Забежинский Илья Аронович

Нынешний праздник Воздвижения креста Господня и, особенно, история его чудесного обретения, когда для того, чтобы понять тот это крест или не тот, его просто поднесли к умершему, который тут же и воскрес, наталкивает на грустные размышления о зашкаливающем рационализме современной Церкви и ее руководства. Ну вот на какой ляд, простите, мы уже 25 лет изучаем те это останки в Петропавловском соборе Петербурга или не те? Зачем все эти генетические исследования, исторические экспертизы и проч.? Взяли, достали останки, поехали с ними в какую-нибудь больницу ближайшую, да вот в травмпункт в Первом медицинском хотя бы. Построили ряд всех желающих исцелиться не могущих обойтись без костылей, и пошли служить молебен и прикладывать мощи к болящим. Отбросит кто-нибудь костыли и побежит сам - значит те мощи. Никому не поможет, ну что ж... Я не глумлюсь. Я проецирую лишь то, что завтра понесется со всех амвонов: про мертвого и про его воскресение и про то, что это была экспертиза верой, не углеродный анализ, не микробиологический, не археологический и пр. Экспертиза верой, она имеет место в нашей Церкви или нет? Тогда смелее!

В МОСКВУ У мамы в пансионате для пожилых новая приятельница. Она москвичка. У нее в Москве квартира, которую "недостойные люди отобрали" у нее. Как она перекочевала из Москвы в Петербург, она не знает. Мама говорит, что когда-то она была доктором. - Она была очень хорошим доктором. Как ее зовут, мама не знает. Как зовут маму, она, думаю, тоже не знает. Мама ей говорит: - Дорогая моя, ... Та отвечает ей: - Моя милая, ... - Мама, как зовут твою новую приятельницу? - Я не знаю, сынок, но мы с ней поедем в Москву. Я тебе говорила? Мы уезжаем отсюда в Москву. Ты отвезешь нас? - Ну-у-у... - Ты должен нас отвезти. На машине это очень удобно. Я сто лет не путешествовала на машине! Они гуляют вместе. Сидят на террасе. Разговаривают. Тема у них одна: нужно переезжать в Москву. Когда удастся отобрать квартиру у "недостойных" людей, они переедут в Москву и будут жить там, как две подружки. - Москва, моя милая, - прекрасный город, - говорит она. - Дорогая моя, я представляю, - отвечает мама. - Когда мы переедем в Москву, Вы увидите, насколько она прекрасна. Я покажу Вам Москву, моя милая, представляете! - А я буду готовить еду, - говорит мама, - Вы не представляете, дорогая моя, как я люблю вкусно готовить. - Замечательно, - отвечает та, - Замечательно, итак, мы едем в Москву! - Мы едем в Москву, - подтверждает мама, оглядывается, видит меня, - А это Илюшечка, мой сын, познакомьтесь. У него есть машина, он отвезет нас в Москву. - О, я где-то Вас видела, - говорит она мне, - Черты Вашего лица мне определенно знакомы. У Вас приятное лицо. Итак, Вы отвезете нас в Москву? Это прекрасно. Уже одна часть проблемы решена. Мы поедем в Москву с Вами и на Вашей машине. - Ну-у-у... - Замечательно! Замечательно. Итак мы едем в Москву на машине! - Он очень хороший мальчик, - мама благодарно пожимает мне руку. - Хотите, я Вам тоже покажу Москву? Москва очень красивый город. Я могу и Вашему сыну тоже показать Москву, - говорит она маме, низко наклонясь к ней, - Он будет гулять вместе с нами. Мы будем гулять втроем! Гулять по Москве! - Иля, - мама не отпускает мою руку и смотрит мне в глаза, - ты же отвезешь нас в Москву? Я так хочу в Москву! Я так хочу в Москву, Иленька! - Москва - прекрасный город. Вы увидите. Прекрасный город! Мы все едем в Москву! Мы едем в Москву..

Последняя неделя сентября... Может быть, кто-нибудь еще скинется по 50-100 рублей - на жизнь писателю, находящемуся в постоянном беге. На короткие дистанции. На длинные. На средние. Беге с препятствиями. Помогите, пожалуйста. +7-921-645-96-07 dd.invest@yahoo.com

Что такое общество, которое пытается тебя к чему-то обязать? Чем определяется твоя к нему принадлежность? Кто определяет эти возникающие обязанности? Кто определяет их именно как обязанности? Кто решает, какое отношение эти обязанности имеют к нравственности? Само общество не дает ответов на эти вопросы. Оно просто говорит, вот обязанности, выполняй. На то и мобилизация, на то и законы, которые требуют посадить тебя, оштрафовать, записать во враги народа и применить насилие, чтобы не спрашивать у мобилизуемого, у насилуемого, что он считает нравственным, а что нет. Человек отменяется.

Столько вопросов к Богу накопилось. Он не слышен и почти не виден. А хочется вот об этом спросить. И о том. Хочется спросить зачем. И почему. И для чего. Хочется сказать Ему, сколько можно. Хочется топнуть ногой, как не стыдно. Хочется оглядеться и прошептать, где Ты. Где Ты? В громе? В буре? В вихре? В тишине? В нем? В ней? В них? Далеко? Близко? Рядом? Познать Тебя нельзя. А можно узнать? Кто Ты? Я один? Или не один? Ты есть? Тебя нет? Я - чей? Он, она, они - чьи? Твои? Ничьи? Тебе есть до нас дело? До меня? До нее? Где Ты? В ветре? В буре? В тишине? В словах? Во взгляде? В запахах? В дыхании? В прикосновении? В ней? Во мне? В моих бессоницах? В моих снах? В моих удачах? А в неудачах? В исполнении молитв? Или в неисполнении? В везении? Или в невезении? В умилении или в жестокосердии? В прощении или в обличении? В чем? В ком? В счастье или в страданиях? Когда я хочу жить? Или когда не хочу? В одиночестве? В толпе? Где Ты? Зачем? Почему? Сколько можно? Для чего? Где Ты? Где Ты? Ты есть? Тебя нет?

В московском Православном Свято-Тихоновском университете начали изготавливать устройства сброса для дронов. Канал «Жизнь ПСТГУ» (Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета) объявил о запуске «важное направления помощи нашей армии — печати изделий на 3D-принтере». На приложенном фото видно, что речь идет прежде всего об устройствах сброса для дронов: они используются в том числе для крепежа мин и гранат. Ресурс «Жизнь ПСТГУ» является каналом университетского Управления по социальной и миссионерской работе, каналом руководит священник Филипп Ильяшенко – проректор ПСТГУ и духовник Добровольческого корпуса университета. Отец Филиппа, известный московский священник Александр Ильяшенко, также публично поддержал СВО, а один из братьев, Сергей ушел на войну добровольцем и был убит в июле 2026 года. Сам Ильяшенко активно занимается военной пропагандой среди студентов, а также организацией акций в поддержку войны: сборами вещей и писем бойцам, плетением сетей и изготовлением окопных свечей. В 2025 году на круглом столе ВШЭ «Связь времен. Священная война — Специальная военная операция. Вклад религиозных объединений в достижение Победы» Ильяшенко выступил с докладом о вкладе ПСТГУ в поддержку военных. При этом участие в инициативах Ильяшенко в вузе пока является добровольным и не затрагивает всех учащихся и преподавателей. (Еж)

Ровно 4 года назад мы уехали из России, на фото - момент пересечения русско-финской границы: я уже в Финляндии, Тузик с хозяйкой еще в России. Все еще впереди. 47 переездов с кваптиры на квартиру: разных “домов” (квартиры отели, домики), а уменя еще 4 заселения и выселения из больниц 47 упаковок-распаковок чемоданов 1 глобальный перелёт всем домом, с котом 1 прокушенный палец 12 раз прошли паспортный контроль 2 парома 16000+ километров 2 автомобиля 1 авария 1 ужасная дорога в густом тумане 1 украденный и восстановленный паспорт+права+карта+деньги занятия, 3 экзамена и новые права 3 операции на сердце и еще 4 разных операции, из них 3 под общим наркозом и одна под местным 3 раза нас кидали на деньги: 2 раза в Турции и один раз во Франции 4 раза мы почти похоронили кота, но он не дался Побывали: 10 стран 40+ городов 2 континента 5 морей 1 океан 9 средневековых замков 4 поместные православные Церкви 15+ православных приходов - это где мы были на богослужении и причащались Сейчас мы во Франции. Французская Республика пока еще терпит нас на своей территории. А тогда мы не знали всего, что нас ждет. Мы просто бежали из Путинской РФ, пересекали границу РФ и Финляндии. И не знали надолго ли. И не сознавали, что, наверное, навсегда.

Сын мой! если будут склонять тебя грешники, не соглашайся; если будут говорить: «иди с нами, сделаем засаду для убийства, подстережём непорочного без вины, живых проглотим их, как преисподняя, и — целых, как нисходящих в могилу; наберём всякого драгоценного имущества, наполним домы наши добычею; жребий твой ты будешь бросать вместе с нами, склад один будет у всех нас», - сын мой! не ходи в путь с ними, удержи ногу твою от стези их, потому что ноги их бегут ко злу и спешат на пролитие крови. В глазах всех птиц напрасно расставляется сеть, а делают засаду для их крови и подстерегают их души. Таковы пути всякого, кто алчет чужого добра: оно отнимает жизнь у завладевшего им. Притчи, глава 1, стихи 8-19.

ПРО ОБНАЖЕНКУ Разврат повсюду... Лет этак с десяти и до шестнадцати я был завсегдатаем Эрмитажа. Вначале я посещал Клуб юных археологов. Затем какие-то курсы по Европейской живописи. Потом просто ходил сам каждое воскресенье, гулял, смотрел, просто жил там. Мне нравилось. Была такая внутренняя эмиграция что ли. Из дома, из советской школы, с советских улиц, из советских троллейбусов. И вот в пору уже самостоятельных посещений, я вам скажу, оказалось, что в культурной среде Эрмитажа обнаруживаются чуткие граждане, а точнее, гражданки, которые вовсе не в восторге от частоты моих искусствоведческих похождений. Гражданки эти были бабушки-гардеробщицы. Многие из них наотрез отказывались раздевать меня в своем гардеробе, причем формулировки отказов делились на две непропорциональные части. Первая, не самая массовая, формулировала так: - Что ты тут все ходишь? Небось жвачку у иностранцев фарцуешь? Нечего. Иди домой. Другие, более многочисленные, не соглашались: - Да, причем тут жевачка? На баб он голых смотреть ходит. Вот чего. Нечего-нечего. Ступай. Надо сказать, что несмотря на усилия тех и других, в Эрмитаж я все равно прорывался. Некоторым бабушкам было все равно, куда и зачем я иду. Что еще надо сказать? Вот те, вторые, которые про голых баб, они, конечно были в какой-то части правы. Не без того. Тем более, голых баб там, в Эрмитаже, ну просто завались. Худых, толстых, совсем голых, едва прикрытых, разных. И очень, знаете ли, симпатичных. А уж, страшно сказать, голых младенцев... Разврат повсюду...

Тоже моя семья... ЧЕРНЫЕ ГРУЗДИ Дед поехал за грибами. Трест выделил автобус для работников, дед был там бригадиром и машинистом экскаватора. Баба Зоя ему еще вечером сказала: - Чего собрался? Сроду ты за грибами не ездил. - Дед посуровел, собрал густые брови над глазами и ответил: - Груздей хочу набрать. Баба Зоя вытянула губы трубочкой и сказала: - Груздей? Тю-ю-ю... Ты не знаешь даже, как они выглядят. Куда ты едешь, дома сиди. - Груздей хочу набрать. Сказал, и наберу. - Етить тя, - сказала баба Зоя единственное свое ругательство и добавила, - Матка Боска Ченстоховска, - она была латышка и католичка. Дед еще раз повторил: - И наберу! Утром он уехал часа в четыре. Он был маленький, круглоголовый, коренастый. Взял плащ, в котором на рыбалку ходил. Сапоги болотные. Два больших полиэтиленовых ведра. На лысину надел берет, плоский, круглый, с торчащей кверху пимпочкой посередине. - Водку едешь пить, - сказала баба Зоя. Дед развел руками с пустыми ведрами и ответил: - Где? - и добавил, - Не каркай. Всегда как накаркаешь. Баба Зоя умела быть неумолимой и твердой, поэтому она повторила: - Водку едешь пить. Дед поставил одно ведро. Поднял кулак, разогнул пухлый короткий указательный палец и без слов, просто пыжась и отдуваясь от обиды, помахал пальцем возле ее лица. Повернулся, открыл дверь, поднял ведро и вышел. Шел вниз по лестнице, ведра бились об решетку и по стене. - Соседей разбудишь, - крикнула ему вслед баба Зоя, и захлопнула дверь. Дед вернулся вечером весь в тине и траве. Сапоги были в глине, бока и спина плаща - с налипшим мхом. На берете были налипшие сухие листья. Дед был совершенно пьяный. Он когда сильно выпивал, то был всегда в твердом сознании, хорошо держался на ногах, только характер его впадал в одну из своих крайностей. Он мог или прийти в крайне свирепое состояние, тогда все разбегайтесь, не попадайте под руку. Или, наоборот, в сентиментально слезливое настроение - всех любил, жалел, больше всего самого себя, чувствуя остро всю человеческую, особенно мужскую недолюбленность, непонимание, тоску вот эту, когда сознаешь, что все, что ты мечтаешь доброго сделать своим близким - никому не нужно. - Водку пили, - всплеснула баба Зоя руками, - я так и говорила! - Зоя! - сказал дед, и принялся стучать каблуком сапога по полу. - Куда! Етить тя! - подскочила к нему баба Зоя, - Половик новый порвешь! Стой, я сама сниму. Дед пытался вырвать у нее из рук ногу с сапогом. - Уйди, вроге мать! Никогда не помогала и сейчас не надо. - Это я-то не помогала?! – воскликнула баба Зоя, - Я-то не помогала? Езус Марья! Давай ногу тяни, етить тя, тяни, кому говорю. Она сняла с него сапог, наклонилась за вторым. Дед изворачивался. Она все-таки подлезла и стала стаскивать второй. - Никогда ты меня не понимала. Никогда! - О, Езус, да что ж тебя понимать? Не крутись, дай сапог стащу. - Не понимала! Она все-таки стянула с него и второй сапог. - Человеку не много надо в этой жизни, - продолжал дед, пока баба Зоя расстегивала ему плащ (- Матка Боска, грязный-то какой, етить тя!), - Всего-то, чтобы дома его выслушали. Согрели. Слышь, Илюшка, - крикнул он мне в комнату, - Мужику что надо? - Не приставай к ребенку! Ишь напился. Чего цепляешься к парню? - Чего мужику надо, - не слушал дед, - Чтобы его понимали! Заладила: водка-водка… С друзьями. С товарищами. Грибов набрали! Ты бы вот поглядела, сколько грибов. А ты не верила. Смотри, Илюшка, - я подошел, - смотри только сколько грибов! Он наклонился и снял с ведер листья папоротника. - Смотри! Ведра и правда были полны грибами. - А что за грибы-то? - подскочила баба Зоя, - Что ты принес-то? - Черные грузди, - гордо сказал дед. - Какие грузди, - запричитала баба Зоя? – Какие грузди? Разве ж грузди такие? - А какие?! - Не знаю, да вроде, не такие. - Какие не такие, вроге мать? Сама не знаешь, какие. - Не знаю, у нас в деревне их не было. У нас все обабки, да белые, да петушки еще. Свинушки тоже, их еще коровники зовут, да их не берет никто. А груздей в наших околках не было никогда. - Ну вот, не знаешь, а это грузди. Грузди, тебе говорят. Пойду искупаюсь, - и поковылял в ванную. На пороге остановился, повернулся к бабе Зое и сказал: - Вот и накаркала! - Иди-иди. Искупаешься, чистый будешь, на человека станешь похож. Иди. Я пока супа нагрею. Посвежевший, намывшийся дед сидел за столом перед тарелкой горячего супа. - Ну, что, Зоя, ты на меня смотришь? Может, рюмку нальешь, вроге мать? - Да куда ж тебе еще рюмку, горе, - причитала баба Зоя, протягивая деду приготовленную заранее бутылку, - Сильно-то не пей, а? Хороший уже. Дед выпил, вздохнул, съел две ложки супа, налил, еще выпил, еще вздохнул. - Понимаешь, Илюшка… Вот это все для человека… - он обвел стол, плиту, бабу Зою и кухонные полки руками, - Вот это все не то. Не то, понимаешь. И не то, что город. Это тоже не важно: город – не город. Можно и в деревне так же жить, как свинья. Можно и в лесу. Я вот сегодня ходил по лесу, - он понизил голос, - с мужиками на полянке посидели, сам понимаешь, - снова повысил, - Но это тоже не важно… - он беспомощно смотрел на меня, - Понимаешь… Жизнь это… Вроге мать… В жизни важно… Ну, нету у меня образования, - со всем возможным сокрушением зарычал он, - нету! Пять классов и все, потом на заработки пошел. Без отца… Война… Юнгой, грузчиком ходил, голодал… Ты же знаешь, Илюшка. Как сказать? Вот жизнь… А дальше-то как сказать? Жизнь… А ты, учись, учись хорошо, когда вырастешь, скажешь… что жизнь это… это… Человеку нужно… это… Ведь понятно же, что нужно, понятно… А сказать как? Он налил и выпил еще рюмку. - Суп-то ешь, - запричитала баба Зоя, - что же без закуски?! Дед отмахнулся. - Жизнь, понимаешь… Эх… - он вдруг сообразил, - У Палыча, Илюшка, прораба нашего, на юбилее, вроге мать, черные грузди были. Хрустят такие. С луком, с маслицем. Рюмку в рот, на вилку груздя берешь, лучка и в рот. И хрум, вот так, хрум! Еще берешь груздя, лучка, на вилку и в рот. И еще хрум. И пахнут укропом. Чесноком. На вилку – и в рот. Понимаешь, что я имею в виду? Поэтому жизнь, внучок… Жизнь она… Вот они не понимают… - он снова повел рукой в направлении плиты и бабы Зои, - Мужики, они больше понимают. Они так и говорят, ну, - он опять понизил голос, - Мы там немного посидели в лесу, - и опять повысил, - Я им говорю, мужики, жизнь это… Это… А они мне так и отвечают, правильно говоришь, Петрович. Эх… Он наклонился ко мне и обнял меня за плечи. - Я ужасно, Илюшка, хотел сегодня черных груздей набрать. Два ведра. Ужасно. И набрал. Черные грузди… Он ткнулся лбом мне в плечо. Баба Зоя подскочила, подняла и повела его в спальню. - Ну! Ну! Чего ты, Вася, ну… - гладила и похлопывала его по спине. Потом вернулась, села, руки положила перед собой на передник. - Дед-то наш, стареет. Пить совсем не может. Мужики молодые пьют, и он за ними… Матка Боска Ченстоховска! Грибы! Снова отодвинула с них лопухи. - Два ведра ведь притащил, как обещал. А вдруг это и не грузди вовсе? Пойду Валентину, соседку, позову, может, знает. Дед проспится, расстроится. Если что не так, скажу утром, что засолила. А пока он на работе, сходим, Илья, на базар с тобой, нормальных купим да засолим. Груздей ему захотелось, а мне морока, етить тя…

Услышал историю про женщину, которой взрослый сын нанял домработницу. Но она всегда перед ее приходом сама делала уборку. Чтобы не было неудобно. Перед домработницей. Да я и сам такой. 30 лет у меня была домработница и няня. И когда я в середине 90-х нанял первую домработницу, то с великим стыдом и всячески извинялся перед ней, что в квартире неубрано. А еще в 1994 году я заработал на крутой для тех времен автомобиль "восьмерка" с длинным крылом вишневого цветаю Езжу на ней. И вдруг одним прекрасным утром она у меня не завелась. А тогда только появилась скорая служба для автомобилистов "СПАС" называлась. И я вызвал оттуда мастера. Приехал интеллигентный человек, явно бывший советский инженер, рукастый, в очках. Он полез под капот, чего-то там покрутил и, машина завелась. И я стал перед ним извиняться, прямо извиняться, что вот я ничегошньки не понимаю в автомобилях. А извинялся, потому что поколения советских водителей жили по выходным в своих гаражах, чего-то там смазывали, подкручивали, подтягивали. И все в своих автомобилях понимали. А я ничего не понимал. Чистый гуманитарий. И вот я вызвал его, нанял его практически, плачу ему деньги, и извиняюсь. Мне неудобно. А он такой у меня спрашивает, поправив очки на носу: - Вы, простите, чем занимаетесь? Чем на эту новенькую машину заработали, если не секрет? Спросил он свободно, потому что вид у меня был все д таки не бандитский. Тоже в некотором роде интеллигентный. А я в те времена возил фрукты и овощи по магазинам, продавал им. И я говорю: - Я фруктами торгую. Он мне и говорит: - А я, знаете, ровным счетом ничего не понимаю в торговле фруктами и нисколько по этому поводу не переживаю. Поэтому давайте будем каждый заниматься своим делом. Вы фруктами торговать, а я автомобили чинить. И будет нам всем хорошо. И не будем переживать. Но все равно. Еще году в 1997 обсуждали мы с моей прекрасной подругой, а она как раз наняла впервые себе домработницу, как это неудобно. Она полы там моет или рубашки гладит. А ты сидишь, телевизор смотришь или книжку читаешь. Внизу картина «Трутни», второе название "Тунеядки", Раиса Зенькова, 1949

Из случайно подслушанного разговора: - Ты подумай, может ли в наше время нормальный человек допустить, чтобы к нему обращались "владыко"? - Ну и что? Штирлицу вообще говорили "Хайль Гитлер!"

Я одному батюшке жертвовал...а потом он стал за войну, и я понял что меня обманули. Я не люблю когда меня обманывают. И я попросил этого батюшку вернуть мне все деньги что я ему жертвовал. Он конечно отказался, сказал что такой практики не существует, что я жертвовал не ему а Христу. Я и знал что он откажется, но все равно попросил вернуть деньги. Потому что считаю что эти деньги он украл у Христа.

Я причащаюсь тут в Париже часто у греков, точнее это разнонациональный приход в греческом соборе Вселенского патриархата, там люди из разных стран, в основном, с востока, которые не русские и не греки и молятся по-французски. Один из священников просит "Отче наш" читать всех, кто может, на своих родных языках. Языков 10 кроме французского набирается, даже вьетнамский. Я там единственный русский, недавно читал по церковно-славянски. Литургия у них Константинопольская, не как у русских - иерусалимская. Из очевидного - Малый и Великий входы совершают через весь храм. Так вот. Ни о какой исповеди перед причастием речи нет вообще. Ни о каком правиле, читал - не читал. Люди просто идут к чаше. И не выборочно, а все. Потому что все пришли туда не Ваньку валять, а с живым Христом встретиться. Причем видно, что традиции поведения перед чашей у всех разные. Кто-то крестится. Кто-то делает земные поклоны. Кто-то поясные и касается рукой земли. Многие вообще ничего не делают. Я решил, буду собой, буду русским. Поэтому я руки крестом на груди. Пока в очереди стою, читаю про себя молитву Златоуста. Перед чашей ромко имя называю. - Илья. А они там перед чашей вообще имен не произносят. Я по привычке говорю перед чашей "Илья", священники некоторые пугаются, перспрашивают, думают, у меня к ним вопрос какой-то. Тем более "Илья" на французском это как английское "There is". Вот я батюшке свое "Илья", а он оглядывается, не понимает, про что я. Дары дают в лжице обильно. Но ни запивки, ни антидора или просфорки сразу после причастия не предусмотрено. Поэтому я беру с собой бутылочку с водой, сам запиваю. А антидор раздают уже в конце службы, вместо целования креста. А для меня очевидная привлекательность этого богослужения, что служат они воскресную литургию в субботу вечером, в 18 часов. Помните. я писал про вечернюю литургию. А для меня с моим ночным образом жизни часто до 4-5 часов утра, совершенно мучительно подниматься утром на воскресную литургию. Сижу там, мало что соображаю, и чувствую себя отвратительно. И вдруг такой подарок. А имя здесь свое не надо называть. Имя твое Бог и так знает.

Старшенький мой, помню, как-то причащался, когда был маленький. Подходит к чаше, а отец настоятель, не разобрав из-за многолюдства, спрашивает его: - Ну, как твое полное имя? Митька хлопает на него глазами и прорекает: - Ильич.

"БЕЛЫЕ НОЧИ" Когда я учился в конце 80-х на журфаке, было это там же, где и сейчас, на 1-й линии Васильевского острова, то на другую сторону 1-й линии, за Большой проспект, в сторону Румянцевского садика, мы ходили пить кофе. Там была так себе забегаловка - квадратные столики, железные стулья. Но в середине заведения была особая стойка. К стойке этой стояла особая очередь, замечу, дело было обычно днем, где-нибудь в двенадцать, в час... Стойка эта была - распивочная. И в очереди той стояли, как правило, седоволосые мужчины, в серых драповых пальто с каракулевыми воротниками и в каракулевых же шапках и зимних кепках с козырьками. Заказы их не были разнообразны и состояли, как правило, из трех названий. - Любушка, мне "Северное сияние", как обычно. И она наливала ему в граненый стакан 50 водки и 150 шампанского. - А мне, Любочка, как обычно, "Белые ночи". И она наливала ему 50 водки и 150 белого сухого вина. - А мне, ну ты знаешь, Любонька, "Бурого мишку". - С армянским или с грузинским? - спрашивала она. Он поворачивался к товарищам, и они хихикали в свои каракулевые воротники. И носы у них, когда они хихикали, были крупные сизоватые и пористые какие-то. И особенно ясно было видно, что из носов торчат плохо выстриженные седые волосы над выбритой мясистой верхней губой. - Армянского, Любонька, как всегда армянского. И она наливала ему в граненый стакан 50 коньяку и 150 шампанского. И они уходили в сторонку за высокий круглый столик и там жили своей особой, неясной нам, старикашьей жизнью со своими смешочками, ухмылочками, подмигиванием. Со своими, "Ну что примем?", "Возьмем на грудь!", "Накатим!" и чудесным "Ой, пошло-пошло..." Мы сидели, пили кофе, каждый - свой "маленький двойной", судили то о Босхе, то о Сартре. И думали, каждый про себя, что вот и мы будем вот так, когда-нибудь, в каракулевых воротниках, за отдельным столиком... И не знали, я-то уж точно не знал, что пройдет тридцать лет и не будет у меня ни драпового пальто, ни каракулевого воротника, ни кепки меховой с козырьком, и что не с кем мне будет даже сходить, абы выпить тех "Белых ночей" из граненого стакана, да и рецепт, думаю, утрачен. Была в них, знаете, такая добротность что ли, которой я ни в себе, ни вокруг себя не наблюдаю, такая порода что ли. Мы - нет. Мы - не такие. Слабаки. И все это, я думаю, от Сартра с Босхом пошло. Наверняка.

Доктор спрашивает, принес ли я результаты анализов и вдруг вспоминаю старый добрый анекдот. - Рабинович, вот смотрите, Вы еврей, из семьи лавочника, родственники заграницей у Вас есть, были в оккупации, судимость. А что-то есть у Вас положительное? - Как же, как же. Вот, пожалуйста, реакция Вассермана. * Реакция Вассермана - это старый добрый анализ на сифилис.

КОГДА НЕ ЗНАЕШЬ, СОВЕТОВАТЬ ЛИ ЧЕЛОВЕКУ ИДТИ В ЦЕРКОВЬ Я тут беседовал с человеком, и он спросил меня, как надо звать людей в Церковь. Ну я как-то что-то ему сказал. А потом сел, взял себя за голову и думаю: - А куда звать-то? К кому? Ну да, вы скажете: - Ко Христу. Но мы-то же знаем, что это только на бумаге в буковках все так звучит. А к кому конкретно он попадет, в какие руки, что за проповедь он там услышит? Что он найдет там? Ну хорошо, я сам в нескольких городах в России знаю нескольких человек, нескольких священников, к которым можно пойти. Они тебе не про Великую Россию и священный долг, не про традиционные ценности и святую Русь, а про Христа будут говорить. А так-то вообще... Куда идти? Нет, я не сомневаюсь, что верующих богобоязненных батюшек в стране много больше, чем эти, знакомые мне. Время такое. Состояние умов в нашей бедной Русской Церкви такое, что нельзя просто сказать человеку: - Пойдите, найдите храм, найдите батюшку, посоветуйтесь с ним... Не вообще, и не любой храм, и не любой батюшка. Это напоминает наше здравоохранение, когда врача ищешь по знакомству. Потому что есть врачи и врачи. Есть батюшки и батюшки. Хорошо, если человек разберется и, допустим, сбежит. В лучшем случае поймет, что проблема этого батюшки личного рода. Пойдет другого искать. Другой храм. А скорее всего, вообще сбежит и всем расскажет, что тут у нас в Церкви в умах и научениях происходит. Что, в принципе. не для кого и не новость. А если вдруг поверит, что это и есть истинное христианство? Да еще и проникнется? Да еще и присягнет? Невозможно сказать: - Вы просто начните ходить в храм. Войдите в Ограду Церковную, было у одного нашего преподавателя богословия такое выражение: - Человеку нужно с доверием войти в Ограду Церковную. И дальше он встретит Христа, и Христос вместе с Церковью поведут его за Собой. Да я и сам так проповедовал столько лет. Поэтому и на вопрос ответил как-то так. А теперь сижу и думаю: - Ого, Ограда Церковная... Сиди-ка ты, мил человек, пока дома. Потому что разобраться надо, с добрыми людьми посоветоваться, справки навести. Найдем. конечно. найдем тебе и батюшку и приход. А пока погоди. Погоди пока.

Вы можете пожертвовать мне на жизнь, если вам все еще кажется, что я делаю что-нибудь стоящее? +79216459607 dd.invest@yahoo.com