Детский психоанализ
Відкрити в Telegram
Ассоциация детского психоанализа (АДП). https://childpsychoanalysis.ru Обучение детских психоаналитических психотерапевтов по стандартам EFPP и Тавистокского института (Лондон)
Показати більше1 580
Підписники
+424 години
+107 днів
+2730 днів
Триває завантаження даних...
Схожі канали
Немає даних
Виникли проблеми? Будь ласка, оновіть сторінку або зверніться до нашого support-менеджера.
Хмара тегів
Вхідні та вихідні згадування
---
---
---
---
---
---
Залучення підписників
вересень '26
вересень '26
+14
в 3 каналах
серпень '26
+40
в 3 каналах
Get PRO
липень '26
+48
в 4 каналах
Get PRO
червень '26
+61
в 4 каналах
Get PRO
травень '26
+67
в 7 каналах
Get PRO
квітень '26
+32
в 2 каналах
Get PRO
березень '26
+39
в 5 каналах
Get PRO
лютий '26
+94
в 9 каналах
Get PRO
січень '26
+117
в 5 каналах
Get PRO
грудень '25
+117
в 6 каналах
Get PRO
листопад '25
+86
в 6 каналах
Get PRO
жовтень '25
+100
в 7 каналах
Get PRO
вересень '25
+41
в 4 каналах
Get PRO
серпень '25
+51
в 4 каналах
Get PRO
липень '25
+85
в 9 каналах
Get PRO
червень '25
+67
в 7 каналах
Get PRO
травень '25
+86
в 6 каналах
Get PRO
квітень '25
+57
в 5 каналах
Get PRO
березень '25
+40
в 2 каналах
Get PRO
лютий '25
+80
в 3 каналах
Get PRO
січень '25
+49
в 2 каналах
Get PRO
грудень '24
+280
в 2 каналах
Get PRO
листопад '240
в 9 каналах
Get PRO
жовтень '240
в 8 каналах
Get PRO
вересень '24
+140
в 3 каналах
| Дата | Залучення підписників | Згадування | Канали | |
| 13 вересня | +1 | |||
| 12 вересня | +4 | |||
| 11 вересня | 0 | |||
| 10 вересня | +1 | |||
| 09 вересня | 0 | |||
| 08 вересня | +5 | |||
| 07 вересня | 0 | |||
| 06 вересня | 0 | |||
| 05 вересня | 0 | |||
| 04 вересня | +1 | |||
| 03 вересня | +1 | |||
| 02 вересня | +1 | |||
| 01 вересня | 0 |
Дописи каналу
Repost from N/a
До какого возраста ребёнку нужен мозг матери?
Мы привыкли думать, что младенец постепенно учится регулировать свои эмоции сам. Но исследования последних десятилетий показывают более сложную картину.
С первых месяцев между матерью и ребёнком формируется система взаимной физиологической и нейронной сонастройки. Мать всё точнее считывает состояние именно своего ребёнка, а её присутствие, голос, прикосновение и реакция на него меняют работу его собственных систем регуляции.
Один из самых наглядных примеров — исследования стресса.
В одном из классических экспериментов наблюдали 15-месячных детей во время обычной прививки. Особенно заметен эффект был у детей, которые по темпераменту сильнее реагировали на новое и пугающее.
Присутствие матери не означало, что ребёнок переставал бояться. Он мог плакать, протестовать, прижиматься к ней, искать защиты. Но у части этих детей не происходило ожидаемого подъёма кортизола.
То есть внешне ребёнку всё ещё страшно. Но на уровне организма происходит нечто другое: присутствие знакомого, настроенного на него взрослого меняет физиологическую реакцию на стресс.
Этот эффект получил название social buffering — социальное буферирование стресса.
И он не заканчивается вместе с младенчеством.
В другом эксперименте детям 9–10 лет и подросткам 15–16 лет предстояло публичное выступление. Они готовились к нему либо вместе с родителем, либо с незнакомым взрослым.
У детей 9–10 лет присутствие родителя практически блокировало кортизоловую реакцию на предстоящий стресс. Присутствие незнакомого взрослого такого эффекта не давало.
А в 15–16 лет эта разница исчезала. Подростковый организм уже реагировал на стресс независимо от того, находился рядом родитель или посторонний взрослый.
Похожую возрастную картину обнаруживают и исследования мозга. В детстве присутствие матери снижает реактивность амигдалы и меняет её взаимодействие с префронтальной корой — системой, которая ещё только созревает и постепенно берёт на себя регуляцию эмоций. К подростковому возрасту этот материнский эффект ослабевает.
Получается довольно длинный период — от младенчества до пубертата, — когда мозг и тело близкого взрослого остаются частью системы регуляции ребёнка.
И, пожалуй, самое неожиданное здесь — ребёнок при этом совсем не обязательно выглядит спокойным. Он может быть совершенно очевидно испуган, но его стрессовая система в присутствии матери работает иначе.
| 2 | Аутичные люди хуже понимают других людей?
Представим ребёнка, который совершенно правильно замечает, что мама сердится. Но он не понимает, почему она сердится. Или понимает причину, но ошибается в том, чего она сейчас от него хочет. Или прекрасно понимает маму — и почти не может понять незнакомого человека.
Это три разные ситуации. Долгое время исследования аутизма были склонны складывать подобные трудности в одну коробку — нарушение Theory of Mind, способности понимать психические состояния другого человека.
Идея стала знаменитой после эксперимента Sally–Anne.
Sally кладёт шарик в корзинку и выходит. Anne в её отсутствие перекладывает шарик в коробку. Ребёнка спрашивают: где Sally будет искать шарик?
Ответ «в корзинке» показывает, что ребёнок способен отделить собственное знание от знания Sally: я знаю, что шарик в коробке, но она этого не знает.
Многие аутичные дети в первых экспериментах отвечали неправильно. Отсюда и выросла чрезвычайно влиятельная идея: одна из центральных проблем при аутизме состоит в трудности представлять себе чужой ум.
В 2025 году Emily Long, Caroline Catmur и Geoffrey Bird заново разбирают эту гипотезу в Psychological Review. И их претензия довольно конкретна: мы сделали слишком большой вывод из слишком неоднозначных данных.
Ребёнок не решил задачу Sally–Anne. Но это ещё не говорит нам, что он «не понимает других людей».
Возможно, ему трудно понять длинную словесную инструкцию. Возможно, удержать в памяти последовательность событий. Возможно, одновременно держать в голове две реальности: где шарик находится и где Sally думает, что он находится.
И есть ещё более существенная вещь.
В жизни понимание другого совсем не похоже на Sally–Anne.
Если пациент молчит после моей интерпретации, мне недостаточно знать, что у него есть мысли и чувства. Мне нужно понять, что означает молчание именно этого человека сейчас.
Он сердится? Испугался? Не понял? Почувствовал себя слишком увиденным? Думает о чём-то своём? Или ему просто трудно быстро сформулировать ответ?
Для этого не существует универсального правильного ответа. Я строю гипотезу, исходя из того, что уже знаю об этом человеке.
Именно это Long и коллеги предлагают учитывать. Понимание другого зависит не только от некоторой общей способности «читать психику». Оно зависит от того, насколько точное представление мы построили о конкретном человеке.
И тут аутизм становится особенно хорошим примером.
Аутичный человек может хуже угадывать намерения нейротипичного человека не потому, что у него отсутствует способность понимать чужую психику, а потому, что поведение этого человека для него труднее читать.
Но ведь возможна и обратная ситуация.
Нейротипичный терапевт видит ребёнка, который отвернулся, не смотрит ему в глаза и раскачивается. Он решает: ребёнок потерял интерес к контакту.
А ребёнок в этот момент, возможно, отвернулся именно для того, чтобы продолжать слушать, а раскачивание помогает ему регулировать возбуждение.
Кто здесь не понял чужое психическое состояние?
Вот почему вопрос «есть ли у аутичных людей Theory of Mind?» оказывается слишком грубым.
Гораздо точнее спрашивать: кто кого пытается понять, насколько хорошо они знают друг друга и насколько понятны друг другу способы выражать внутренние состояния.
И тогда социальное непонимание перестаёт автоматически быть дефектом одного участника отношений.
https://psycnet.apa.org/fulltext/2025-63789-001.html | 157 |
| 3 | У психотерапевта есть профессиональная привилегия — и одновременно профессиональная опасность: у нас слишком много способов объяснить другого человека.
За раздражением можно увидеть защиту, за контролем — страх зависимости, за молчанием — сопротивление, за агрессией ребёнка — нарушение привязанности. Чем больше мы учились, тем больше у нас таких объяснений. И самое неприятное, что каждое из них может быть вполне разумным.
В статье Empathy in times of dire conflict David Kitron обращается к различию, которое Поль Рикёр называл hermeneutics of suspicion и hermeneutics of trust. В первом случае мы слушаем человека с подозрением: сказанное им — ещё не настоящая история. За ней скрывается другая, которую предстоит обнаружить. В кабинете это легко превращается в довольно странную ситуацию: пациент рассказывает, что с ним происходит, а терапевт слушает и думает, что знает, что с ним происходит на самом деле.
У психоанализа для этого особенно много возможностей. Человек говорит: «Мне просто не хотелось приходить» — мы можем услышать сопротивление. Ребёнок пытается всё контролировать — страх зависимости. Пациент злится на терапевта — перенос. Родитель раздражается на ребёнка — собственный непроработанный ранний опыт.
Всё это может быть правдой. Проблема начинается не тогда, когда у терапевта возникает гипотеза, а тогда, когда гипотеза перестаёт ощущаться гипотезой.
Kitron противопоставляет этому hermeneutics of trust. Это не означает принимать каждое высказывание буквально и отказаться от идеи бессознательного. Скорее меняется положение терапевта: вместо того чтобы раскрыть пациенту уже известную терапевту скрытую истину, он помогает ему самому постепенно обнаруживать собственный опыт и собственный способ рассказывать о себе.
Здесь Kitron приводит прекрасную фразу американского психиатра Elvin Semrad:
«Очень часто, когда узнаёшь пациента, он теряет свой диагноз».
В статье есть замечательная история о психиатре Elvin Semrad. Его ученик Bessel van der Kolk однажды спросил, как бы Semrad назвал пациента: шизофреником или шизоаффективным? Semrad ответил: «Я бы назвал его Michael McIntyre». То есть — его собственным именем.
Теория нужна нам для того, чтобы лучше слышать пациента. Но иногда происходит обратное: мы начинаем слышать теорию вместо пациента.
https://doi.org/10.1080/24720038.2025.2505944 | 168 |
| 4 | Розсика Паркер (Rozsika Parker, 1945–2010) — британский психоаналитический психотерапевт и феминистская исследовательница, о которой сегодня говорят значительно меньше, чем, кажется, следовало бы.
В 1995 году вышла её главная психоаналитическая работа — Torn in Two: The Experience of Maternal Ambivalence. Книга посвящена материнской амбивалентности: тому, что одна и та же мать может любить ребёнка и ненавидеть его, испытывать нежность и ярость, хотеть быть рядом — и мечтать, чтобы её наконец оставили в покое.
Сама мысль о материнской ненависти для психоанализа была не новой.
Почти за полвека до Паркер Винникотт написал знаменитую работу Hate in the Counter-Transference (1947), где провёл важную параллель между аналитиком и матерью. Аналитику необходимо иметь доступ к собственной ненависти к пациенту и уметь её признавать; точно так же матери необходимо знать о своей ненависти к ребёнку.
У матери, замечает Винникотт, вообще немало оснований ненавидеть младенца. Он беспощаден к её потребностям, требует её почти целиком, нарушает сон и привычную жизнь и поначалу не способен воспринимать её как отдельного человека. Задача не в том, чтобы хорошая мать никогда не испытывала ненависти, а в том, чтобы она могла её выдерживать, не разрушая ребёнка и не отрицая собственных чувств.
Паркер продолжает эту линию, но задаёт следующий вопрос: что делает материнская амбивалентность? Зачем она нужна?
Психоанализ много писал об амбивалентности ребёнка. У Кляйн развитие связано с трудной работой соединения любви и ненависти к одному и тому же объекту: любимая и ненавидимая мать постепенно должны оказаться одной матерью.
Паркер переворачивает перспективу и смотрит на эту же драму со стороны матери.
Для неё амбивалентность — не дефект материнской любви. Если мать способна выдержать собственную двойственность, не отрицая агрессию и не превращая её сразу в доказательство «я плохая мать», внутренний конфликт заставляет её думать: почему я сейчас так злюсь? Что происходит между нами? Что принадлежит ребёнку, а что — мне?
И тогда амбивалентность, по Паркер, может не притуплять, а, напротив, обострять материнское внимание к ребёнку. Мать начинает яснее видеть его как отдельного человека, а не как продолжение себя.
В этом, пожалуй, одна из самых интересных идей Паркер. Если противоречивые чувства можно выдержать и обдумать, они помогают различать собственные фантазии и реальность ребёнка, свои желания и его желания, себя и другого.
Но если существует только один допустимый образ матери — безусловно любящей, терпеливой и самоотверженной, — собственная ненависть становится почти невозможной для признания. Вместо размышления возникают стыд и преследующая вина.
Позднее Паркер вернулась к этой теме в работе с очень точным названием — The Production and Purposes of Maternal Ambivalence (2002): не только происхождение, но и функции материнской амбивалентности.
И отсюда интересно вернуться к развитию ребёнка.
Вначале ему нужна мать, способная очень глубоко к нему приспосабливаться: замечать его состояния, отвечать на них, регулировать то, с чем он пока не справляется сам.
Но постепенно ему понадобится и та часть матери, которая никогда полностью с ним не сливалась. Та, у которой есть собственные мысли и желания, которая не всегда понимает, иногда раздражается, уходит и возвращается — продолжает существовать за пределами ребёнка.
Именно эта часть матери позволяет ребёнку постепенно обнаружить: другой человек действительно существует. У него есть собственная психика, которая мне не принадлежит.
Получается красивый парадокс: для развития ребёнку нужна не только та часть матери, которая способна очень глубоко к нему приспособиться.
Ему нужна и та часть матери, которая ему не принадлежит. | 177 |
| 5 | В начале жизни ребёнку действительно нужна мать, способная очень глубоко к нему приспосабливаться: замечать его состояния, отвечать на них, регулировать то, с чем он пока не может справиться сам.
Но постепенно ребёнку понадобится и другая часть матери — та, которая никогда полностью с ним не сливалась.
Та, у которой есть собственные мысли, желания и отношения. Которая не всегда мгновенно понимает. Иногда раздражается. Хочет побыть одна. Уходит и возвращается. Продолжает существовать за пределами ребёнка.
Именно эта часть матери даёт ребёнку возможность постепенно обнаружить нечто чрезвычайно важное: другой человек существует не только в отношении ко мне. У него есть собственная психика, которая мне не принадлежит.
Получается довольно красивый парадокс. Для развития ребёнку нужна не только та часть матери, которая способна очень глубоко к нему приспособиться.
Ему нужна и та часть матери, которая ему не принадлежит. | 1 |
| 6 | Да. Теперь уже с этой мыслью в центре, а не как проходным предложением. И я бы немного сократил повторения про отдельность — тогда текст держится на Parker.
Розсика Паркер (Rozsika Parker, 1945–2010) — британский психоаналитический психотерапевт и феминистская исследовательница, о которой сегодня говорят значительно меньше, чем, кажется, следовало бы.
В 1995 году вышла её главная психоаналитическая работа — Torn in Two: The Experience of Maternal Ambivalence. Название можно перевести примерно как «Разорванная надвое». Книга посвящена материнской амбивалентности: тому, что одна и та же мать может любить ребёнка и ненавидеть его, испытывать нежность и ярость, хотеть быть рядом — и мечтать, чтобы её наконец оставили в покое.
Сама мысль о материнской ненависти для психоанализа была не новой.
Почти за полвека до Паркер Винникотт написал знаменитую работу Hate in the Counter-Transference (1947), где провёл довольно радикальную параллель между аналитиком и матерью. Аналитику необходимо иметь доступ к собственной ненависти к пациенту и быть способным её признать; точно так же матери необходимо знать о своей ненависти к ребёнку.
Причём Винникотт специально перечисляет вполне реальные основания для этой ненависти. Младенец безжалостен к потребностям матери, требует её почти целиком, нарушает её сон и привычную жизнь, не испытывает благодарности и поначалу вообще не способен воспринимать её как отдельного человека.
Задача поэтому не в том, чтобы хорошая мать никогда не испытывала ненависти. Она должна быть способна её выдерживать, не разрушая ребёнка и не отрицая собственных чувств. Непризнанная ненависть никуда не исчезает.
Паркер продолжает эту линию, но задаёт следующий вопрос: что делает материнская амбивалентность? Зачем она вообще нужна?
Психоанализ много писал об амбивалентности ребёнка. Особенно у Кляйн развитие связано с трудной работой соединения любви и ненависти к одному и тому же объекту: любимая и ненавидимая мать постепенно должны оказаться одной матерью.
Паркер переворачивает перспективу и смотрит на эту же драму со стороны матери.
Что происходит, когда мать обнаруживает, что ребёнок, которого она любит, одновременно вызывает в ней раздражение, разочарование, ярость, желание от него избавиться хотя бы на несколько часов?
Для Паркер амбивалентность — не дефект материнской любви и не примесь чего-то плохого к любви настоящей. При определённых условиях она может быть продуктивным психическим состоянием.
Если мать способна выдержать собственную двойственность, не отрицая агрессию и не превращая её немедленно в доказательство «я плохая мать», внутренний конфликт заставляет её думать.
Почему я сейчас так злюсь? Что происходит между нами? Что принадлежит ребёнку, а что — мне? Что в его поведении действительно трудно, а что задевает что-то моё?
И тогда амбивалентность, по Паркер, может не притуплять, а, напротив, обострять материнское внимание к ребёнку. Мать начинает яснее видеть его как отдельного человека, а не как продолжение себя.
В этом, пожалуй, одна из самых интересных идей Паркер. Противоречивые чувства не обязательно мешают понимать ребёнка. Если их можно выдержать и обдумать, сам внутренний конфликт заставляет мать внимательнее различать собственные фантазии и реальность ребёнка, свои желания и его желания, себя и другого.
Но для такой психической работы амбивалентность должна оставаться переносимой.
Если существует только один допустимый образ матери — безусловно любящей, терпеливой, самоотверженной и счастливой, — собственная ненависть становится почти невозможной для признания. Вместо любопытства к тому, что происходит между матерью и ребёнком, возникают стыд и преследующая вина. И тогда от своих чувств приходится защищаться, а не думать о них.
Позднее Паркер вернулась к этой теме в работе с очень точным названием — The Production and Purposes of Maternal Ambivalence (2002): не просто происхождение материнской амбивалентности, но её функции.
И здесь её идеи интересно соединяются с современной психоаналитической мыслью о ранних отношениях. | 1 |
| 7 | Авторы показывают их одновременность и частичную несовместимость. Современная мать должна быть интенсивно вовлечена в жизнь ребёнка и участвовать в рынке труда; следовать его актуальным потребностям и постоянно думать о будущем; обладать особым материнским знанием и одновременно обращаться к экспертам; контролировать результаты воспитания и испытывать удовлетворение от своей материнской роли.
В совокупности эти нормативные ожидания оказываются недостижимыми для большинства матерей, причём возможность соответствовать им существенно зависит от класса, дохода, образования, семейной ситуации, этнической принадлежности и других социальных ресурсов.
Отсюда один из наиболее интересных результатов обзора — роль материнской вины. В рассмотренных исследованиях она выступает не просто индивидуальной психологической реакцией. Авторы рассматривают её как один из способов, посредством которых социальная норма регулирует поведение: ответственность за здоровье, развитие и благополучие ребёнка индивидуализируется, а невозможность соответствовать противоречивым требованиям переживается как собственная недостаточность.
Именно здесь авторы связывают современное материнство с более широкими неолиберальными изменениями. Ответственность за результат всё меньше располагается на уровне социальных условий и всё больше — на уровне индивидуального выбора. Мать должна выбрать правильный способ кормления, правильную работу, правильную школу, правильный уровень вовлечённости — а затем принять последствия своего выбора.
Поэтому современный идеал «хорошей матери» не столько сменил прежнее интенсивное материнство, сколько расширил область материнской ответственности.
Мать теперь отвечает не только за заботу о ребёнке. Всё в большей степени — за траекторию его развития и за собственную способность правильно этой траекторией управлять.
https://doi.org/10.1111/jftr.12488 | 146 |
| 8 | Что сегодня значит быть «хорошей матерью»?
В исследованиях материнства давно существует понятие intensive mothering — интенсивного материнства. Шэрон Хэйс ещё в 1996 году описала культурную модель, в которой воспитание ребёнка становится прежде всего ответственностью матери: оно требует значительных эмоциональных, временных и материальных вложений, строится вокруг потребностей ребёнка и всё больше опирается на экспертное знание.
Но как эта модель изменилась за последующие двадцать лет?
Eva-Maria Schmidt, Fabienne Décieux, Ulrike Zartler и Christine Schnor провели большой scoping review: проанализировали 115 исследований материнства, опубликованных с 2001 по 2021 год в западных индустриальных обществах. Их интересовали не представления отдельных женщин о материнстве, а социальные нормы — разделяемые, часто неявные представления о том, какое поведение матери считается правильным, желательным и ожидаемым.
Это важное различие. Авторы разделяют motherhood — материнство как систему культурных значений и социальных норм — и mothering — конкретные практики: что матери делают, думают, чувствуют, планируют и к чему стремятся.
Из исследований последних двух десятилетий авторы реконструируют пять взаимосвязанных нормативных моделей современной матери.
Present mother — присутствующая мать.
От неё ожидается высокая физическая и эмоциональная доступность ребёнку, способность распознавать его сигналы и потребности и знание того, как именно на них отвечать. При этом материнская внимательность всё чаще предполагает не только интуитивное знание ребёнка, но и владение экспертным знанием о развитии и воспитании. Исследования по-прежнему обнаруживают представление о матери как о человеке, который «знает ребёнка лучше всех» и несёт преимущественную ответственность за качество заботы.
Future-oriented mother — мать, ориентированная на будущее.
Её ответственность распространяется значительно дальше непосредственного ухода. От матери ожидается создание оптимальных условий для физического, когнитивного и образовательного развития ребёнка. Питание, выбор школы, развивающие занятия, спорт, организация досуга превращаются в решения, последствия которых рассматриваются с точки зрения будущего ребёнка.
Таким образом, развитие постепенно становится не просто тем, что происходит с ребёнком, а тем, что родитель — и прежде всего мать — должен активно обеспечивать.
Working mother — работающая мать.
Участие женщины в оплачиваемой работе теперь нормативно принято. Однако это не означает исчезновения прежней нормы материнской ответственности. Скорее возникает дополнительное требование: профессиональная деятельность должна быть организована таким образом, чтобы не уменьшать доступность матери ребёнку и не мешать выполнению материнских обязанностей. В результате женщина может одновременно восприниматься как недостаточно вовлечённая мать и как недостаточно преданный работе сотрудник.
Public mother — публичная мать.
Ещё одна современная норма связана с контролем. От матери ожидается, что она будет информированно и осознанно управлять собственным поведением, своим телом, эмоциональными реакциями и поведением ребёнка. Материнство при этом постоянно предъявляется внешнему наблюдателю — другим родителям, школе, специалистам, незнакомым людям, а теперь и аудитории социальных сетей.
Поведение, внешний вид и достижения ребёнка могут становиться публичным свидетельством материнской компетентности.
Happy mother — счастливая мать.
Наконец, существуют нормы не только относительно того, что мать должна делать, но и относительно того, что она должна чувствовать. Предполагаются желание иметь ребёнка, любовь и эмоциональная связь с ним, удовлетворение материнской ролью. Амбивалентность, раздражение, тревога или отсутствие ожидаемого счастья требуют объяснения и нередко переживаются женщинами как свидетельство собственной несостоятельности.
Но главный вывод обзора не в существовании этих пяти норм по отдельности. | 156 |
| 9 | Дорогие коллеги, если Вы не хотите пропустить объявление о наших мероприятиях и курсах - вы можете написать нам на почту adp.efpp@gmail.com и мы включим вас в нашу рассылку. | 220 |
| 10 | Дорогие коллеги, если вы хотите подписаться на нашу рассылку и не пропустить приглашение на наши семинары и встречи, напишите на нашу почту adp.efpp@gmail.com | 1 |
| 11 | Можно ли дать пациенту правильную интерпретацию и всё-таки ошибиться?
В 2026 году вышла небольшая книга психоаналитика и философа Анера Говрина Interpretation: A Contemporary Introduction. Говрин преподаёт в Bar-Ilan University и работает в Tel Aviv Institute for Contemporary Psychoanalysis. Книга посвящена одному из самых привычных психоаналитических понятий: интерпретации. И начинается она с довольно простой проблемы. За сто с лишним лет мы стали называть этим словом очень разные вещи.
У Фрейда интерпретация прежде всего обнаруживает скрытый смысл. Кляйн переносит её в мир ранних, в том числе довербальных переживаний. У Биона аналитик уже не столько сообщает пациенту найденную истину, сколько создаёт условия, в которых может появиться новая мысль. Винникотт идёт ещё дальше: иногда интерпретация оказывается преждевременным вмешательством, и важнее ждать, играть, присутствовать. У Кохута на первый план выходит опыт того, что тебя поняли. А в реляционном психоанализе смысл уже не обнаруживается одним человеком в другом, а возникает между двумя участниками аналитической ситуации.
Автор возвращается к случаю Доры. Фрейд интерпретирует её сон. Интерпретация последовательна, теоретически убедительна и, возможно, даже верна. Через две недели Дора прекращает анализ.
И Говрин формулирует почти неприятную для терапевта возможность: можно быть правым относительно бессознательного другого человека и именно поэтому оказаться неправым в самом существенном.
Потому что вопрос не только в том, верна ли интерпретация. Вопрос ещё в том, что происходит с ней между аналитиком и пациентом: может ли пациент ею воспользоваться, может ли сейчас её вынести, становится ли после неё возможным новое понимание или она, напротив, закрывает пространство для него.
Отсюда интересно посмотреть, как меняется психоанализ на протяжении книги. От аналитика, который знает скрытый смысл и сообщает его пациенту, мы постепенно приходим к аналитику, который гораздо меньше уверен в том, что смысл уже существует в готовом виде. У Биона он может только возникнуть; у Винникотта пациенту иногда нужно дать возможность найти его самому; в реляционной традиции он создаётся в отношениях.
И тогда интерпретация оказывается не столько ответом, сколько событием в отношениях.
В последней главе Говрин предлагает пять текстов, по которым особенно хорошо видно, как менялось это представление: James Strachey (1934), Neville Symington (1983), Christopher Bollas (2013), Thomas Ogden (2019) и Donnel Stern (2023/24). Получается почти девяностолетняя история одной идеи: от вопроса «какая интерпретация производит терапевтическое изменение?» к вопросу «что вообще происходит между двумя людьми, когда появляется новый смысл?».
https://www.karnacbooks.com/product/interpretation-a-contemporary-introduction/98617/?MATCH=1 | 252 |
| 12 | Дорогие коллеги, сегодня День осведомленности о FASD - Фетальный Алкогольный Синдром (кто то кстати работает с такими детьми и их родителями)? | 264 |
| 13 | Мы выбираем партнёра или отношения?
Психоаналитическая идея бессознательного выбора партнёра обычно понимается довольно просто: в другом нас привлекает что-то знакомое из ранних отношений. Но в новой книге Couple Relations Mary Morgan описывает более сложный процесс.
Мы можем бессознательно выбирать не человека, похожего на кого-то из прошлого, а человека, с которым становится возможным воспроизвести знакомую конфигурацию отношений. Иногда для того, чтобы снова её разыграть, иногда, возможно, в надежде наконец сделать с ней что-то другое.
Можно сознательно выбрать человека, совершенно не похожего на родителей, даже именно потому, что хочется избежать их истории, и постепенно обнаружить себя в психологически очень знакомых отношениях. Morgan пишет, что наши бессознательные ожидания могут участвовать в создании именно той ситуации, которой мы больше всего хотели избежать.
Но для воспроизведения такой ситуации нужен другой человек, чья собственная психическая организация каким-то образом с ней сочетается. Здесь появляются тавистокские понятия couple fit и couple projective system.
В паре возникает своеобразное распределение психических функций. Один оказывается сильным, другой уязвимым. Один тревожится, другой успокаивает. Один злится, другой считает себя исключительно миролюбивым. Один нуждается, другой становится тем, кто ни в ком не нуждается.
Morgan приводит пример человека, для которого собственная уязвимость слишком опасна, потому что бессознательно означает слабость. Она может быть спроецирована в партнёра. Теперь один становится сильным и заботящимся, другой слабым и нуждающимся.
Но уязвимость никуда не исчезла. Она осталась внутри отношений, просто теперь её переживает другой.
Henry Dicks называл это unconscious complementariness: партнёры бессознательно распределяют между собой качества и функции и вместе создают своего рода общую психическую систему.
Получается, что воспроизводится не обязательно конкретная фигура из прошлого. Воспроизводится сама конструкция отношений: кто будет зависеть, а кто отдаляться; кто будет беспомощным, а кто компетентным; кто будет тревожиться за двоих; кто получит право злиться, а кто сможет считать агрессию совершенно не свойственной себе.
И оба партнёра могут годами страдать именно от того, что одновременно поддерживает их бессознательную конструкцию.
Поэтому особенно интересно, что происходит, когда один из двоих меняется. Если «слабый» становится увереннее, «зависимый» автономнее, а тревожный спокойнее, меняется не просто один человек. Расшатывается вся конструкция пары. Второй может неожиданно сопротивляться изменениям, которых сам прежде требовал. Morgan описывает и такие ситуации, когда партнёру оказывается трудно «вернуть» другому качества, которые прежде тот в него поместил.
Но проективная система пары может служить не только повторению и защите. Партнёр способен какое-то время «носить» то, с чем другой пока не справляется, и обращаться с этим иначе. То, что прежде приходилось помещать в другого, со временем может стать доступным самому человеку. В этом Morgan видит потенциал развития отношений.
И тогда пара оказывается одновременно местом двух процессов: мы можем воспроизводить в ней знакомую бессознательную ситуацию и одновременно пытаться сделать с ней что-то новое.
Поэтому вопрос «почему именно этот человек?» можно поставить иначе:
какую знакомую конструкцию отношений мы смогли создать именно друг с другом и что каждый из нас в ней переживает за другого?
И ещё интереснее: что станет с парой, если эта конструкция однажды перестанет быть нам нужна?
https://www.karnacbooks.com/product/couple-relations-a-contemporary-introduction/98191/?MATCH=1 | 421 |
| 14 | Мне кажется, финал здесь именно этот. Не «мы выбираем партнёров, похожих на родителей», а гораздо более сильная вещь: мы можем бессознательно выбирать человека, с которым возможно воссоздать знакомую организацию отношений. Но те же отношения могут постепенно изменить эту организацию.
https://www.karnacbooks.com/product/couple-relations-a-contemporary-introduction/98191/?MATCH=1 | 1 |
| 15 | Мы выбираем партнёра или отношения?
Психоаналитическая идея бессознательного выбора партнёра обычно звучит довольно просто: нас привлекает в другом что-то знакомое из ранних отношений. Поэтому мы можем снова и снова выбирать похожих людей и обнаруживать себя в удивительно похожих историях.
Но в новой книге Couple Relations Mary Morgan предлагает гораздо более интересную версию этой идеи.
Возможно, мы бессознательно выбираем не столько определённого человека, сколько человека, с которым можно создать определённую конструкцию отношений.
В тавистокской традиции это описывается понятием couple projective system. В паре довольно быстро возникает своеобразное распределение психических функций. Один оказывается сильным, другой уязвимым. Один тревожится, другой успокаивает. Один злится, другой считает себя исключительно миролюбивым. Один нуждается, другой становится тем, в ком никто не нуждается.
Это не обязательно означает, что один человек действительно «сильный», а другой «слабый». Morgan приводит пример человека, для которого собственная уязвимость слишком опасна, потому что бессознательно она означает слабость. Тогда уязвимость может быть спроецирована в партнёра. Теперь один становится сильным и заботящимся, а другой слабым и нуждающимся.
Уязвимость при этом никуда не исчезла. Она осталась внутри отношений, просто теперь её переживает другой.
И здесь появляется замечательная мысль раннего теоретика Tavistock Henry Dicks. Он называл это unconscious complementariness: партнёры бессознательно распределяют между собой качества и функции таким образом, что вместе образуют нечто вроде единой психической системы.
Получается, что мы можем воспроизводить прошлое гораздо тоньше, чем просто выбирая человека, похожего на мать или отца.
Воспроизводится сама структура отношений.
Кто здесь будет зависеть, а кто отдаляться. Кто будет беспомощным, а кто компетентным. Кто будет чувствовать тревогу за двоих. Кто получит право злиться, а кто сможет считать, что агрессия ему совершенно не свойственна.
Причём эта конструкция создаётся обоими. Проекции одного должны каким-то образом встретиться с психической организацией другого. Именно поэтому Morgan говорит о couple fit: бессознательные миры партнёров должны в некотором смысле подойти друг другу, чтобы возникла именно эта система.
И такая система может быть вполне устойчивой. Более того, оба партнёра могут годами жаловаться именно на то, без чего их бессознательная конструкция отношений пока не может существовать.
«Почему я всё должна решать сама?» может говорить человек, которому чрезвычайно трудно выдержать компетентность другого.
«Почему ты постоянно злишься?» может спрашивать тот, чья собственная агрессия давно поселилась в партнёре.
Поэтому особенно интересно, что происходит, когда один из партнёров меняется.
Если «слабый» становится увереннее, «зависимый» автономнее, а тот, кто всегда тревожился за двоих, вдруг перестаёт это делать, меняется не просто один человек. Расшатывается вся бессознательная конструкция пары.
Morgan описывает даже ситуации, в которых партнёр сопротивляется возвращению другому тех качеств, которые прежде тот в него поместил. Ведь эти качества успели стать частью его собственной позиции в отношениях.
Но у couple projective system есть и другая возможность.
Партнёр может некоторое время «носить» то, что другой пока не способен переживать в себе, но обращаться с этим иначе. Выдерживать тревогу, не разрушаясь. Испытывать зависимость, не превращая её в катастрофу. Переживать агрессию, не уничтожая отношения. И тогда то, что прежде приходилось помещать в другого, постепенно становится возможным вернуть себе. Morgan вслед за Woodhouse подчёркивает: отвергнутая часть психики не потеряна, потому что она продолжает жить внутри отношений и поэтому однажды может быть вновь присвоена.
И тогда пара оказывается не только местом, где мы повторяем свою историю.
Она может стать местом, где эта история впервые получает другое продолжение. | 1 |
| 16 | Лечение принимает всевозможные неожиданные повороты, а Солмс пускает в ход множество фрейдовских инструментов: анализ сновидений, свободные ассоциации, разрушение защитных механизмов, восстановление погребённых воспоминаний, перенос и контрперенос, а также сложные — слишком сложные, на мой взгляд — подвиги аналитической интерпретации. Человеку с моими твёрдо материалистическими склонностями всё это кажется несколько чрезмерным.
Но меня поразили две вещи, которые Солмс пишет в разных местах ближе к началу книги. Первая: цель психотерапии, в самой своей основе, состоит лишь в том, «чтобы помочь нашим пациентам найти лучшие способы удовлетворять свои эмоциональные потребности». Что бы вы ни думали обо всём сложном фрейдовском сооружении, кто станет с этим спорить? И вторая: «Психоанализ — это излечение, совершаемое любовью к ближнему как к самому себе». Солмс намерен завершить фрейдовский проект, наделив его нейронаучной основой, — но, возможно, более важным достижением стало то, что он вернул психиатрии её человечность. | 228 |
| 17 | часть 7
Солмс подхватил эту эстафету, но он твёрдо убеждён, что мы ещё не достигли того будущего, которое предсказывал Фрейд. Напротив, по его мнению, нам необходимо вернуться к истинной цели Фрейда: лечить душу не посредством воздействия на мозг, как это делает современная биологическая психиатрия, а «признав, что “душа”, понимаемая как переживающее, действующее, живое “Я”, является частью природы». И у него есть единомышленники даже среди клиницистов, профессионально сформировавшихся в период подъёма биологической психиатрии. Пациенты с психозом «слишком увлекательны и сложны, чтобы сводить их к блокаде дофаминовых рецепторов», — писал психиатр Песах Лихтенберг в книге «Психофармакология: переосмысление» (Psychopharmacology Reconsidered) 2023 года. Так какую же карту предлагает Солмс?
Знаете знаменитое чеховское правило: если в первом акте появляется ружьё, в третьем оно должно выстрелить? Так вот, есть и следствие из этого правила: если на первой странице книги о психоанализе появляется пенис, очень скоро он выстрелит, или не сможет выстрелить, или произойдёт и то и другое. Уже во втором абзаце Солмс вводит в повествование страдающего депрессией врача по имени Тедди П., которого бросает его девушка после того, как у него возникают проблемы и с преждевременной эякуляцией, и с эректильной дисфункцией, что, пожалуй, несколько уж слишком в лоб для книги о Зигмунде Фрейде.
Когда состояние Тедди становится острым — помимо депрессии и сексуальной дисфункции у него развиваются бессонница, головные боли, затуманенность сознания, судорожные приступы и признаки возможной деменции, — Солмс берёт его в качестве пациента. Он приходит к выводу, что основное заболевание Тедди имеет психологическую, а не неврологическую природу (судорожные приступы оставляли этот вопрос открытым), и связывает значительную часть его проблем с каскадными эффектами лекарств и других методов лечения, которые тот получает от депрессии, тревоги, бессонницы и боли. Солмс постепенно отменяет его препараты и начинает с ним курс психоанализа. А затем откладывает историю Тедди в сторону, оставляя читателя в напряжённом ожидании на 258 страниц, прежде чем вернуться к рассказу о его судьбе.
При всей своей обширной нейромедицинской подготовке Солмс специально подчёркивает, что работа психоанализа «меньше похожа на науку и больше на практическое ремесло. Долгий опыт позволяет познакомиться со множеством различных неисправностей и подсказывает множество различных способов их устранения». Некоторые люди — и под некоторыми людьми я, возможно, имею в виду самого себя — находят определённое утешение в понимании своей тревоги и депрессии как, по сути, механических, а не моральных сбоев: здесь неполадка в устройстве темперамента, там неудачный генетический вариант, где-то ещё нарушение регуляции нейромедиаторов, мало чем отличающееся от проблем с регуляцией инсулина в поджелудочной железе человека с диабетом.
Но Солмс, опираясь на Фрейда, утверждает, что эти механические проблемы можно исправить лишь как часть полной перестройки бессознательных влечений и эмоциональных потребностей. Для самого Солмса это сработало. С раннего детства его мучила тяжёлая тревога смерти, возникшая после того, как его старший брат получил повреждение мозга в результате нелепого несчастного случая. От неё Солмс излечился, пройдя анализ на кушетке у Клиффорда Йорка, британского ветерана Второй мировой войны, который после освобождения Берген-Бельзена помогал ухаживать за выжившими узниками.
Тедди выздоравливает. (Это не спойлер; едва ли читатели ожидали чего-то другого.) После четырёх лет трудной работы с Солмсом, в ходе которой они возвращаются к раннему детскому опыту Тедди и его отношениям с матерью, его депрессия и тревога отступают, проблемы с сексом и романтической привязанностью ослабевают, а растущая осознанность освобождает его от разрушительных бессознательных побуждений. Он становится выдающимся врачом. | 163 |
| 18 | часть 6
Позиция Солмса, вероятно непреднамеренно, сближает его с публичными заявлениями, которые Роберт Ф. Кеннеди-младший делал об антидепрессантах СИОЗС в качестве министра здравоохранения и социальных служб и из-за которых майский съезд Американской психиатрической ассоциации проходил в атмосфере нервного напряжения. Кеннеди в разное время заявлял, что антидепрессанты бесполезны; что они вызывают более сильную зависимость, чем героин; приводят к «повреждению мозга» и могут отчасти быть причиной стрельбы в школах. Ничто из этого не соответствует действительности. Но одна из причин, по которой демагогические нападки на медикаментозное лечение даются так легко, состоит в том, что биологическая модель психиатрии, хотя она и наполнила казну фармацевтических компаний, не дала никаких панацей, а вместо этого подпитывала повторяющиеся циклы разочарования и чрезмерной реакции. (Сегодня каждый шестой американец принимает антидепрессанты; неудивительно, что участники съезда APA были на взводе.)
Солмс всё же признаёт, что, хотя физиологических способов излечения в психиатрии не существует, физиологические методы лечения способны облегчать симптомы. То, что Advil не «излечивает» боль, не мешает людям принимать его для облегчения боли. И всё же его атака на фармакологию кажется чрезмерно широкой: хотя, безусловно, верно, что многие из тех, кто принимает антидепрессанты СИОЗС, в них не нуждаются и не должны их принимать, столь же верно и то, что многие другие без них были бы тяжело недееспособны, если вообще остались бы живы.
До того как стать психиатром, Фрейд сам был нейроанатомом. Некоторые из его ранних исследований были посвящены половым железам угрей и нервной системе речных раков. Но с теми инструментами, которые были доступны ему в 1890-е годы, он постоянно сталкивался с пределами того, что физическое исследование мозга могло рассказать о работе психики. Разочарованный и нуждавшийся в деньгах, он отложил микроскоп, открыл частную практику и вместо этого сосредоточился на клиническом наблюдении за пациентами и за собственной психикой. Изучая сознание и лежащий под ним бессознательный мозг изнутри, Фрейд и построил психоаналитическую теорию. Иногда он выражал смущение по поводу такого подхода. «Меня самого до сих пор поражает, что истории болезни, которые я пишу, читаются как новеллы и, можно сказать, лишены серьёзной печати науки», — размышлял он в своём основополагающем труде «Исследования истерии» в 1895 году.
Фрейд никогда не оставлял попыток связать физиологию и психологию. «Мы должны помнить, что все наши предварительные представления в психологии, по всей вероятности, когда-нибудь будут основаны на органическом субстрате», — писал он в 1914 году. В 1938 году, незадолго до смерти, Фрейд всё ещё продолжал эту работу: «Возможно, будущее научит нас оказывать непосредственное воздействие, с помощью определённых химических веществ, на количества энергии и их распределение в психическом аппарате». | 137 |
| 19 | Позиция Солмса, вероятно непреднамеренно, сближает его с публичными заявлениями, которые Роберт Ф. Кеннеди-младший делал об антидепрессантах СИОЗС в качестве министра здравоохранения и социальных служб и из-за которых майский съезд Американской психиатрической ассоциации проходил в атмосфере нервного напряжения. Кеннеди в разное время заявлял, что антидепрессанты бесполезны; что они вызывают более сильную зависимость, чем героин; приводят к «повреждению мозга» и могут отчасти быть причиной стрельбы в школах. Ничто из этого не соответствует действительности. Но одна из причин, по которой демагогические нападки на медикаментозное лечение даются так легко, состоит в том, что биологическая модель психиатрии, хотя она и наполнила казну фармацевтических компаний, не дала никаких панацей, а вместо этого подпитывала повторяющиеся циклы разочарования и чрезмерной реакции. (Сегодня каждый шестой американец принимает антидепрессанты; неудивительно, что участники съезда APA были на взводе.) | 2 |
| 20 | часть 5
Долгие годы свидетельства существования бессознательного казались недоступны объективной науке. Как доказать существование того, чего никто из нас по определению не может субъективно осознавать? Но технологии, которых не было у Фрейда, показали: многое из происходящего в мозге действительно бессознательно. Исследования с использованием фМРТ выявили, что, когда пугающие изображения или сердитые лица показывают людям слишком быстро, чтобы они могли осознанно их воспринять, мозг всё равно регистрирует пугающие стимулы: приборы обнаруживают вспышку активности в миндалевидном теле, вслед за которой, помимо других реакций, резко возрастают частота сердечных сокращений, артериальное давление и уровень гормонов стресса. Затем телесное ощущение страха прорывается в сознание, и мозг принимает решения в ответ на него. Стало трудно отрицать, что по крайней мере в общих чертах Фрейд был прав насчёт бессознательного.
Второе прямое утверждение Солмса, пожалуй, ещё провокационнее. Он пишет, что существует множество доказательств того, что психоанализ и производные от него методы «поразительно эффективны» — в некоторых случаях, утверждает он, «столь же надёжны, как, скажем, инсулин при контроле диабета первого типа или вакцина против ВПЧ при профилактике рака шейки матки. Эти методы лечения настолько хорошо проверены, что большинству врачей показалось бы — если воспользоваться техническим термином — безумием не применять их по умолчанию».
Безоговорочное одобрение психоанализа Солмсом ошеломляет после десятилетий критики. В подтверждение своих слов Солмс ссылается на ряд исследований и научных статей последних 40 лет, призванных показать, что разговорная терапия в психоаналитическом стиле эффективнее антидепрессантов или электросудорожной терапии при депрессии и эффективнее антипсихотиков при шизофрении. Он также приводит исследования, демонстрирующие, что психоанализ обладает выраженным «эффектом спящего»: симптомы продолжают ослабевать ещё долго после завершения лечения.
Результаты были настолько поразительны, что я решил взглянуть на лежащие в их основе исследования, а также на некоторые другие работы по теме. Я обнаружил, что Солмс крайне избирателен в том, что цитирует, и ради своих доводов в пользу терапии психоаналитического типа и против других форм лечения, особенно фармакотерапии, опускает множество нюансов, а порой и прямо противоречащие его позиции данные. Выборочное использование доказательств — не редкость, особенно когда речь идёт об исследованиях, которые трудно сравнивать, но вытекающие из него выводы обычно сопровождаются известной осторожностью.
Вердикты Солмса категорически прямолинейны: «Почти каждое психическое расстройство, перечисленное и определённое в стандартных диагностических руководствах, лучше всего понимать и лечить не фармакологически, а психологически». И ещё: «При нынешнем положении дел физиологических способов излечения в психиатрии не существует». И, пожалуй, самое резкое: «Основа современной психиатрии — психофармакология — по большей части служит защитой от необходимости взглянуть в лицо фактам о том, что действительно нужно нашим пациентам. Это способ подавлять симптомы вместо того, чтобы спросить, что они означают, и исправить это». | 122 |
