Professor Ashtvan

О КАРМЕ И ЧИСТКЕ РОДА (Вопросы к волхву Велесову) Усмехается Велес в бороду кудрявую, глядя, яко муравей на сосновой коре мнит собою весь бор вековой вымыть да на свой лад перестроить. Се бо, не тучи грозные над полем сошлися, то людская суета да гордыня раздулися, яко пузырь на вешней воде. Сказывают ныне на торжищах крикуны заморские да скоморохи базарные: «Поди ко мне, неси скот звонкий, и я весь твой род до седьмого и сотого колена отскребу, яко чугун от пригоревшей каши!» Слепота сия велика есть и глупость бездонная. Род человеческий не порты худые, чтобы их в щелоке на речке полоскать. Род, то древо великое, дуб тысячелетний, у коего корни уходят в самый темный студень Нави, во тьму веков, к костям первопредков, коих на самом деле тьмы и тьмы, больше, чем песчинок на отмели Днепровской. В том древе и пахари святые, и тати лесные, и князья в бронях, и рабы у жерновов, и знахари, и братоубийцы. Всё вобрала в себя земля. Несть в Яви такого мужа, будь он хоть семи пядей во лбу и с мечом золотым, коему под силу смыть чужие следы со старых урочищ. Ибо каждый предок свой рог медвяный испил сам, свой постриг принял и свою борозду провёл. Тот, кто берёт на себя дерзость «чистить дедов», уподобился сухому листку на верхней ветке, кой возомнил, будто держит на себе весь ствол и кормит землю под корнями. Что же есть закон сей, коему за морем имя дали? Ведаю, о чём глаголю: слово заморское, а Покон един от века. На чужих берегах кличут то кармою, а у нас под дубравами спокон веку именовали проще и строже: Сеяние и Жатва, Срок да Расплата. Не сидит грозный дед на туче с бичом смоляным, дабы безвинного чада хлестать за чужие грехи. Карма то не наказание, то просто эхо в ущелье. Кликнешь волка во тьму, волк из тьмы и выйдет. Метнёшь топор в сухое дерево, щепа в твоё же око отскочит. Бросишь в пашню рожь, встанет золотой сноп. Посеешь дурман-траву да чертополох, обожжёшь длани в пору покоса. Ничего лишнего. Никакой злобы богов. Лишь след, оставленный стопою на влажном песке: каков след оставил, таков путь тебе и стелется. Почему же все её боятся? Боятся закона сего люди оттого, чадо, что сладок грех во тьме, да горек плод его при свете солнца. Человек слаб разумением: желает чужой колос пожать, а мозолей не иметь; желает яд подлить соседу, а самому пить ключевую воду. А егда приходит пора расплаты, егда рушится кровля, уходит скот со двора али душа иссыхает черною тоскою, не хочет человек признать, что сам криво топор держал. Легче заплакать и крикнуть: «Се прадед мой воровал, оттого на мне проклятие висит! Пойду к кудеснику, пусть он отмоет прадеда, а я останусь бел и пригож». Людям страшно зеркало. Им проще винить кости усопших, нежели собственную кривую десницу. Зерно смысла Не «чистить» род надобно, странниче. Род не грязен, род глубок и суров, в нём течёт великая река жизни, несущая и муть, и чистое серебро. Предков надобно чтить, кормить памятью у очага, кланяться их силе и благодарить за то, что сквозь тысячи зим и сеч они донесли искру дыхания до твоей груди. А сам ты, не мой чужие могилы. Будь чистым ручьём, что выбегает из древнего тёмного бора. Не мути воду за собою. Не сей крапиву на меже. Держи слово твёрдо, и тогда никакой заморский страх не переступит порога твоего.

Но слыши: зима не вечна. Велес водит стада и в ночи. Иди в тишину. Спроси не улюдских торжищ, а у сна своего и у реки. Что любишь без корысти, то и есть нить. Держись её, аки пастырь рогатого стада в тумане.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ. Заключение и укрепление Итак, запечатлей в сердце своём, дева: Не приворота ты хочешь, но отвориться и не быть за сие убитой. И се возможно. Не сердце его затворено твоё. И три затвора суть: ложная открытость (раздавание от страха), броня (насмешки, совершенства, презрения, требований) и ожидание спасителя. К пустоте приходит не наполняющий, но пожирающий. Наполнись прежде для себя, не для него. Сердце отворяется не к мужу, но к жизни. Несть избирательного отворения: сердце или живо, или мертво. Позволь себе чувствовать. Позволь быть видимой. Учись принимать. Перестань доказывать. Не привораживай. Не переделывай. Не торопись. Не жди безупречного. Мера не в безупречности, но в том: чьи немощи ты можешь нести и чьи достоинства для тебя важны. Знаки единаго: покой, а не буря; ты растёшь, а не умаляешься; он делает, а не обещает; в ссоре не бьёт в больное; стоит на своём корне; нравится тебе утром. А аще нет его доселе не кара сие, но тесание. Вопрошай не «где он?», но «готова ли я?» Сия словеса изрёк Волхв Велесов девам, пришедшим к нему на Купалу, егда венки плыли по воде и не все доплыли. И рече напоследок: «Не ищите того, кто вас полюбит. Станьте той, которую есть за что любить, и той, которая умеет впустить. И тогда не искать надобно будет, но токмо узнать». Конец трактатуса шестаго.

ГЛАВА ОСЬМАЯ. О сроке и о том, чего не надобно торопить И се реку тебе, дева, в утешение. Не всё сразу отворяется, и добро, яко не сразу. Ибо есть срок всякому. И бывает, яко дева не встречает своего долго и мучается, и мнит себя обойдённой, и вопрошает: «отчего у всех, а у меня нет?» И реку: часто затем, яко ты ещё не готова его удержать. Ибо аще пришёл бы он ныне, а затворы твои не сняты не узрела бы ты его. Прошёл бы мимо, и ты бы не заметила, ибо очи твои ищут привычную боль, а не покой. И се есть научение, а не кара (о сём трактатус пятый). Не отказывают тебе боги тешут тя. И всякий год ожидания есть год возрастания, аще ты его не проспала в жалобах. И потому вопрошай не: «где он?» но: «готова ли я? и что во мне ещё затворено?» ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Слово девичье на отворение сердца Кто восхощет да речёт сие, стоя пред водою текущей, или пред огнём, или пред зерцалом в час предрассветный, с волосами распущенными: «Матери мои и бабы мои, все, чрез коих пришла я в мир сей, все, кто любил и рождал прежде меня! Стою пред вами не с алчбою, но с просьбою честною. Отворите сердце моё. Снимите с меня броню, юже надела я в час боли и ношу доселе не по нужде, а по привычке. Дайте мне не всякого но того, кто мой. Дайте мне очи зрячие да узрю его, егда придёт, и не приму за него подобного. Дайте мне мужество быть видимой да не спрячусь я от того, кто хочет глядеть. Дайте мне полноту да приду к нему не с пустотою, но с дарами. Дайте мне терпение да не возьму не того от страха одиночества. Моржана-Матушка, Врат Привратница! Ты, коя знает всякий срок! Аще срок мой не пришёл дай мне ждать без отчаяния. Аще пришёл сними пелену с очей моих. Ладо, Мати, отворяющая сердца! Не приворота прошу но встречи. Да будет так.» И по речении сём расплети косу, аще заплетена (се есть знак отворения), умойся водою текущею, и не глаголь о сём никому.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. О том, како распознати единаго И вопросишь ты: но како же узнаю его? По каким знакам? И реку: не по трепету. Ибо трепет обманчив, и часто трепещет сердце не от любви, но от узнавания старой раны. И потому влюбляются девы в тех, кто похож на отца холодного, ибо знакомо, ибо привычна боль сия. И се есть правило, запомни его:

Аще трепещет гляди, отчего трепещет. Ибо любовь и рана дают дрожь схожую.

Вот же истинные знаки: Знак первый ПОКОЙ. Не в том знак, яко бурю чувствуешь, но в том, яко при нём тебе покойно. Не надобно тебе играть. Не надобно втягивать живот и следить за словом. Не надобно гадать, что он мыслит. Можешь ты молчать при нём и молчание не тягостно. И се есть знак вернейший из всех. Ибо буря пройдёт, а покой останется, и с ним жить сорок лет. Знак вторый ты СТАНОВИШЬСЯ БОЛЕ СОБОЮ, а не менее. Гляди: растёшь ли ты при нём или умаляешься? Аще при нём смеёшься ты громче, творишь смелее, говоришь прямее, тянешься к делу своему добро сие. Аще при нём затихаешь, съёживаешься, оставляешь друзей, бросаешь дело своё, начинаешь сомневаться в себе беги, хотя бы и любила. Ибо се не любовь, но поедание. Знак третий ОН ДЕЛАЕТ, а не обещает. Слова дешевы. Гляди на дела и на постоянство их. Не на великий порыв гляди (порыв всяк может), но на малое, повторяемое: пришёл, когда сказал; вспомнил, что ты говорила месяц назад; сделал скучное дело без просьбы; заметил, что ты устала. Ибо любовь мужская глаголет не языком, но руками. И кто много говорит, но мало делает, той любит говорить о любви, а не тебя. Знак четвёртый В ССОРЕ. Внемли крепко: не в мире познаётся муж, но в раздоре. Потому не спеши связывать себя, доколе не видела ты его в гневе, в неудаче, в утомлении, в проигрыше. И гляди: бьёт ли он словом в самое больное, что ты ему доверила? Аще да он враг тебе, хотя бы и целовал после. Ибо кто обращает твою уязвимость в оружие тот не хранитель. А аще в гневе он не унижает, и после возвращается, и умеет сказать «я был неправ» то се есть муж, с коим можно жить. Знак пятый ОН СТОИТ НА СВОЁМ КОРНЕ. Гляди: имеет ли он дело больше себя (о сём рёк я, отвечая о силе мужской)? Помнит ли род свой? Есть ли у него хребет и путь? Ибо аще нет то станешь ты ему и матерью, и хребтом, и путём. И надорвёшься. И перестанешь его хотеть, ибо сына не хотят. Знак шестый и последний ОН НРАВИТСЯ ТЕБЕ УТРОМ. Не в ночи, не при огне, не в наряде но утром, в буднем, немытым, сонным, в тишине. Ибо жизнь есть не праздник, но вереница утр. И тот единый есть, с кем утро не тягость.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. О ложных путях искательства Ныне же о путях кривых, ими же ходят девы и не обретают. Путь первый кривый ПРИВОРОТ. О сём рёк я в трактатусе третьем, о кудесах глупых. Ныне повторю кратко для дев: Приворот работает. И се есть худшее в нём. Ибо получишь ты не любовь его, но тень его. Придёт он, но придёт не сам приведён будет. И будет он с тобою, и будет томиться, и не будет ведать, отчего, и станет он злиться, и пить, и рваться, и увядать. А ты будешь стоять над ним, привороженным, и не будет тебе радости. Ибо ведаешь ты в глубине: он не выбрал тя. И се знание будет глодать тя до конца. И плата: отдашь ты за приворот часть души своей, и связана будешь с духом, коего призвала. И род твой заплатит после. Не бери сего. Никогда. Путь вторый кривый ПЕРЕДЕЛЫВАНИЕ. Есть дева, коя находит мужа немощного и рече в сердце своём: «Я исправлю его. Я вылечу. Я разбужу в нём то, чего он сам не видит». И реку: никогда сего не творила ни одна и не сотворит. Ибо не в твоей власти преобразить человека. Пламя стяжается токмо самим (о сём трактатус третий). И взявшая на себя чужое преображение берёт не своё бремя, и надорвётся, и потратит лета лучшие, и в конце останется с тем же мужем, токмо постаревшим, и с собою истощённой. И реку жёстко: аще любишь ты не его, а свой замысел о нём то не любишь ты вовсе. Гляди на мужа не по возможностям его, но по делам его. Ибо возможности есть у всякого, а дела есть мера. Путь третий кривый ТОРОПЛИВОСТЬ. Егда дева боится, яко время уходит, и берёт первого сносного, дабы не остаться. И реку: лучше одной, нежели с не тем. Ибо одиночество есть пустота, а не тот есть яд. И пустоту можно наполнить, а яд надобно исторгать годами. Путь четвёртый кривый ЖДАНИЕ БЕЗУПРЕЧНОГО. Обратное первому. Егда дева ждёт того, в ком не будет немощи. И перебирает, и отвергает: сей не так глаголет, а сей не так одет, а сей мало имеет. И реку: несть безупречных, и аще был бы не глянул бы на тя, ибо и ты не безупречна. Мера же не в безупречности. Мера в сём: тот, чьи немощи ты можешь нести, и чьи достоинства для тебя важны. Ибо всякий брак есть не отсутствие тягости, но выбор тягости, коя тебе по силам.

ГЛАВА ПЯТАЯ. О том, како отворяется сердце воистину Ныне же изреку о самом деле како отворити сердце. Ибо доселе рёк я о затворах, а ныне о ключе. И реку слово, кое покажется тебе странным: Сердце отворяется не к мужу. Сердце отворяется прежде К ЖИЗНИ. Ибо не бывает так, дабы дева была затворена ко всему миру к утру, к воде, к пению, к древу, к смеху, к боли и внезапно отворилась к единому человеку. Не бывает избирательного отворения. Сердце или живо, или мертво. И потому дело твоё есть сие: оживить сердце. Первое: позволь себе ЧУВСТВОВАТЬ, и не суди чувства свои. Ибо многи девы научены в отрочестве: «не плачь», «не злись», «не хоти», «не будь такой». И научились они гасить чувства прежде, нежели ощутят их. И стало сердце их аки рука отсиженная не болит, но и не чувствует. Итако: разреши себе. Плакать плачь. Гневаться гневайся (не изливая на невинных, но признавая в себе). Хотеть хоти и не стыдись. Радоваться громко радуйся. Ибо сердце, которому запрещено чувствовать малое, не сможет почувствовать великое. Второе: позволь себе БЫТЬ ВИДИМОЙ. Се есть страшнейшее, и потому мнози бегут от сего всю жизнь. Ибо быть видимой значит дать другому узреть тя настоящую не убранную, не наряженную, не совершенную. С немощами. С глупостями. С шрамами. Со страхами. И трепещет дева: «а аще узрит и отвернётся?» И реку: отвернётся и дОбро. Ибо не он. Ибо смысл открывания несть в том, дабы удержать всякого. Смысл в том, дабы отсеять не тех и остаться с тем, кто, узрев настоящую, не отвернулся, но приблизился. А кто прячется тот держит при себе тех, кто любит не её, но образ её. И потом мучается: «он не знает меня». А как узнать, аще не показала? Третье: научись ПРИНИМАТЬ. Дивное реку: мнози девы умеют давать, но не умеют брать. Подают ей она отказывается. Хвалят её она обесценивает: «да что там, ерунда». Помогают ей она смущается и спешит отплатить, дабы не быть в долгу. И се есть затвор. Ибо мужу надобно давать тако устроен он, и в даянии он утверждается. А кто не берёт тот лишает его его же силы, и муж уходит, не понимая, отчего чувствует себя ненужным. Итако: учись брать. С благодарностью, с радостью, без спешки отплатить. Ибо принятие есть тоже дар дар быть нужным. Четвёртое: перестань доказывать. Ибо доколе доказываешь ты, яко достойна, не отворена ты, но выступаешь. И всякий муж чует выступление и глядит на него, аки на представление. А в представление не влюбляются — в него хлопают и уходят.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. О затворе третьем: о ОЖИДАНИИ СПАСИТЕЛЯ Третий затвор есть ожидание того, кто придёт и наполнит тя. Ибо есть дева, коя пуста в себе не ведает, кто она, чего хочет, чем живёт. И ждёт она мужа, дабы он дал ей содержание. Дабы чрез него стала она кем-то. Дабы жизнь её началась с приходом его. И се есть затвор губительнейший, ибо притягивает он не единаго, но берущего. Внемли, дева, ибо се есть закон, и не отменится он:

К пустоте приходит не наполняющий, но пожирающий.

Ибо кто чует пустоту в другом тот из двух родов: или отворачивается (ибо тяжко нести чужую пустоту), или садится в неё хозяином (ибо в пустом доме легко стать господином). И потому все те, кто ранил тя, кто пил тя, кто помыкал тобою, приходили не случайно. Они шли на запах пустоты. И се есть горькая правда, но целительная: ибо аще пустота была причиною, то и исправление в твоих руках, а не в чужих. И потому: наполнись прежде. Не для мужа наполнись для себя. Имей дело своё, коим горишь. Имей друзей, коих любишь. Имей дом, в коем тебе тепло и одной. Имей связь с родом своим, с матерью, с бабами твоими (о сём рёк я в трактатусе четвёртом). И тогда егда придёт муж, придёт он не заполнять, но делить. Ибо к полному приходит равный, а не паразит.

ГЛАВА ВТОРАЯ. О первом затворе: о ЛОЖНОЙ ОТКРЫТОСТИ Первый затвор есть хитрейший, ибо мнится он не затвором, но отворенностью. Есть дева, коя отдаёт себя всякому, кто попросит. И телом, и временем, и заботою. И мнит она о себе: «вот, я открыта, я щедра, я люблю». Но реку: се несть открытость. Се есть затвор. Ибо кто отдаёт всякому той не отдаёт никому. Он раздаёт, а не даёт. И сердце его при том не участвует вовсе, участвует токмо страх остаться пустой. Ибо она не отворяет, она платит. Платит собою за то, дабы не быть одной. И се есть торг, а не любовь. И всякий муж чует торг сей нутром своим, хотя и не изречёт словами, и берёт плату, и уходит, ибо за платою не стоит человек. И вот тебе, дева, различение:

Отдавание есть от полноты. Раздавание есть от страха.

Аще отдаёшь ты и после чувствуешь тепло то было от полноты. Аще отдаёшь ты и после чувствуешь пустоту и обиду то было от страха, и не отдавала ты, но покупала. ГЛАВА ТРЕТИЯ. О затворе втором: о БРОНЕ, надетой в отрочестве Второй затвор есть броня. И бывает она у той девы, коя единожды отворилась и была ранена. И реченно было ей: «не нужна», или «не такова», или «худа», или «много хочешь». И боль была нестерпима. И тогда сотворила она себе броню, дабы не повторилось. И броня сия принимает виды разные: Броня насмешки егда дева обращает всё в шутку, и о сокровенном не глаголет, но подтрунивает. И мнит она, яко весела и легка. А на деле всякий раз, егда подходят близко, она отшучивается и отступает. Броня совершенства егда дева являет себя безупречной: и умна, и красна, и всё умеет, и ни в чём не нуждается. И удивляются ей, и хвалят её, но не подходят. Ибо к совершенной не подойти: несть в ней щели, чрез кою войти. А любовь входит токмо в щель. Броня презрения егда дева заранее осуждает всех мужей: «все таковы», «всем едино надобно», «нет достойных». И тако не бывает обманута, но и не бывает найдена. Броня требований егда дева ставит меру столь высокую, яко никто не пройдёт. И мнит она, яко ценит себя. А на деле сотворила себе ограду и села за нею, и в безопасности, и в одиночестве. И реку тебе, дева: броня твоя спасла тя однажды. Возблагодари её. И сними. Ибо носящая броню в мирное время носит не защиту, но темницу. И то, что спасло дитя, губит жену.

НАСТАВЛЕНИЯ ВОЛХВА ВЕЛЕСОВА ТРАКТАТУС ШЕСТЫЙ НАСТАВЛЕНИЯ ДЕВАМ. Како сердце отворити любому тебе и обрести того единаго. О затворах девичьих, о ложных путях искательства и о правом ожидании. ГЛАВА ПЕРВАЯ. О том, к кому обращаю слово сие Се глаголю ныне не мужам, но девам тем, кои стоят на пороге, и сердце их полно, а руки пусты, и ждут они, и не ведают, чего ждут, и мучаются. Ибо приходят ко мне девы, аки приходят и мужи, и приносят нужду свою. И нужда сия у всех едина, хотя и облекается в разные слова. Рекут: «Волхв, сотвори, да полюбит меня такой-то». Или: «Дай приворот». Или: «Отчего никто не берёт меня?» Или, что горше всего: «Отчего всякий раз выбираю я того, кто ранит?» И реку я им и тебе реку, дева, аще слушаешь: Не приворота ты хочешь. Ты хочешь отвориться и не быть убитой за сие. Ибо в том вся мука твоя. Не в том, яко нет мужа окрест, мужей полон мир. Но в том, яко сердце твоё затворено, а ты того не ведаешь, и мнишь, яко отворено оно и ждёт, а на деле за семью запорами. И потому прежде нежели изреку я о обретении единаго, изреку о затворах твоих. Ибо доколе не отверзены они никакой единый не войдёт, хотя бы стоял он у самых врат.

The Little Book of Black Venus attributed to John Dee. Скоро для всех проходящих обучение, Гримуар Черной Венеры Джона Ди и работа с шестью венерианскими духами. Гримуар описывает вызов шести духов, подвластных Венере (и архангелу Анаэлю). Духи рассматриваются как единая группа, способная помогать в поисках кладов, торговле, навигации, войне и других «венерианских» делах. «Чёрная Венера» здесь хтонический, стигийский аспект богини (ночная, подземная), а не просто планетарная богиня. На фронтисписе рукописи она изображена полуобнажённой, в чёрно-красном плаще, со звездой и знаком Венеры на голове, в одной руке - рог (труба), в другой - свиток с печатями.

Это чистая эротическая искра жизни. Это право на наслаждение без условий. Право быть животным и богом одновременно. Коритайя шепчет: «Твое тело это арфа. Не бойся играть на ней. Каждое желание, которое ты принимаешь с открытыми глазами, становится твоим клинком. Каждое желание, от которого ты бежишь, становится твоим тюремщиком».

Айша Кандиша, скорее всего, возникла в древнем городе-государстве Карфагене. Ее имя, Айша Кандиша, переводится как «любящая, быть политой», а именно, покрытой спермой. Ее имя было связано с Кадесой - священных храмовых блудниц Ханаана, служивших в Астарте. По мнению некоторых исследователей, имя «Айша Кандиша» имеет восточное происхождение. Предполагается, что это мифическое существо завезли финикийские колонии из Северной Африки. Позже она соединилась с марокканскими или исламскими традициями со своей порочной природой и связью с водоемами. Исследователи также предполагают, что супруг Айши Кандиши, джинн Хамму Кайю, мог быть вдохновлен Хаммоном, карфагенским богом. Она, подобна суккубу, с которым она ассоциируется, известна в Морокко. Изображается Айша, как красивая молодая женщина, имеющая ноги копытного животного, такого как коза или верблюд. Хотя описания Айши Кандиши варьируются от региона к региону в Марокко, она, как правило, живет вблизи источников воды. В Танжере, например, считалось, что она живет возле моря; в Тетуане, возле реки Мартил; в Фесе около дренажного канала. В южных регионах страны, включая Дуккалу, Айша Кандиша известна как Хараджа. В любом случае, обитая возле воды она дико танцует с обнаженной грудью, соблазняя местных мужчин. Вскоре эти несчастные души становятся ее сексуальными рабами. Мужчины, которых она соблазнила, окажутся импотентами и потеряют интерес ко всем другим женщинам. Также она может свести их с ума или просто убить. Айша Кандиша очень красивая и соблазнительная женщина с очень длинными волосами и козьими копытами, которая любит места с водой, то есть море, реки, фонтаны, колодцы и т. д. О ней говорят, что она сводит мужчин с ума, настолько, что они даже совершают самоубийство, и именно тогда она становится старухой без зубов, с длинными и грязными волосами и с устрашающим видом. Айша Кандиша всегда появлялась в сумерках и всегда возле мест с водой, захватывая душу любого, кто ее встречал

Баффи (Buffi / Oulad Ben Yeffu) это не крупный классический суфийский тарикат вроде Тиджания, Кадирия или Шазилия, а локальное марабутское (святое) братство / сообщество в Марокко. Что это такое • Центр завия (святилище) Сиди Абдельазиза бен Йеффу (Sidi Abdelaziz Ben Yeffu) в регионе Дуккала (Doukkala), провинция Эль-Джадида / Сиди-Бенур, недалеко от Уалидии (около 100 км от Эль-Джадиды). • «Баффи» (Buffi) название потомков и последователей этого святого (Oulad Ben Yeffu). Они считают себя шурфа (потомками Пророка через линию Идрисидов / ‘Алами). • Святой Абдельазиз бен Йеффу легендарный марабут (святой), известный баракá (благословенной силой) над джиннами. По местным преданиям, он пришёл из Сахары (регион Сагия-эль-Хамра), основал завию и прославился изгнанием джиннов и исцелениями. Чем занимаются Основная специализация изгнание джиннов (jinn eviction) и лечение болезней, которые считают вызванными одержимостью. Ритуалы включают: • чтение Корана, • «суд» над джинном, • иногда хадру (экстатические практики), • использование символов власти (как в марокканском махзене «дворе»). Именно в их традиции Айша Кандиша описывается так, как в той цитате: в чёрной одежде, с верблюжьими ногами, вызывает выкидыши и заставляет одержимых блеять/лаять. Для них она одна из нескольких «Айш»-джиннов. Источник информации Эти детали взяты в основном из этнографической работы марокканского антрополога Мохаммеда Мааруфа (Mohammed Maarouf) книга Jinn Eviction as a Discourse of Power: A Multidisciplinary Approach to Moroccan Magical Beliefs and Practices (Brill, 2007). Он несколько лет изучал именно завию Бен Йеффу и описывал, как через ритуалы поддерживаются традиционные иерархии власти (святые последователи, господа подчинённые). Это типичный пример марабутизма культа местных святых, который в Марокко тесно переплетён с суфизмом, но не всегда является полноценным тарикой с чёткой силсилой (цепью передачи) и широким распространением. Завия Бен Йеффу остаётся довольно локальной и известна в первую очередь как место исцеления от джиннов.

Рукописи Герберта Аврилакского. То есть Герберта из Орийака, будущего папы Сильвестра II. Это глава 1, Патриаршие пруды. Воланд говорит Берлиозу и Бездомному: «Я — специалист по чёрной магии. […] Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист». Мы конечно не Воланд , но тоже их разберем. Герберт из Орийака, быстрая карьера - папа Сильвестр II (999–1003): учёба в Испании у «сарацин», пакт с демоницей Меридианой, бронзовая голова, смерть после мессы в церкви Santa Croce in Gerusalemme. Меридиану как любовницу и патронессу подробно расписывает уже Уолтер Мап в De nugis curialium Вильям Мальмсберийский в Gesta Regum Anglorum (ок. 1125) даёт классический набор: Испания, вызывание духов, кража книги у сарацинского магистра, бегство с помощью демона, бронзовая голова, клад под Римом. Книга. У арабского наставника был том, в котором записано всё, что можно знать. Наставник не отдавал его. Герберт соблазнил дочь магистра, напоил учителя, унёс кодекс, повис под мостом между небом и землёй чтобы астролог не нашёл его по звёздам и пересёк море договором с демоном. Меридиана. Не «сатана с рогами», а полуденный дух: meridies, час, когда монах бодрствует и потому беззащитен. Является в лесу среди золота, называет его по имени, предлагает богатство и возвышение при условии, что он оставит человеческую невесту и будет держать только её. Дальше Реймс, Равенна, тиара. Она не слуга, а praeceptrix. Бронзовая голова. Автомат «да/нет». Спросит ли он папство да. Умрёт ли до мессы в Иерусалиме нет. Герберт решает, что Святой земли можно просто избежать. Смерть. 12 мая 1003 он служит в римской базилике Санта-Кроче-ин-Джерузалемме «Святой Крест в Иерусалиме». В стенах замурована земля Голгофы. Юридически это Иерусалим. Формула исполнена буквально. В мягкой версии он понимает обман, кается, просит отсечь руку и язык, которыми хулил. В жёсткой — его рвут в алтаре. Последние слова в одной хронике издевательски точные: Nil abacus mathesisque tibi, Gerberte, iuvabunt «ни абак, ни математика тебе больше не помогут». Гроб. Латеран. Надпись: Iste locus Silvestris membra sepulti venturo Domino conferet ad sonitum. Имелось в виду: «это место отдаст кости Сильвестра звуку трубы в день Господень». Прочли как: «это место издаст звук». Отсюда пот и стук костей перед смертью папы. Меридиана - это самое интересное и важное. Все проходящие обучение получат образец договора и вызова ее. А так же , кто она есть (Она имеет отношение к сарацинской/Магрибской классификации духов)

Энрике де Вильена. Арагонский гранд, астролог, переводчик «Энеиды», автор трактата о сглазе с каббалистическим привкусом. При жизни о нём говорили, что он держит пакт и медную говорящую голову. После смерти Хуан II велел доминиканцу Лопе де Баррьентосу просмотреть его библиотеку в Иньесте: нашли около пятидесяти томов «дурных искусств» и сожгли их в монастыре Santo Domingo el Real в Мадриде. Трактат о сглазе (Tratado de la fascinación o de aojamiento, май–июнь 1425). Первый на Пиренейском полуострове текст, целиком посвящённый aojamiento. Писан как письмо другу Хуану Фернандесу Валере. Вильена защищает каббалистические средства лечения, идущие от круга рабби Хасдая Крескаса при арагонском дворе — за полвека до «христианской каббалы» Пико. Моисея он ставит как мага и астролога, магию возводит к Зороастру. Это уже prisca theologia, только в кастильском письме, под взглядом после диспута в Тортосе (1413), когда еврейское знание стало политически ядовитым. «Ангел Разиэль». Среди сожжённого Баррьентос сам называет книгу Raziel. Это не метафора: Sefer Raziel HaMalakh — ангел Разиэль передаёт Адаму книгу небесных имён. Разиэль — ангел тайн. Тёмный он становится не по природе, а по тому, кто его читает после изгнания из рая. Вильена не «написал XIII глав», а собрал то, что потом назвали гримуаром. Ядро — Liber Razielis и тетради имён. Огонь 1434 года отделил канон от пепла. Уцелевший том то, что Баррьентос спрятал.

ГЛАВА ДВАНАДЕСЯТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ. Заключение и укрепление Итак, запечатлейте в сердцах ваших, о чада, и держите крепко: Мир един есть. Несть двух начал, несть двух воинств, несть войны небесной. Есть единое течение. Зло несть сущность и несть сила. Зло есть отсутствие блага, аки тьма есть отсутствие света, аки холод есть отсутствие тепла. Нельзя принести зла — можно токмо не впустить блага. Тьма Моржанина и тьма зла суть разные: первая полна и родит, вторая пуста и пожирает. Не смешивайте их. Вси боги благи суть. И приходит от них двоякое: благодать — егда даётся даром; научение — егда отнимается или затрудняется. И третьего несть. Несть кары, несть мести, несть злобы небесной. Не вопрошай: «за что мне сие?» — но вопрошай: «для чего? чему учат меня? чего я не видел?» Ибо не уразумевшему научение придёт вновь и крепче. Зло творит человек, и боле никто. Ибо ему единому дан выбор. Четыре затвора перекрывают течение: страх, самоложь, забвение связи, алчба. И мать всякому злу есть страх. Всякий час ты выбираешь: отворить или затворить. И несть мгновения без выбора, и несть выбора без последствия. Мера же деяния едина: течёт ли жизнь после него — или пресеклась? И кто уразумел сие — тому кончилась война с миром. Несть врага. Есть токмо пустоты, ждущие наполнения. И ты еси тот, кто может наполнить. Но кто из учения сего вывел, яко всё позволено, — той не уразумел ничего и обрёл себе новую ложь. Сия словеса изрёк Волхв Велесов в час предрассветный, егда тьма уже отступала, но свет ещё не пришёл, и не было ни тьмы, ни света, но токмо единое. И рече напоследок ученикам своим: «Не ищите зла вовне — не обрящете. Ищите пустоты в себе — и наполняйте. Се есть весь труд человечий, и несть иного». Конец трактатуса пятаго.

ГЛАВА ОДИНАДЕСЯТАЯ. О соблазне безразличия Но блюдись, о ищущий, соблазна тонкого, коий возникает из учения сего, и им же соблазнились мнози. Ибо речёт иной, услышав: «Аще несть зла, то и нечего осуждать. Аще всё едино, то всё равно. Твори что хочешь — нет зла, нет вины, нет ответа». И се есть извращение учения и путь в бездну. Ибо я не рёк, яко несть зла в деяниях. Я рёк, яко несть зла как сущности вовне тебя. Но в деяниях твоих — есть. И ответ на тебе — полный. И правда сия не облегчает, но утяжеляет. Ибо аще было бы зло силою внешней — мог бы ты сказать: «оно одолело меня». А ныне не можешь. Ныне ты один — источник всего зла, творимого тобою. И потому кто рече: «нет зла, значит всё позволено» — той не уразумел ничего, но токмо нашёл себе новое оправдание, и се есть самоложь, о ней же рёк я в трактатусе первом. Правое же разумение таково: Несть зла вовне — потому весь ответ на мне. Боги благи — потому несть на кого пенять. Мир един — потому всё, что творю я, творю я себе же. Ибо аще мир един, то и я в нём, и другой в нём — суть единого течения части. И затворяя другого, затворяю себя. И раня другого, раню себя. Не иносказательно, но воистину, ибо едина ткань.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. О примирении с миром И се последнее, и наиутешительнейшее. Аще уразумел ты, яко мир един есть и несть в нём зла как силы — то прекращается война твоя с миром. Ибо доселе жил ты в осаде. Мнил ты, яко окрест тя враги: силы злые, бесы, порча, дурной глаз, судьба лихая. И был ты аки воин в кольце, всегда напряжён, всегда обороняясь. А ныне — несть врага. Есть мир единый, течение единое. Есть благо, текущее всюду. Есть места, идеже оно не течёт — и се есть не враги, но пустоты, ждущие наполнения. И ты еси тот, кто может их наполнить. И се есть перемена величайшая в человеке. Ибо доселе стоял он в обороне, а ныне стоит в творении. Доселе спрашивал: «кто виноват в беде моей?» — а ныне спрашивает: «что я могу отворить?» И уходит из него та вечная тяжесть, коя точит всякого воюющего. Ибо не с кем воевать. Несть противника. Есть токмо труд наполнения там, где пусто. И примиряется он и с богами. Ибо не мнит боле, яко есть боги, желающие ему зла. И не торгуется с ними, и не задабривает их из страха, аки задабривают разбойника. Но чтит их — свободно, с достоинством, аки чтит сын отца. И примиряется он и со скорбями своими. Ибо разумеет: не кара сие была, но научение. И оглядывается он на жизнь свою, и видит: всё, что казалось разорением, было тесаньем. Аки камень тешут, отбивая лишнее, дабы явился облик. И боль отбивания была страшна — но без неё лежал бы он камнем бесформенным. И примиряется он даже с теми, кто творил ему зло. Не тако, дабы простить лживо и забыть — но тако, дабы узреть: сии затворились от страха своего, от самолжи своей, от отсечённости своей. И были они пусты — и потому вылилась на тя пустота их. И не злоба се была, но немощь. И не оправдание сие им — ибо выбор был у них, и они выбрали затвор, и ответ на них. Но освобождение тебе — ибо перестаёшь ты носить их пустоту в себе.