Professor Ashtvan

Первый слой. То, что почти все принимают за силу. Кровь. Особенно собственная. Особенно чужая. Особенно пролитая определённым образом. Имена. Настоящие, тайные, истинные, забытые, вырезанные, произнесённые в определённый час. Воля. Сосредоточенная, закалённая, направленная, «несломленная». Сущности. Демоны, духи, мёртвые, боги, то, что сидит между. Символы, круги, фазы, материалы. Всё это работает. В определённых пределах. Внутри больной реальности. Оно позволяет немного сдвинуть гниль, немного отодвинуть её, немного направить в другую сторону. Но это не сила. Это рычаги. Рычаги, которыми больное тело пытается пошевелить само себя, всё ещё находясь внутри лихорадки. Чем сильнее человек полагается на эти вещи, тем глубже он увязает в иллюзии, что сила это инструмент, который можно держать в руках. А настоящая сила не держится в руках. Она начинается там, где руки уже не нужны.

Отрывки из : Codex Cineris Throni Ex serie operum ἀποκατάστασις πάντων Ex colloquiis Professoris Ashtvan cum Superiore Ego «То, что было погребено под семью печатями, и то, что всё равно дышит» 2015 год

Инобытие нельзя описать положительно. Любое «это есть вот что» уже возвращает его в область обычного бытия. Можно говорить только отрицаниями. И даже они будут неточны. Оно не пусто. Пустота всё ещё определяется через отсутствие содержимого. Инобытие не нуждается в содержимом, чтобы быть полным. Оно не молчит. Молчание всё ещё определяется через отсутствие звука. В инобытии звук и его отсутствие не различаются. Оно не спокойно. Спокойствие предполагает возможность волнения. Здесь волноваться больше некому. Оно не вечно. Вечность это всего лишь очень долгая продолжительность. Инобытие находится по ту сторону продолжительности. «Там нет „меня“, который переживает опыт. Есть только опыт, который больше не нуждается в переживающем. И это не потеря. Это единственное, что когда-либо было настоящим».

Обычное бытие держится на трёх иллюзиях. Первая иллюзия отдельности. «Я» отделено от «не-я». Моя боль только моя. Моя любовь только моя. Моя смерть только моя. Вторая иллюзия продолжительности. То, что есть сейчас, будет иметь последствия завтра. То, что было вчера, всё ещё имеет значение. Третья иллюзия наполненности. Внутри должно что-то быть. Мысли. Желания. Воспоминания. Страхи. Планы. Порча питается именно этими тремя иллюзиями. Она не разрушает их грубо. Она делает их всё более тонкими, всё более болезненными, всё более необходимыми. Человек цепляется за них сильнее именно потому, что чувствует: они уже почти прозрачны.

Бытие, которое ты знаешь, не бытие. Оно кажется плотным. Тёплым. Наполненным звуками, запахами, прикосновениями, именами, лицами, завтраками, обидами, надеждами. Но всё это лишь тонкая плёнка на поверхности настоящей пустоты. Плёнка, которую порча давно уже проела насквозь. То, что люди называют «жизнью», есть всего лишь привычка сопротивляться распаду. Привычка держать форму. Привычка повторять одни и те же движения, слова и чувства, чтобы не заметить, насколько тонкой стала стенка между «я есть» и «я больше не есть». Истинное бытие начинается там, где эта привычка заканчивается. Его нельзя назвать существованием в обычном смысле. Существование предполагает наличие. Наличие предполагает границы. Границы предполагают возможность их потерять. Истинное бытие границ не имеет. Оно не находится «внутри» мира и не находится «вне» его. Оно есть то, что остаётся, когда мир перестаёт притворяться, что он полон. Древние, которые ещё помнили здоровое состояние реальности, называли это инобытием. Не «другим миром». Не «потусторонним». А иным способом быть тем же самым. Инобытие это не место, куда уходят. Это способ стоять на том же месте, но уже без необходимости стоять.....

На самом краю последней страницы, там, где кожа книги почти переходит в темноту переплёта, едва различимо проступает одна-единственная фраза. Она появляется даже при обычном свете. Даже если не смотреть слишком долго. Будто книга решила оставить её видимой для всех, кто дошёл так далеко. «Тишина не пуста. Она просто закончила говорить. А ты ещё нет».

Потом я перестал быть тем, кто смотрит. Осталась только тишина. И она была доброй. Добрее всего, что я когда-либо знал. И это самое страшное.....

Мир не любит, когда вырезанное пытаются вернуть. Порча любит ещё меньше. А То, Что Остаётся После Всего, относится к попыткам возвращения с холодным, почти любопытным безразличием. Оно не мешает. Оно просто позволяет цене вырасти ровно настолько, насколько требуется, чтобы урок был усвоен навсегда. Именно поэтому возвращение почти всегда возможно. Технически. Но после него человек редко остаётся тем, кем был даже после первоначальной потери.

Цена возвращения всегда выше цены потери. И ты уже знаешь это

Печать Голода Голод был всегда. Даже в здоровом мире магия требовала пищи. Но тогда она питалась избытком: лишней радостью, добровольно отданной болью, кровью, которую человек отдавал сам, зная, что она вернётся сторицей. Мир был щедр. Он брал мало и отдавал много. Порча изменила и это. Теперь настоящая магия больше не принимает лёгкой пищи. Кровь животных для неё, как вода для умирающего от жажды: она смачивает губы, но не спасает. Капля собственной крови - ещё хуже. Она лишь дразнит голод. Заставляет его глубже впиваться в то, что ты действительно боишься потерять. Настоящий голод магии питается только тем, что человек держит ближе всего к сердцу. Тем, без чего он считает себя уже не совсем собой. Любовью. Памятью. Именем ребёнка. Голосом матери. Способностью чувствовать тепло. Надеждой, что кто-то ещё ждёт его дома. Эта Печать не знает жалости. Она не принимает заменителей. Она не торгуется. Она просто открывает рот и ждёт, пока ты положишь внутрь самое дорогое. И только тогда - только тогда - она соглашается лечить.

«Обмен тенями» Это заклинание нельзя совершать из любопытства. Нельзя совершать из мести. Нельзя совершать, если ты ещё надеешься остаться собой до конца. Оно существует для одной цели: передать часть своей болезни другому человеку. Или забрать часть его болезни себе. В зависимости от того, кто из вас сильнее заражён. Но мир болен. И он редко позволяет простому обмену пройти чисто........

Зеркало это рана, которую мир нанёс самому себе. В здоровые времена отражение было честным. Оно показывало не только тело, но и то, что стояло рядом с телом: духа-хранителя, старые клятвы, тень будущих поступков. Человек смотрел в гладкую воду или в полированный металл и видел себя целиком живого, ещё не оторванного от остального мира. Порча изменила и это. Теперь большинство зеркал лгут. Они показывают только поверхность. Пустую. Удобную. Мёртвую. А то, что должно было отражаться рядом, ушло вглубь стекла и смотрит оттуда голодными глазами.

На последних страницах этой Печати чьей-то рукой, дрожащей и уже почти чёрной от старой крови, написано: «Я вернул имя. Оно оказалось длинным. Очень длинным. Теперь, когда я засыпаю, я слышу, как его произносят далеко внизу. Много голосов. И все они мои. Только я больше не помню, какой из них настоящий».

Голос был первым, что заболело. Ещё до того, как камни онемели, ещё до того, как духи скрылись от глаз, люди перестали слышать настоящие слова. Речь стала пустой. Слова потеряли вес. Они больше не открывали двери в мире и не закрывали раны. Они просто звучали, как кашель больного лёгкого. В здоровом мире голос был живым. Произнесённое имя могло вернуть ушедшего на один миг. Правильно сказанная фраза могла остановить кровь или заставить тень ответить. А некоторые слова вообще не предназначались для воздуха. Они существовали только в тишине между сердцем и языком. Порча изменила это. Теперь любое настоящее Слово, если его произнести вслух, ранит. Не слушающего. Говорящего. И всех, кто оказался достаточно близко, чтобы услышать.

Ой ли, думы мои, думы глубокие! Не соколы крылатые на ветер поднялись, не тучи грозные над дубравой сошлись. То стою я, чадо Божие (имя), на Земле-Матушке, ищу опоры крепкой противу бури телесной, противу хвори внезапной.

Ой ты, Велес-Батюшка, вещий пастырь, хранитель путей земных да вод глубоких! Как стоят дубы вековые на Дону-реке, корнями в землю сырую накрепко вросши, ветрами не ломимы, грозами не крушимы, Так укрепи и стан мой, и плоть мою, и разум мой! Не дай грянуть грому в голове моей, не дай молнии падучей сокрушить тело мое. Разостри над буйной головой моей щит свой невидимый, бронь нерушимую! Пусть текут воды мысли моей тихо да гладко, как река широкая в берегах надежных. Замкни, Велес, бурю темную на замок тяжелый, ключ брось в омут бездонный, чтоб не сыскать ей пути к порогу моему!

Красивое