Забежинский Илья Аронович

ЗОЛОТАЯ СВАДЬБА Бабушка прожила с ним 50 лет. На золотую свадьбу в Омск мама моя, тогда бизнесвумен, старшая дочь, привезла большой плоский телевизор из Питера. Собрались дети, внуки, соседи по дому. Гости кричали "Горько!", дед вставал, чмокал ее в щечку, говорил: - Мы теперь вот так. Наше дело стариковское. Через два дня дочь улетела в Питер, а на третий она собрала вещи и ушла от него. К подружке, Эмилии, зашла напротив, сказала: - Милечка! Сил моих больше нет. Я его 50 лет терпела, неужто и дальше терпеть? Он же все соки мои вытянул. Он же как пил-то, когда молодой был? А как гулял? А житья мне не давал. Не могу больше, пойду. И ушла. Скиталась по детям, по знакомым, угла своего не имела. Всем было не до нее, все пытались ее вернуть. Она говорила: - Только-только жизнь моя началась. В книжках читала "счастье-счастье".Вот у меня теперь и - счастье. Дед подлавливал ее, где мог: - Что ж ты, Зоя! Сколько прожили... Стыд-позор на старости лет. Вернулась бы что ли. Ты ж не бездомная. Всегда мирная, зыркала на него глазами: - Сам себя обстирывай, а я тебе не раба и не служанка больше. Лучше бездомной, но за то на свободе. А через полгода умерла. Вернулась, когда его не было дома, упала и умерла. Дед плакал. На похоронах подходил к каждому, жаловался: - За что же она так со мной? Жили-жили. Детей вырастили. Внуков вырастили. Бросила. Ушла от меня. Разве хорошо? Когда ехали с кладбища, подсел ко мне в автобусе. Помолчал, потом сказал: - Она симпатичная была, Зоя. Очень симпатичная. Только вот, - помялся, - носик был у нее... не того... Я посмотрел удивленно. - Не того, понимаешь... Носик у нее был уточкой. Мне это 50 лет покоя не давало. Хорошая женщина была, добрая, симпатичная, я любил ее. А носик уточкой. Понимаешь, Илья? П

Какой еще человеческий вид деятельности предполагает, что нужно изо дня в день, из года в год, повторять одни и те же заученные тексты, ходить по помещению в одном и том же порядке, входить, выходить, переходить, следить куда можно ходить, куда нельзя, спиной или лицом куда можно стоять, а куда нельзя, когда можно сидеть, а когда стоять, петь одни и те же песнопения, открывать и закрывать двери между помещениями всегда в одном и том же месте одних и тех же текстов, среди бела дня зажигать и выносить свечу, заносить и гасить свечу, движением рук изображать невидимый крест, совершать разные манипуляции с металлической баночкой на цепочке, в которой тлеет уголь и ароматические кусочки смолы, иногда брать большую кисточку, макать ее в воду и обрызгивать этой кисточкой водой других людей. Макать маленькую кисточку в масло и всегда в середине определенных текстов и действий мазать лбы людей этим маслом и и этой кисточкой. Причем твой профессионализм будет определяться не тем, насколько удачно или неудачно ты вносишь какие-то творческие изменения в эти все процессы, наоборот, чем неукоснительнее и строже ты во всех этих движениях и текстах соблюдаешь один и тот же порядок, не сбиваешься, не путаешься, ничего не меняешь, тем тебя больше хвалят и поощряют. Ну вы понимаете, о чем я.

В публичном доме резко упала выручка. Собрали совещание. Один предлагает передвинуть кровати, другой - поменять ковры. Не помогает. Позвали Рабиновича. Он посмотрел, посмотрел и говорит: - А может быть, девочек поменять?

Помогите, пожалуйста. +79216459607 dd.invest@yahoo.com

МИР НАОБОРОТ Помню, Ваньке было лет пять, и он стал меня спрашивать, почему я в лифт вхожу первым, а также, из лифта почему его первым выпускаю. - Видишь ли, Ваня, - отвечал я, - Во-первых, потому что такие правила. А во-вторых, правила такие, потому что если двери вдруг случайно закроются, то безопасней будет, если ты окажешься один, без меня, на лестничной площадке, где вокруг будут люди, а не запертым в одиночку в лифте. Ваня посмотрел на меня с сомнением и сказал: - Ты что, папа, и правда считаешь, что мне одному среди людей безопаснее, чем запертому от них в лифте?

МИФ - Православные христиане не могут пойти войной на другой православный народ. Это все от незнания истории. Вся история балканского христианства - войны одних православных с другими православными. От войны православных болгар с православными ромеями (Византией), что помогло потом ослабенной Византии вчистую проиграть тюркам. И до бесконечных войн между собой православных Румынии, Сербии, Болгарии, Греции, нынешней Северной Македонии и пр. Нормально воюют православные с православными, вполне.

ПОМИНКИ Приятель рассказывает. Сидели мы на поминках. Только из крематория приехали. Напротив нас пара сидит: он и она. Вообще незнакомые нам люди. И он то водку себе, то коньяк, а то вино. И снова: то коньяк, то вино, а то водку. А потом вдруг к моей жене оборачивается и говорит: - А Вы знаете, что он без вас просто пропал бы? И на меня показывает. - Чего это? – спрашиваю я. - Вы его не слушайте, - говорит он моей жене, - он Вам правду не скажет. Я у них часто бывал на Композиторов в 70-е, если бы не Вы, он бы давно уже на себя руки наложил. Я говорю; - Когда это я жил на Композиторов? Никогда не жил. А он снова водку, вино и коньяк, и снова наоборот. И говорит: - Да как же не жил? Я ж к тебе с бабушкой приходил, с бабушкой Клавдией. Она салфетки еще белые вязала и вам приносила. И твоя мама Серафима Сергеевна, салфетку возьмет, на столик положит, на нее пирог протертый с вареньем поставит… Не помнишь? И нам с бабушкой шепотом каждый раз рассказывала, что Женька-то пропадает, того и гляди руки на себя наложит. Я говорю: - Женька – это кто? Он такой снова водки и говорит: - Ну, ты и допился, уже не помнишь, как зовут тебя. Я жене показываю на него и его женщину и говорю: - Они аферисты, щас мы встанем и уйдем отсюда. А он: - То есть ты жене не рассказывал, как мы пришли, а Серафима Сергеевна, мама твоя, орет на лестнице, а мы забежали и помогали тебя из петли вытаскивать? Потом вытащили и чай с протертым пирогом пили. Моя жена и говорит: - Его маму, между прочим, зовут Олимпиада Ивановна. Я тогда встал. Взял длинное блюдо, в котором селедка под шубой лежала, и опрокинул ему на голову – так, чтобы ему еще и блюдом по макушке. С оттяжкой. А потом повернулся и сказал родственникам усопшего: - Простите, я не мог поступить иначе. И думаю, покойный, - я взглянул при этом на портрет с черной полоской рядом с рюмкой и кусочком хлеба на ней, - думаю, покойный меня бы поддержал. Потому что если вы нас зовете и других приличных людей на поминки, то зачем вы таких несусветных мудаков тоже приглашаете? Потом посмотрел на него, как он шубу и кусочки селедки с головы стряхивает, взял свою под локоть и ушел оттуда, чтобы дальше не обострять.

В 1917 году в Русской Церкви был опыт избрания епископов, и был он неплохим. Так, например, Московским митрополитом стал именно в результате выборов Тихон Белавин, будущий патриарх-исповедник. Таким же образом приобрели свои кафедры исповедники и новомученики Вениамин (Казанский) Петроградский, Агафангел (Преображенский) Ярославский и Кирилл (Смирнов) Казанский. Киевским митрополитом стал Антоний Храповицкий, который потом создал и возглавил Русскую Церковь в изгнании. А вот, например, такая спорная в истории нашей Церкви фигура, как митрополит Сергий Страгородский не был с первого раза избран ни на какую кафедру, и только спустя некоторое время смог стать Владимирским владыкой. Впрочем тоже были издержки. Св. Серафима Чичагова сколько раз прокатывали на этих выборах? А св. Макария Невского как некрасиво ушли? А избрание св. Кирилла Смирнова на Нижегородскую кафедру патриарх не утвердил, и через год назначил его в Казань? То есть, вроде, неплохо бы, чтобы епископы все же как-то зависели от своей паствы. Потому что сейчас они зависят от своей личной лояльности единственному человеку на свете – Патриарху. Но и паства тотже неидеальна. Такая же история с настоятелями. Понятно, что большинство наших настоятелей служат за страх Божий, но и тоже неплохо бы, чтобы они имели дополнительную острастку в лице народа Божия. Конечно, почва для популизма. И все же- хоть какие-то рычаги и механизмы от настоятельского самодурства. Опять же такое избрание, оно всегда утверждается правящим епископом – дополнительный контроль. Есть еще одна форма организации приходской жизни в православной Церкви. Например, в Америке. Там во многих приходах существует жесткое членство. Не в том смысле жесткое, что новых членов не принимают, а в том, что каждый член общины несет посильную финансовую и организационную ответственность за жизнь прихода. Там община решает, строить или не строить, ремонтировать или не ремонтировать, община платит священникам и причту зарплаты, община коллективно устраивает мероприятия, праздники, благотворительные акции, община, если священник с ней не поладил, просит у епископа другого священника. Священник вообще не касается финансовых и организационных вопросов. Однажды мне позвонили из Америки, из Висконсина, и приятный мужской голос с очаровательным одесским акцентом, расхвалив мои статьи и рассказы, сказал, что они хотели бы пригласить меня приехать к ним на приход с лекциями. Я был, конечно, польщен. Но осторожно переспросил, не стоит ли мне переговорить лучше на эту тему с их священником, на что голос мне ответил, что у них это не принято. Они посоветуются, конечно, со своим священником, но он решающего голоса не имеет. Все решает община, а священник просто служит. А они ему за это зарплату платят. Вот такая интересная система, которая, похоже, работает. Но вот знаю одного настоятеля, которого паства изгнала, потому что он был за прививки от ковида, а паства в большинстве против. Еще одного изгнали за то, что пытался на русском служить, ну а если не служить, так хотя бы Апостол с Евангелием читать по-русски. Хорошо только в Царствии Божьем.

Илья Аронович Забежинский Поддержите автора

ЗАЕЗЖИЙ ПИАНИСТ Заезжий пианист отыграл концерт и на бис исполняет еще два небольших произведения. Ведущая их не объявляет. После первого, сидящий передо мной благообразный интеллигентный дедушка наклоняется к свое случайной молодой интеллигентного вида соседке: - Простите, Вы не знаете, чья это была элегия? Жанр я достаточно просто определил, а вот автора... - Это Лист, - уверенно отвечает она, - элегия Листа. - Да, действительно Лист. Как же я мог не узнать? - дедушка медленно и благодарно наклоняет голову и возвращает своей спине вертикальное положение. Пианиста вызывают еще и еще, он играет второе произведение на бис. - А вот это я почти угадал, - снова наклоняется к молодой женщине тот же дедушка, - Это безусловно Шопен. А вот что за произведение? - Это ноктюрн Шопена, - отвечает она все так же уверенно, - Пятый ноктюрн. - Ах, да-да. Как же я не узнал, - расстраивается дедушка, - Пятый ноктюрн. А я сижу и думаю: - Вот ведь люди... Они все знают. Они отличают ноктюрны от элегий и шопенов от листов. А я всю жизнь хожу-хожу-хожу, слушаю-слушаю-слушаю. Ничего не знаю и ничего не отличаю. Вот и сейчас, мне показалось, что это была музыка двадцатого века... Но что я в этом понимаю? Пианист встает, кланяется. К нему подходит ведущая, о чем-то с ним переговаривается. Поднимает голову и, продираясь через аплодисменты, объявляет: - Только что наш гость исполнил для нас этюд Рахманинова и прелюдию Скрябина.

Возлюбленный мой читатель, очень тяжело мне без твоей помощи. Унываю... +79216459607 dd.invest@yahoo.com

И яичницу и картошку и все-все-все жарили у нас на сливочном масле, постное было неочищенное и с осадком. Я помню вкус яичницы на сливочном масле. О, моя диета! И еще вспоминаю детские деликатесы. Если ничего вкусненького дома нет и мама ничегоне испекла. Булку с маслом посыпать сахаром. И угощение еще более высокого класса - на булку с маслом нарезать шоколадную конфету - это уже было настоящее пирожное. Или на ту же булку с маслом - положить и размазать ложечку варенья. Но варенье, банку варенья, которая стоит в буфете, ты не можешь брать без маминого разрешения. И все же мы как-то выросли. Со всеми этими "можно " и "нельзя". И ничего такие получились. И как-то даже состоялись. А дети наши выросли уже вообще без всех этих "можно " и "нельзя". И тоже получились замечательные. Чем больше живу, тем больше сомневаюсь в важности хоть какого-то воспитания. Кажется, только опыт и пример. Только твой личный пережитый опыт и пример жизни твоих родителей - вот что воспитывает. Их отношение к тебе. Их отношение к другим. Их отношение друг к другу. Любовь, в конце концов - это воспитывает. А все остальное - так, слова.

Вообще ребенок должен был есть, что ему положили. Никто никогда не спрашивал: - Что ты будешь? Или, например: - А ты суп будешь? Или: - А что ты будешь, кашу или яичницу? Никто никого никогда не спрашивал. Что положили, то и ешь. Причем до конца. Историю про "Общество чистых тарелок" все, думаю, читали. Или вот это прекрасное из жизни моих уже детей: - А ты какие, Митенька, наденешь сегодня в садик шорты? Синие или оранжевые? Я свирепел враз: - Да какие дадут, пускай такие и надевает! Ну так и было, что дали, в том и пошел. В моем детстве. Я не говорю, в хорошем или в плохом, в моем. Нельзя было ничего брать без спроса, особенно угощения и сладости, или сласти, не знаю, как правильно. В вазочке лежат конфеты. Ты не можешь просто подойти и взять конфету. Или лежат мандарины. Ты не можешь просто подойти и взять мандарин. Ты должен спросить взрослого. Просто так нельзя. Это дома. В гостях что-то взять нельзя категорически. Нужно спросить у мамы сначала, можно ли тебе спросить у хозяев, удобно ли тебе спросить у хозяев, можно ли тебе взять конфету из вазочки. А в моем случае нельзя было и этого. У нас считалось, что любая такая просьба означала "попрошайничать". А попрошайничать плохо, потому что мама сама знает, что тебе нужно. И если тебе нужна будет конфета, она сама тебе предложит. А попрошайничать - ужасно. Если тебя кто-то чем-то угощает, тебе нужно посмотреть на маму и взглядом спросить у нее, можно ли тебе брать угощение. Иначе это неприлично и нескромно. А надо обязательно быть скромным. Если мамы рядом нет, надо сказать: - Спасибо, я не хочу. Даже если хочешь или даже если очень хочешь: - Спасибо, я не хочу. Нельзя перебивать взрослых. Нельзя влезать со своими репликами во взрослые разговоры. Если хочешь что-то сказать, дослушай, пока взрослый закончит говорить, тогда спроси разрешения сказать или задать вопрос. Категорически невозможно делать взрослым замечание. Нельзя говорить "дяденька" и "тетенька". Нужно говорить "мужчина" и "женщина". Нельзя говорить хочу "писать" или "какать". Нужно говорить "можно мне в уборную по маленькому или по большому". Одну мою ровесницу ее бабушка долго учила: - Светочка. если ты захочешь какать, а у нас будут гости, то ты должна сказать "Бабушка, я хочу сливу. Когда пришли гости, Светочка вошла в комнату и, увидев на столе вазу с фруктами, сказала: - Бабушка, я хочу сливу. И какать. Нельзя громко смеяться. Нельзя жестикулировать. Если сидишь не за столом, то руки положи на колени. И пусть они там и лежат. Нельзя о присутствующих говорить при них в третьем лице. Нельзя показывать пальцем. Этот запрет был настолько строгим и столько раз я получал от мамы по вытянутому вперед указательному пальцу, что потом много лет я на все показывал только средним пальцем. Ну да, ногти грызть нельзя, но я грыз, как только мама ни боролась с этой привычкой. Мазала мне руки горчицей, выстригала их до мяса. Била меня на даче по рукам крапивой. Ничего не помогало. И все прошло само в начале 8 класса, когда я влюбился и стал работать над своим имиджем. И с тех пор не грызу. В школе здороваться нужно было с каждым взрослым, который проходит мимо тебя по коридору. Знаешь ты его или не знаешь. Просто наклонить голову. Взрослым всегда только "Вы". Мои братья и родной и двоюродные по папе старше меня все на 25-30 лет, я им "выкал". Даже своему родному брату Боре. Я говорил "Вы" своим омским бабушке с дедом. Им это ужасно нравилось. Все остальные их внуки им "тыкали", я самый старший - "выкал" до самой их смерти. Выкал я и всем маминым омским и деревенским братьям. Для них это было в диковинку. Помню, дядя Коля, когда я ему что-то объяснял на "Вы", крутил вокруг себя головой, не понимая, кого я еще кроме него имею в виду. Немножечко про еду. Бутерброды были у нас с маслом. Под колбасу и под сыр мазали сливочное масло. Я честно, не помню, когда я последний раз мазал маслом булку или хлеб. Может, лет тридцать назад.

О ПОЛЬЗЕ ХОРОШЕГО ВОСПИТАНИЯ А кто-нибудь еще пьет чай из блюдца? Я в детстве пил из блюдца, это было нормально. Удобно, наливаешь, блюдце широкое, чай быстро остывает. Наверное, до армии пил из блюдца, или раньше перестал. Однажды мы с мамой увидели в музее художника Бродского на площади Искусств акварель Кустодиева "Извозчики". Там извозчики пили чай из блюдца, и мама с тех пор хихикала надо мной, что я пью чай "а-ля извозчик". После армии точно уже, кажется, не пил из блюдца ни разу. Дети мои вообще ни разу не пили. Уже появилась возможность покупать воду питьевую, и их мама уже просто разбавляла им чай холодной водой. Да, у Митьки с Ванькой уже нету опыта чая из блюдца, совсем нету. Если была кружка без блюдца, мама говорила мне, пей из ложечки. И дуй. Дуй на горячее, так быстрее остынет. И, главное, не хлюпай. А горячим чаем как можно не хлюпать? Втягиваешь его хоть из чашки, хоть из блюдца, хоть из ложечки - все равно хлюпаешь. Мама моя приехала в Ленинград в 1966 году из провинции, из Омска. И папина питерская родня с нормальным петербургским снобизмом смотрела на нее, как она говорит, как ведет себя. И мама во мне воспитывала какой-то свой взгляд на поведение ленинградского ребенка. Вот, хлюпать нельзя, это я сказал. Были еще правила, чего нельзя делать за столом. Нельзя класть или ставить локти на стол. Это все я вам рассказываю, наверняка, знакомые вам правила, но у нас это были какие-то очень строгие правила. Мама очень внимательно следила, чтобы я их выполнял. И так локти нельзя на стол. Нельзя потягиваться за столом и зевать. Нельзя разговаривать, когда жуешь. Нельзя помогать накладывать еду в ложку пальцем - только хлебом. Конечно, нельзя есть без хлеба. Будешь есть без хлеба не наешься. Откусывать хлеб от куска - плохо. Надо отламывать от него кусочки и отправлять их в рот. Тарелку нельзя облизывать. Только хлебушком или булкой. А лучше даже отломить кусочек хлеба и повозить его по дну тарелки вилкой. Нельзя пить суп через край тарелки, когда тебе уже надоело добирать остатки бульона ложкой. Мама строго за этим следила. Однажды к нам пришла мамина приятельница, тетя Катя, которая у нас считалась мерилом хорошего поведения и вообще интеллигентности. И мы ели суп. Я терпеливо заливал в рот бульон ложкой, ложка за ложкой. И вдруг тетя Катя, та самая, рафинированная интеллигентка, берет руками тарелку, поднимает ее и говорит мне: - А теперь, Илюша, я покажу тебе, как не надо делать никогда. И допивает остатки бульона через край. Для меня был шок. Границы дозволенного сдвигались. Да, кстати, суп в рот надо было закладывать острым концом ложки, а не пить его оттуда с краю, иначе получалось хлюпанье. Нельзя шкрябать чайной ложкой по дну чашки, когда размешиваешь сахар. Нельзя есть пирожное без ложечки, только ложечкой. Нельзя облизывать пальцы. Нельзя чавкать. Сидеть за столом надо было прямо, не сутулиться, не разваливаться, сидеть на краешке стула. Примерно на одной трети стула - не глубже, спина прямая. Руки, опираются запястьями о край стола, и возле тарелки лежат только кисти. Через весь стол тянуться нельзя. Надо попросить передать тебе, если что-то нужно. Говорить надо всегда "пожалуйста" и "будьте добры". Нельзя хлюпать носом и втягивать в себя сопли. Нельзя говорить слово "сопли", оно неприличное. Нужно говорить "насморк". В конце еды нужно обязательно сказать "спасибо". На "спасибо", сказанное после еды, надо отвечать "на здоровье", никакое не "пожалуйста". Я и сейчас, даже если еду едим готовую, я после еды не встану из-за стола, не сказав "спасибо". Ну и дети должны обязательно после еды спросить: - Можно выйти из-за стола? То есть обычно одной фразой: - Спасибо. Можно выйти из-за стола? Еще в конце 90-х с Митькой я пытался внедрять это правило. То есть мне было непонятно, как ребенок может покинуть обеденный стол, не спросив разрешения. Ничего уже у меня не вышло.

Как объяснить людям за границей, что тебя зовут Илья. И что фамилия твоя - Забежинский. В некоторых шрифтах заглавное I (ай) и маленькое l (эл), вот как здесь, пишутся одинаково. Поэтому я вынужден писать свое имя с маленькой буквы, а еще как в паспорте не через y, как писал всю жизнь, а через i. Вот так: ilia. С фамилией проблема всегда у немцев. Мою Zabezhinskii они читают как Цабежинский. Ну и французы не подкачали, я здесь ЗабеЗинский. Вот я думаю, что если удастся надолго задержаться во Франции, то надо бы как-то менять сочетание zh на j, становиться Zabejinskii. Мне не нравится быть Забезинским. А еще я вынужден писать вначале Mr., иначе адресат гадает, кто этот ilia, мальчик или девочка. В Болгарии? кстати, было по другому. Там мягкий знак не употребляется, как разделительный. Поэтому там я был не Илья, а Иля. А перед причастием - ИлИя.

Два года назад мы прилетели из Грузии во Францию. И вот уже два года здесь живем. Первый же человек, которому я про это сегодня сказал, спросил меня: - Жалеешь? Я ответил ему старым экзистенциальным анекдотом. Мужик долго не женился и вот сбылось. Свадьба, медовый месяц, возвращается на работу. Его обступили коллеги, друзья. - Ну как? - Ну что, пить нельзя, курить нельзя, вещи разбрасывать нельзя, на рыбалку, на футбол, в гараж - нельзя. - Жалеешь? - Жалеть тоже нельзя. На фото я в Шарль де Голле с кривым глазом возле первой встреченной надписи ""Париж" (прямо накануне вылета мне делали в Тбилиси операцию, вскрывали веко).

БОГОСЛОВСКИЙ СПОР Я гулял в одиночестве по парку. Навстречу мне шли мужчина и женщина. Оба высокие, стройные, может быть, моего возраста. Они как-то, знаете, несли себя. Было в них достоинство. На нее я внимания особо не обратил, а он был в черном распахнутом пальто, черный тонкий свитер под горлышко, смуглый. По лицу, по форме носа, а позже по выговору. думаю, он был армянин. Вот они как шли, он в том же темпе отделился от своей спутницы, она проследовала дальше одна, а он подошел прямо ко мне, не выбирая себе собеседника, как будто он все это время шел именно ко мне. - Простите, - акцент его был мягкий и приятный, - Вы не знаете кто посадил здесь все эти деревья? - Вы имеете в виду, кто основал здесь этот парк? - вечно готовая к действию скрученная пружина старого петербургского экскурсовода приготовилась дать вопрошающему подробный исторический ответ. - Ну да, и этот парк и вообще... Вот эти все деревья, небо, вот тот пруд... - внезапно ниоткуда у него в руке оказалась карманного формата книжка в дерматиновой обложке с тонкими папиросными страницами, и он стал читать мне про то, что Иегова сотворил мир, - Как Вы к этому относитесь? - спросил он, - Не хотите про это поговорить? - Ну я-то отношусь к этому хорошо, - ответил я, - тем более, что я сам преподаватель православного богословия, имею два диплома теолога и даже пишу статьи на богословские темы. Он смутился. - Но, может быть, Вы бы все равно хотели бы об этом поговорить? - А Вы, простите, к какой конфессии себя причисляете? Очевидно, Свидетели Иеговы? Он еще больше смутился и перешел на шепот: - Да, мы - Свидетели.... Во всяком случае, раньше мы так назывались, а теперь... - Я Вам сочувствую, - сказал я, - Не стоило вас запрещать. - Вы - против? - удивился он, - Вы же православный. - Слушайте, кажется, любой здравомыслящий верующий человек будет против. Сейчас власть такая, что запретила вас, а потом придет такая, что запретит нас. Он улыбался немного растерянной улыбкой. Но что-то внутри его продолжало работать, какая-то заранее поставленная, но не осуществленная задача. - А, может быть, мы с Вами все-таки поговорим об Иегове? Вот там, на скамейке? - Послушайте, - сказал я, - вот посмотрите только, как мы хорошо сейчас с Вами пообщались. Посмотрите, какие деревья зеленые. Посмотрите, какое яркое майское небо. Вы хотите убедить меня, что Бог создал этот мир? Так я это знаю. Хотите объяснить мне, что ваше учение об этом факте более верное, чем наше? Устроить богословский спор? Зачем? Практически ни один богословский спор в истории не заканчивался мирно. Результатом богословских споров всегда были религиозные конфликты, войны, гонения и казни несогласных. Вас вот запретили ведь тоже в результате богословского спора. Разве не так? Давайте будем просто радоваться и благодарить Бога. - Вы так думаете? - спросил он. - Я в этом уверен, - ответил я. Он сделал полшага назад, слегка поклонился и пошел дальше, пронося мимо меня свой смуглый орлиный кавказский профиль в черном распахнутом пальто и тонком черном свитере под горлышко. Я посмотрел на часы. Мне давно уже нужно было поворачивать назад, к дому, где меня через двадцать минут ждал вечерний долгожданный прием пищи, в соответствии с выбранной мною диетой для похудения.

БОГОСЛОВСКИЙ СПОР Я гулял в одиночестве по парку. Навстречу мне шли мужчина и женщина. Оба высокие, стройные, может быть, моего возраста. Они как-то, знаете, несли себя. Было в них достоинство. На нее я внимания особо не обратил, а он был в черном распахнутом пальто, черный тонкий свитер под горлышко, смуглый. По лицу, по форме носа, а позже по выговору. думаю, он был армянин. Вот они как шли, он в том же темпе отделился от своей спутницы, она проследовала дальше одна, а он подошел прямо ко мне, не выбирая себе собеседника, как будто он все это время шел именно ко мне. - Простите, - акцент его был мягкий и приятный, - Вы не знаете кто посадил здесь все эти деревья? - Вы имеете в виду, кто основал здесь этот парк? - вечно готовая к действию скрученная пружина старого петербургского экскурсовода приготовилась дать вопрошающему подробный исторический ответ. - Ну да, и этот парк и вообще... Вот эти все деревья, небо, вот тот пруд... - внезапно ниоткуда у него в руке оказалась карманного формата книжка в дерматиновой обложке с тонкими папиросными страницами, и он стал читать мне про то, что Иегова сотворил мир, - Как Вы к этому относитесь? - спросил он, - Не хотите про это поговорить? - Ну я-то отношусь к этому хорошо, - ответил я, - тем более, что я сам преподаватель православного богословия, имею два диплома теолога и даже пишу статьи на богословские темы. Он смутился. - Но, может быть, Вы бы все равно хотели бы об этом поговорить? - А Вы, простите, к какой конфессии себя причисляете? Очевидно, Свидетели Иеговы? Он еще больше смутился и перешел на шепот: - Да, мы - Свидетели.... Во всяком случае, раньше мы так назывались, а теперь... - Я Вам сочувствую, - сказал я, - Не стоило вас запрещать. - Вы - против? - удивился он, - Вы же православный. - Слушайте, кажется, любой здравомыслящий верующий человек будет против. Сейчас власть такая, что запретила вас, а потом придет такая, что запретит нас. Он улыбался немного растерянной улыбкой. Но что-то внутри его продолжало работать, какая-то заранее поставленная, но не осуществленная задача. - А, может быть, мы с Вами все-таки поговорим об Иегове? Вот там, на скамейке? - Послушайте, - сказал я, - вот посмотрите только, как мы хорошо сейчас с Вами пообщались. Посмотрите, какие деревья зеленые. Посмотрите, какое яркое майское небо. Вы хотите убедить меня, что Бог создал этот мир? Так я это знаю. Хотите объяснить мне, что ваше учение об этом факте более верное, чем наше? Устроить богословский спор? Зачем? Практически ни один богословский спор в истории не заканчивался мирно. Результатом богословских споров всегда были религиозные конфликты, войны, гонения и казни несогласных. Вас вот запретили ведь тоже в результате богословского спора. Разве не так? Давайте будем просто радоваться и благодарить Бога. - Вы так думаете? - спросил он. - Я в этом уверен, - ответил я. Он сделал полшага назад, слегка поклонился и пошел дальше, пронося мимо меня свой смуглый орлиный кавказский профиль в черном распахнутом пальто и тонком черном свитере под горлышко. Я посмотрел на часы. Мне давно уже нужно было поворачивать назад, к дому, где меня через двадцать минут ждал вечерний долгожданный прием пищи, в соответствии с выбранной мною диетой для похудения.

О БЕСПОЛЕЗНОЙ МОЛИТВЕ Вот, помню, учился я когда в семинарии и бывал там на богослужениях, то всегда на заупокойной ектеньи или на панихиде возглашали: - И о всех зде учивших и учившихся... И я думал: - Это я хорошо попал. Попал, так сказать, в обойму. Пройдут годы, десятилетия. Столетия, может, даже... Уже и внуки мои перестанут обо мне молиться, а правнуки, та к те даже и не начнут никогда. А здесь, пока стоит Академия, пока в ней молятся, будут молиться и обо мне. В этом самом незримом списке всех зде учившихся. Потом я, правда, подохладел к этой идее. Перестал особо верить в действенность наших молитв. Как в способ общения с Богом - верю. В то, что хорошо вот мне молиться Богу - верю. В то, что только так я и могу проявить свою любовь и заботу к умершим или живущим моим любимым - тоже верю. А в то, что вот Бог без меня, без моих просьб, менее милостив к моим усопшим родным и близким - не верю. Что вот это регулярное многовековое произнесение формулы "и о всех зде учившихся" как-то поднадавит на Бога, ну или как-то упросит Его, чтобы он стал более милостив ко мне и поменял ко мне отношение в лучшую сторону - совсем не верю. Чего на Него давить, когда Он и есть высшая в своей самой максимальной возможности Любовь и Милость? А так-то, молиться - дело хорошее. Чем больше живу, тем лучше понимаю, что чаще всего, это единственное толковое, что мы еще можем в этой жизни делать. И, знаете, когда понимаешь, что ничего-то от тебя в этой жизни не зависит, вот вообще ничего. Все Бог. Только Он. Только Его пути. А уж в жизни наших усопших - вообще ничего. Эти люди целиком уже в Его руках. Мы-то здесь целиком, а они - всецело, в своей самой последней крайности. То остается молиться совершенно безнадежно, в смысле, без надежды на себя, на свои силы, и без какой-либо надежды на эту свою молитву. И ты видишь, как в этой жизни вдруг Господь удивительным неожиданным образом после долгих твоих скитаний и мытарств устраивает все необыкновенно. Как ты и не ожидал и не думал никогда. Так же ведь Он и после смерти все устроит. И уже устраивает. Нет никаких сомнений. И нет никого, кроме Бога, нашего любящего Бога, кто нес бы нас беспомощных на руках и в этой жизни и в будущей и во веки веков.