что эти подходы рассматривают бессознательное как организацию психики, лежащую в основе «способности к развитию, теплоте и значимым отношениям» (capacity for growth, warmth, and meaningful relationships).
Особенно важную роль в этой трансформации сыграли Винникотт, Бион и Фонаги.
Для Винникотта центральным становится вопрос о возникновении подлинного чувства себя, способности играть и переживать жизнь как свою собственную. Для Биона бессознательное всё меньше связано с вытесненными желаниями и всё больше с процессами мышления и символизации. Фонаги связывает психическое развитие с формированием способности понимать собственные психические состояния и состояния других людей. В этих моделях бессознательное всё чаще понимается не как хранилище скрытых содержаний, а как совокупность психических процессов, которые ещё не были осмыслены, символизированы или ментализированы.
Интересно, что многие современные авторы описывают сходные явления уже в совершенно другом языке. Там, где психоанализ говорил о бессознательном, сегодня можно встретить понятия имплицитной памяти, процедурного знания, внутренних рабочих моделей привязанности, несимволизированного опыта или нарушений ментализации. Несмотря на различия в терминологии, все эти подходы исходят из общей идеи: значительная часть психической жизни влияет на наши чувства, решения и отношения, оставаясь вне непосредственного осознавания.
Показательно, что аналогичные выводы можно встретить и за пределами психоанализа. В книге Strangers to Ourselves (2002) социальный психолог Тимоти Уилсон приводит многочисленные экспериментальные данные, показывающие, что люди часто не знают причин собственных поступков и систематически ошибаются, пытаясь их объяснить. По сути, речь идёт о той же проблеме, которую психоаналитики обсуждали на протяжении более чем ста лет, хотя язык описания здесь совершенно иной.
Возможно, именно поэтому вопрос о существовании бессознательных процессов сегодня вызывает значительно меньше споров, чем во времена Фрейда. Основные дискуссии касаются уже не того, существует ли психическая жизнь вне сознания, а того, как именно её понимать и исследовать.
В этом смысле одна из наиболее значимых трансформаций психоаналитической мысли за последнее столетие заключается в переходе от понимания бессознательного как хранилища вытесненных содержаний к пониманию его как основы процессов символизации, смыслообразования, ментализации и развития субъективности.
Литература
Newirth, J. (2023). The Unconscious: A Contemporary Introduction. Routledge.
Wilson, T. D. (2002). Strangers to Ourselves: Discovering the Adaptive Unconscious. Harvard University Press. | 440 |
| 15 | Когда ребёнок становится центром психической жизни родителя
В 1956 году Дональд Винникотт предложил концепцию primary maternal preoccupation — первичной материнской озабоченности. Он предположил, что в последние недели беременности и первые месяцы после рождения ребёнка психика матери претерпевает временные изменения. Младенец начинает занимать необычайно большое место в её внутреннем мире. Мать становится особенно чувствительной к его состояниям, сигналам и потребностям.
Долгое время эта идея оставалась преимущественно клиническим наблюдением. Однако современные исследования обнаружили данные, удивительно созвучные винникоттовскому описанию.
В исследованиях Джеймса Лекмана и Рут Фельдман было показано, что в первые недели после рождения ребёнка родители действительно переживают период интенсивной сосредоточенности на младенце. Их мысли постоянно возвращаются к ребёнку, его безопасности, благополучию и потребностям. Матери в среднем сообщали, что проводят около 14 часов в день, полностью сосредоточившись на младенце.
Особенно интересными оказались данные Фербер и Фельдман (2005). Исследователи обнаружили, что матери, которые через два дня после родов оставались преимущественно заняты собственными болезненными переживаниями, постоянно возвращались мыслями к боли и тяжести родов и были склонны преувеличивать свой дискомфорт, впоследствии демонстрировали более высокий уровень тревоги и депрессии. Кроме того, через шесть недель после рождения ребёнка у них наблюдался более низкий уровень синхронности во взаимодействии с младенцем.
Это наблюдение важно тем, что речь идёт не о родительских навыках и не о методах воспитания.
Фактически исследование ставит более фундаментальный вопрос: куда направлено внимание родителя?
На самого себя или на ребёнка?
Возможно, одна из важнейших задач раннего родительства заключается именно в этом временном смещении центра тяжести психической жизни. Не в отказе от себя и не в самопожертвовании, а в способности освободить внутри себя место для нового человека.
С этой точки зрения первичная материнская озабоченность выглядит не как проблема и не как чрезмерная тревога, а как важнейший психологический механизм формирования привязанности. Ребёнок становится настолько значимым, что начинает организовывать внимание, мысли и эмоциональную жизнь родителя.
Primary parental preoccupation:
revisited
James F. Leckman, Ruth Feldman, James E. Swain,
& Linda C. Mayes | 408 |
| 16 | В своей недавней книге Psychoanalytic Principles in Psychiatric Practice бельгийский психиатр и психоаналитик Марк Кине предлагает любопытный взгляд на различия между психиатрией и психоанализом.
Одно из центральных различий, которое он проводит, касается не методов лечения, а самого отношения к страданию. По мнению Кине, психиатрия традиционно работает через вмешательство (intervention), тогда как психоанализ работает через присутствие (presence).
Современная медицина стремится действовать. Если человек страдает, необходимо установить диагноз, определить причины расстройства и предложить лечение. В этой логике симптом рассматривается как признак болезни, который следует уменьшить или устранить.
Психоанализ возник из довольно необычного открытия Фрейда. Постепенно он отказался от гипноза, внушения, советов и прямого воздействия на пациента. Вместо этого центральным инструментом стало внимательное слушание. Симптом перестал рассматриваться исключительно как объект лечения и стал объектом исследования.
Отсюда вытекает ещё одно различие. Кине пишет, что психиатрия и психоанализ работают в разных регистрах.
Психиатрия стремится к знанию.
Психоанализ стремится к истине.
Знание можно накапливать, проверять, обобщать и передавать другим людям. Оно позволяет создавать диагностические системы, проводить исследования и разрабатывать методы лечения.
Истина устроена иначе. Она всегда связана с историей конкретного человека.
На вопрос «Что такое депрессия?» наука способна дать всё более точный ответ. Но на вопрос «Почему именно этот человек снова и снова оказывается в отношениях, которые причиняют ему страдание?» универсального ответа не существует.
Особенно интересна позиция Кине по поводу симптомов. В повседневном понимании симптом воспринимается как проблема, которую необходимо устранить. Психоаналитическая традиция предлагает иной взгляд. Симптом может рассматриваться как своеобразная попытка самопомощи.
Тревога, навязчивости, избегание или чрезмерный контроль часто возникают не случайно. Они представляют собой попытку психики справиться с внутренним конфликтом, болезненным переживанием или эмоциональной реальностью, которую человеку трудно вынести. В этом смысле симптом является не только источником страдания, но и способом защиты от ещё большего страдания.
Пожалуй, наиболее неожиданная мысль книги связана с идеями Лакана и Биона. Кине напоминает, что человек нередко страдает не из-за недостатка знания, а из-за активного нежелания знать.
Не знать о собственной зависти.
Не знать о зависимости.
Не знать о своей агрессии.
Не знать о пережитой утрате.
Лакан называл это «страстью к неведению» (la passion de l’ignorance), а Бион описывал сходный процесс через концепцию -K — атаки на знание и понимание.
С этой точки зрения задача терапии состоит не только в том, чтобы помочь человеку узнать что-то новое о себе. Иногда гораздо важнее помочь ему выдержать уже существующее знание, которое оказалось слишком болезненным для осознания.
Возможно, именно эта идея является одной из самых радикальных в психоаналитической традиции. Многие формы психического страдания поддерживаются не отсутствием ответов, а невозможностью вынести вопросы, которые человек уже носит внутри себя.
https://www.amazon.co.uk/Psychoanalytic-Psychotherapy-Psychiatric-Practice-Portraits/dp/1032791268/ref=sr_1_5?crid=376K2LILWUIQC&dib=eyJ2IjoiMSJ9.wf6x_V4A2-fpa1F3ljWrHdhp8NXMhmIQQ6w8bI0HVgHu-UF5RVW3vtTKWvmH057QFkBh6SsNpPdo2p6YBcPNXHU6YsIMsIE5jtu2rMHpeEzNhK1Dss5i2KOF5f-zZcNKS97vLDh8i-KDciuENENEA6GM7R7wygf-z9WnKpcwMqK2bYLCSNU5EJlArM72yCtomj0znkS8c8QFoM8fC0yhkROlfUxlaq5E6uZY43WV90E.fs1DpoesIe3r1c_7sECPTrhtlLudFzu4o3MkUockt64&dib_tag=se&keywords=Mark+Kinet&qid=1781704380&sprefix=mark+kinet%2Caps%2C162&sr=8-5&ufe=app_do%3Aamzn1.fos.d7e5a2de-8759-4da3-993c-d11b6e3d217f | 476 |
| 17 | Дорогие коллеги, осталось две недели до начала краткосрочного курса.
Почему хорошие интерпретации иногда не помогают?
Приглашаем на цикл из четырёх семинаров, посвящённый поддерживающей психодинамической терапии на основе книги Ricardo S. Escandón Contemporary Developments in Supportive Therapy (2025).
В психодинамической традиции интерпретация считается одним из важнейших инструментов терапевтических изменений. Однако многие пациенты приходят в терапию не за инсайтом и не за объяснением своих внутренних конфликтов. В первую очередь они ищут понимание, поддержку, безопасность и возможность быть услышанными.
На семинарах мы рассмотрим современный психодинамический взгляд на поддерживающую терапию и обсудим:
• когда интерпретации помогают, а когда могут оказаться преждевременными;
• чем поддерживающая психодинамическая терапия отличается от эксплоративной;
• как использовать психодинамическое понимание для поддержки пациента, а не только для интерпретации;
• роль контейнирования, терапевтического альянса и эмоциональной поддержки в процессе изменений;
• работу с пациентами, находящимися в кризисе, состоянии высокой тревоги, утраты, эмоциональной перегрузки или ограниченной способности к рефлексии.
В ходе курса будут рассмотрены ключевые психоаналитические понятия, лежащие в основе поддерживающей работы: объектные отношения, перенос и контрперенос, защитные механизмы, сопротивление, бессознательные процессы, депрессивная и параноидно-шизоидная позиции.
Курс будет полезен студентам, психологам, психотерапевтам и специалистам помогающих профессий, интересующимся современным развитием психодинамического подхода.
Формат: 4 семинара с обсуждением теории и клинических примеров.
https://childpsychoanalysis.ru/otkrytiye-zapisi/ | 368 |
| 18 | Почему родителям часто легче давать указания, чем пытаться понять ребёнка?
Когда ребёнок кричит, дерётся, отказывается сотрудничать или ведёт себя вызывающе, большинство взрослых интуитивно сосредотачиваются на самом поведении. Вопросы обычно звучат так:
Как это остановить?
Как добиться послушания?
Какие последствия ввести?
Однако исследования последних десятилетий предлагают иной взгляд. Они показывают, что качество родительского ответа определяется не только способностью устанавливать границы, но и способностью понимать психическое состояние, стоящее за поведением ребёнка.
Питер Фонаги и его коллеги описали эту способность как mentalizing или reflective functioning: умение понимать поведение через лежащие за ним чувства, намерения, мысли и переживания. Ариетта Слейд позже перенесла эту концепцию в область родительства, определив parental reflective functioning как способность родителя удерживать в уме внутренний мир ребёнка.
С этой точки зрения поведение перестаёт быть главным объектом внимания. Оно становится источником информации о внутреннем состоянии ребёнка.
Вместо вопроса:
«Почему он так себя ведёт?»
появляется другой:
«Что он сейчас переживает, если ему приходится вести себя именно так?»
На первый взгляд такой подход кажется очевидным. Однако именно здесь возникает основная трудность.
Поведение наблюдать легко. Оно находится на поверхности.
Чувства, страхи, фантазии и намерения непосредственно не видны. Их приходится предполагать, удерживать в уме и постоянно пересматривать свои предположения. Именно поэтому взрослым значительно проще описывать ребёнка через поведение:
«Он упрямый».
«Она манипулирует».
«Он специально выводит меня из себя».
Чем задаваться вопросами о его внутреннем состоянии.
Слейд подчёркивает, что рефлексивная функция проявляется не просто в признании того, что у ребёнка есть чувства. Её ключевой признак заключается в способности связывать психические состояния и поведение осмысленным образом.
Например, истерика может рассматриваться не только как нарушение поведения, но и как результат усталости, голода, фрустрации, чувства беспомощности или перегрузки.
Особенно важно, что понимание ребёнка требует от взрослого способности выдерживать сильные эмоции. Чтобы понять испуганного ребёнка, необходимо соприкоснуться со страхом. Чтобы понять разгневанного ребёнка, необходимо выдержать его злость, не отвечая немедленным контролем. Чтобы понять ребёнка в отчаянии, необходимо не отвернуться от его беспомощности.
Поэтому указание нередко оказывается психологически проще понимания.
В последние годы эта идея получила поддержку далеко за пределами психоанализа. Исследования привязанности, ментализации, родительской рефлексивной функции и развития саморегуляции всё чаще приходят к общему выводу: дети нуждаются не только в границах, но и в опыте того, что их внутренний мир замечен и понят.
Это не означает отказ от воспитания или правил. Речь идёт о другой последовательности.
Сначала вопрос:
«Что происходит с ребёнком?»
И только затем:
«Как мне следует на это реагировать?»
Возможно, именно этот переход от контроля поведения к интересу к внутреннему миру ребёнка является одним из наиболее значимых изменений, произошедших в психологии развития за последние десятилетия. Он смещает фокус с управления ребёнком на понимание его психической жизни, не отменяя при этом необходимости границ, ответственности и взросления.
http://dx.doi.org/10.1080/14616730500245906 | 500 |
| 19 | В главе, посвящённой интимности, Бьорн Саломонссон предлагает взгляд, который одновременно опирается на Кляйн, infant observation и современные исследования младенчества. Его главный тезис состоит в том, что интимность возникает не из полного слияния двух людей, а из способности выдерживать невозможность такого слияния.
Он цитирует Мелани Кляйн, которая писала, что в каждом человеке остаётся неудовлетворённая тоска по пониманию без слов, восходящая к самым ранним отношениям с матерью. Эта тоска никогда полностью не исчезает и является частью того одиночества, которое сопровождает человеческую жизнь. Поэтому интимность не означает полное взаимопонимание. Напротив, она предполагает близость при сохранении отдельности.
Саломонссон формулирует это очень красиво: интимность следует понимать как движение, а не как состояние; как танец, а не как слияние.
С этой точки зрения один из важнейших вопросов развития заключается в следующем: что происходит, если ранний «танец» между матерью и младенцем оказывается нарушенным? Если взаимодействие становится рваным, несинхронным или эмоционально недоступным? Автор предполагает, что именно тогда могут возникнуть трудности, которые впоследствии проявляются в любви, дружбе и близких отношениях. Ребёнку становится сложнее доверять, выдерживать разлуку, переносить неопределённость и чувствовать себя в безопасности рядом с другим человеком.
Особое внимание Саломонссон уделяет послеродовой депрессии. Он опирается не только на психоаналитическую литературу, но и на работы Троника и других исследователей раннего взаимодействия. Депрессивная мать может быть эмоционально отстранённой или, напротив, чрезмерно вторгающейся. Младенец отвечает протестом, уходом от контакта или попытками адаптироваться к эмоциональной недоступности матери. В результате нарушается развитие способности к интимности, которая всегда строится внутри отношений.
Одна из самых интересных идей главы заключается в том, что многие взрослые любовные отношения представляют собой попытку найти то, чего когда-то не хватило в самых ранних отношениях. Саломонссон описывает людей, которые ищут не столько партнёра как отдельную личность, сколько состояние слияния, безусловного принятия или полного эмоционального совпадения. В этом случае любовь становится попыткой исцелить старую рану.
Однако такая стратегия обречена на разочарование. Ни один взрослый партнёр не способен предоставить то, что когда-то ожидалось от матери в младенчестве. Именно поэтому взрослые отношения нередко оказываются наполнены не только любовью, но и тоской, ревностью, зависимостью и страхом утраты.
Саломонссон показывает, что младенческое продолжает жить внутри взрослой любви. Мы ищем в других не только их самих, но и нечто давно утраченное. Зрелая интимность возникает не тогда, когда эта утрата отрицается, а тогда, когда человек способен признать её существование. Любить другого человека означает не раствориться в нём и не сделать его ответом на все свои потребности, а сохранять связь, оставаясь двумя отдельными людьми.
В этом смысле интимность оказывается не преодолением одиночества, а особым способом быть вместе, не отрицая того факта, что каждый человек остаётся отдельным и до конца непознаваемым. | 379 |
| 20 | И уж раз мы вспомнили про Бьорна, в это м году вышла его новая книга
Что происходит, когда взрослый человек внезапно влюбляется до одержимости, впадает в необъяснимую тоску после рождения собственного ребёнка или снова и снова оказывается в отношениях, причиняющих ему боль?
В своей книге Бьорн Саломонссон предлагает искать ответ не только в настоящем, но и в самых ранних слоях психической жизни.
Он вводит понятие Infantile — не «детскости» и не воспоминаний о младенчестве, а следов переживаний, которые возникли задолго до появления слов. Эти переживания могут десятилетиями оставаться скрытыми, словно «живые ископаемые» психики, а затем неожиданно оживать в любви, родительстве, утрате, болезни или психотерапии.
Через яркие клинические истории Саломонссон показывает, как ранний опыт продолжает существовать не в форме воспоминаний, а в форме состояний: внезапной паники, голода по близости, неутолимой потребности быть любимым, чувства внутренней пустоты или необъяснимого отчаяния. Мы не помним эти переживания, но они продолжают влиять на то, кого мы любим, чего боимся и как строим отношения.
Это книга о том, что самые ранние главы нашей жизни не исчезают. Они остаются внутри нас и иногда начинают говорить вновь, хотя мы не узнаём их голос.
https://www.karnacbooks.com/product/traces-of-the-infantile-in-psychoanalytic-therapy-with-adults/98242/ | 314 |
