Заметки панк-редактора

Уильям Максвелл «Пока, до завтра» (Альпина.Проза, пер. Иры Филипповой) Точка входа в эту историю и правда могла бы зачинать классический детектив: пастораль, мирное утро, выстрел, отрезанное у жертвы ухо, общее смятение, а дальше не аберрации памяти, характерные для криминальных сюжетов (хотя и они тоже), но домысливание как искупление. Рассказчик, уже очень пожилой человек, возвращается к событиям бог знает какой давности. И все, что не вспоминает, он намеренно пересоздает, заполняя лакуны на свое усмотрение. Собственно, никакой интриги: один убит, второй покончил с собой, мотивы раскроются на 46-й странице. Они нужны для сюжета, но не как ядро. Причина, побудившая рассказчика вернуться к событиям полувековой давности — его прервавшаяся дружба с сыном убийцы и один незавершенный эпизод. Мозг, как мы знаем, не терпит незавершенности:

Едва ли я хранил бы более пятидесяти лет воспоминание об убийстве фермера-арендатора, которого в глаза не видел, если бы 1) не был знаком с сыном убийцы и 2) вскоре после случившегося не совершил поступка, за который впоследствии мне будет стыдно. Эти мемуары — если их можно так назвать — движение по кругу, тщетная попытка загладить вину.

Мать рассказчика умирает во время эпидемии испанки. В собственной семье он не отрезанный ломоть, но отчужденный элемент, и родственники его даже не сказать что дурные люди — мы на территории Максвелла, а не Диккенса или Бронте, — им просто не хватает душевной теплоты, многое ушло на проживание горя и воспитание младшего брата, родившегося за пару дней до смерти матери, да и кто тогда особо заморачивался на эмпатию. Наш безымянный лирический герой целыми днями предоставлен сам себе и знакомится с Клитусом Смитом в скелете недостроенного дома, куда они приходят лазать по балкам, с которых так легко навернуться и сломать себе шею. У Клитуса тоже все сложно: семья полная, но бедная, родители сосредоточены на выживании, от отца еще и прилететь может — не они такие, жизнь такая. Оба мальчика считывают взрослых лучше, чем самих себя. Или, может быть, рассказчику так кажется? Потому что та самая вина это несколько мгновений в коридоре чикагской школы, где он встретит Клитуса, но не сделает ни единой попытки сближения. Дальше только годы мучительной рефлексии. Максвелл доверяет рассказчику сольную партию, виртуозно решая сразу несколько задач: две версии связки «Каин-Авель» — внешняя (убитый Ллойд Уилсон и его невозможные во всех смыслах отношения с женой Клэренса Смита, убийцы) и внутренняя (сам рассказчик и Клитус Смит, оказавшийся в зоне умолчания вообще для всех, в том числе для единственного друга. Это ли не лишение жизни в духовном ее разумении); роман воспитания (где протагонист сам себе полоса препятствий); история взросления в первой половине ХХ века с обязательным набором исторических маркеров и социальных срезов; отказ от упрощенной морали и болезненно изящная психологическая реконструкция — попытка не переписать, а дописать фрагменты чужой жизни, чтобы заполнить их собственным смыслом, хоть немного облегчающим боль.   Память по автору — процесс не архивации, а непрерывного редактирования, что не удивительно. Уильям Максвелл во многом знаменит тем, что он великий редактор — почти сорок лет в «Нью-Йоркере», работал с Набоковым, Апдайком, Чивером, Сэлинджером, да много с кем. Но он, кроме прочего, романист и эссеист, просто русскоязычному читателю до поры не самый известный. Надеемся эту ситуацию подправить. А еще, вспоминая о Максвелле, думаю об эпитафии на его могиле — The Work is the Message. Вот уж воистину.