Забежинский Илья Аронович

- Илья Аронович, мы называем Успение летней Пасхой, потому, что Матерь Божия первая из людей не умерла, а уснула и Воскресла. - Погодите, если она не умерла, а лишь уснула, то как же она воскресла? Тогда и воскресение Христово ей не пригодилось?

Каждая жена в браке проходит узким ущельем между Сцилой - просто любить своего мужа и радоваться его любви. И Харибдой - великой цели, чтобы привести своего мужа к спасению.

ПРО УСПЕНИЕ Ну что это? Что это такое из всех углов, от умных людей, якобы благочестивое: Успение - это летняя Пасха! Но как же так? Пасха, братья и сестры, это когда Христос, понимаете, Христос, Сын Божий воплотившийся, воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и тем, кто во гробах, жизнь даровав. Всем, кто был, и кто будет во гробах, то есть кого постигла и постигнет смерть тела здесь, на Земле, всех нас, избавляет Христос от смерти. И Матерь Божью тоже. Только Воскресением Христовым происходит и воскресение Матери Божьей. А Матерь Божья, она всеми нами очень любимый человек. Да, она честнейшая херувим и славнейшая без сравнения серафим, Она всем нам Мать, мы все ее почитаем и любим и празднуем этот день, день ее Успения, как День Ее воссоединения со своим Сыном. Но это не Пасха. Это хороший светлый праздник. Очень радостный праздник. Мы всем святым людям празднуем день смерти, потому что это свидетельство о том, что Пасха действительно есть, потому что Христос Воскрес, Пасха есть, а смерти нет. Мы празднуем смерть святых, потому что верим, что они живы Воскресением Христовым и предстают пред Богом с того самого вроде бы печального, но оказывается, радостного дня их земной смерти. Смерть - это не слезы для нас, а радость встречи с Христом. И Успение Матери Божьей еще одно, может быть наиболее славное из жизни людей свидетельство, что смерть побеждена, и встреча с Господом нашим ждет каждого из нас. Не будем придумывать Матери Божьей больше той славы, чем ей уже дал Господь - быть Его Матерью.

А вдруг вы захотите поздравить болящего писателя с праздником Успения? ____ Автор всех этих текстов живет на добровольные пожертвования от читателей. Пожертвования вы можете сделать по следующим реквизитам. СБЕРБАНК Т-Банк +79216459607 PayPal dd.invest@yahoo.com

В Петербурге как-то в незнакомом храме молодой полковник с большими золотыми звездами на погонах с голубыми полосками почтительно пропускает меня вперед: - Ну что, - думаю, - вот уже тебе, толстобрюхий и седой младший сержант Забежинский, полковники уступают место и пропускают вперед. После службы подошел. Козырнул: - Вы - Илья Аронович? Я Вас читаю. Спасибо, - заторопился. Я посмотрел ему в след: - И последние станут первыми. Теперь думаю: - Где ты нынче летаешь? Кого бомбишь? Сколько крови невинной на твоих руках, добрый христианин из петербургского храма с золотыми большими звездами на погонах с голубыми полосами?

Можете, конечно, записать меня в кого угодно... Но все-таки скажупро догматическое мышление российского столичного православного. Опыт пятнадцатилетнего преподавания на приходских курсах взрослым воцерковленным православным русским людям, поголовно с высшим образованием, как в Санкт-Петербурге, так и на самом севере Архангельской области в нашей родной Мезени, говорит о следующем: 98% наших прихожан находятся в еретически-догматическом расколе с Матерью Церковью. Кроме обычной слабо формулируемой чуши и доморощенных бабушкиных представлений о сути нашей веры, догматы Католической Церкви бОльшая часть из наших прихожан считают вполне православными. Исхождение Духа Святаго и от Сына в том числе представляется вполне благочестивым. Пребывание души в чистилище - вполне справедливым. Непорочное зачатие Матери Божьей - единственно возможным благоговейным отношением к Честнейшей Херувим. На вопрос, что значит, что мы православные, основной ответ - про то, что они сидят на скамейках и что у нас без органа. Ну и что мы русские, конечно - это главное. Что православные - это русская вера. Гуманитарии, позаканчивавшие большие столичные университеты, уверяли меня что Богородица с Апостолами - русские. Сейчас к этому все больше добавляются Путин, Патриарх, и что Россия - единственная оставшаяся обитель Божией Матери. И что спасение человекам - от России, само собой, про это даже в проповедях, я слышал лично, говорят, от того враги наши и злобствуют бессильно. Вот стоит на амвоне батюшка, кандидат богословия, в центре Петербурга, и еще до всякой войны говорит, что спасение миру от России. Я подхожу ко кресту, говорю: - Так вроде сказано, что от иудеев? Машет: - Проходи, Ароныч, проходи, не смущай людей. Можно было бы отчаяться уже от необходимости пребывания в Церкви малограмотных еретиков, если бы не православное всеобщее отношение к Папе Римскому. Папу считают чем-то чуть-чуть получше Гитлера. В основном, за то, что Джордано Бруно спалил, а также что послал своих католических крестоносцев сжигать русских младенцев под псковскими стенами в фильме у Эйзенштейна.

КАК Я НАУЧИЛСЯ ПЛАВАТЬ Мою омскую бабушку еще перед войной ее латышский отец, мой прадед, Юлий Юзефович решил научить плавать, так же, как он учил плавать двух ее старших братьев. Бабушке было лет семь, прадед вывез ее на лодке на середину озера и выбросил за борт. Старшие ее братья когда-то побултыхались да и погребли к лодке - научились. А баба Зоя тут же начала тонуть. Прадед вытащил ее из воды уже почти захлебнувшуюся. С тех пор и всю свою жизнь бабушка боялась воды, купалась в Иртыше или на море всегда в широкой соломенной шляпке и заходила в воду по грудь, ни шагом дальше. Зайдет и стоит. Иногда присядет, плечи намочит и дальше стоит. Боялась. Мама моя плавала очень хорошо с детства. Отец тоже плавал, без ухарства, осторожно, он вообще был человек осторожный. Но плавал. Со мной же вот чего случилось. У нас была дача в Мельничном Ручье. Там рядом были озера, которые в народе называли Ждановскими. И вот мы ездили на велосипедах или ходили пешком на эти озера. Мне было года три. А моему старшему брату Борису, значит, 28. Было жарко, мы все отправились на Ждановские. И там взрослые пошли купаться, а я ходил по мелкоте, на глубину не шел. И тут, я это помню, как кино, замедленная съемка, из озера довольный выходит Борис, вода с него течет, сверкая на солнце, он отфыркивается, видит меня, наклоняется и с криком "Илья, пойдем купаться!" обливает меня водой и тянет руки, чтобы унести меня в озеро, на глубину. Я его хорошо знал и не боялся и охотно шел к нему на руки, но тут я от этой вот воды, которой он меня облил, и протянутых рук впал вдруг в истерику, выскочил на берег и побежал. Испугался. Заорал. Мама выскочила из озера, взяла меня, успокаивала. Но после этого я вообще не хотел купаться и к воде стал относиться с большим страхом. Следующей серией были наши с мамой поездки на Юг. В Анапу в 1972 и в Судак в 1973. Мне было 5 и 6 лет. Мама считала, что я обязательно должен научиться плавать. А я боялся. Она клала меня на воду, держала, заносила на глубину. Единственное, что я делал - хватался за ее руки, преворачивался, обнимал ее за шею, и отказывался плыть, а еще орал, что я боюсь, что я утону. Она отдирала меня от себя и говорила: - Если ты еще раз заплачешь, я сама тебя утоплю. Мне не нужен сын-тряпка. Ну, я орал от этого еще больше. Еще она, когда хотела сама поплавать, то чтобы я не потерялся на пляже (а я несколько раз терялся), а заодно, чтобы я привыкал к глубине (она считала, что от этого привыкают), заводила меня в воду, где мне по горлышко, а сама уплывала. Я стоял, я боялся шаг сделать, чтобы не утонуть. И следил за ней, вдруг она утонет, и кричал ей, вопил, чтобы она вернулась ко мне назад. Вот такое было воспитание мужества. Ничего мне не помогало. Я не становился мужественным и боялся воды и глубины. Во втором классе нас полгода от школы водили в бассейн. Там тетка-тренер с грубым спортивным голосом и с железной палкой с резиновым наконечником в руках объясняла нам, что вода в бассейне особая, и если кто в нее пописает, то вода тут же вокруг него окрасится в красный цвет. Я верил и не писал. Но и не плыл, тетка орала, все плыли, я тонул. Я был уверен, что палка у нее специально для того, чтобы долбануть меня по голове, если я вдруг пописаю или буду плохо плавать. Я все время думал про это. Все вокруг меня плавали, я один не плавал. Мне было стыдно, поэтому я старался вообще в воду не попадать. У меня была приемная сестра Ленка, ее родной биологический отец был моряк, подводник, и он когда-то научил ее плавать. Она плавала, я не плавал. Это было еще более стыдно, потому что считалось, что мальчики должны были быть спортивнее девочек. Мы ездили в пионерский лагерь, все плавали, я нет. Я, конечно, умел плавать под водой, задержать дыхание и плыть, даже до дна мог занырнуть. Но выплыть на глубину я не мог. Я знал, что утону. В шестом классе меня отправили как мальчика из малоимущей рабочей семьи, а мама тогда работала в столовой уборщицей, отправили в "Артек". Там вместо физкультуры в марте месяце были посещения открытого горячего бассейна. Я, как представил, что там надо будет плавать, а я не умею, сразу же начал симулировать простуду. Все плавали, я сидел в раздевалке. Изображал больное горло и сопли. 40 дней я был в Артеке, 40 дней все плавали с видом на Адалары и Аюдаг, я не плавал, я боялся утонуть. А потом пришло лето 1980, Олимпиада-80, родителям велели всех детей вывезти из Ленинграда. И мама устроилась работать в один пионерский лагерь за Зеленогорском судомойкой. Мы жили в маленькой фанерной комнатке, три кровати по периметру, моя Ленкина и мамина с Наташкой, моей младшей сестрой. Нам было с Ленкой почти по 13. Мама работала два через два. Два дня мы ей помогали с посудой, два дня отдыхали. Там, недалеко от лагеря, была речка, которая называлась Черной. К Пушкину никакого отношения, в Ленобласти всего порядка 300 речек с таким названием. Вода темная, торфяное дно, вот и Черная. Туда мы ходили купаться. Посредине речки стояла купальня. Пионерам можно было купаться в купальне и по расписанию, а мы - дети персонала, купались, кода и где хотели. Все плавали, один я не плавал. Ленка, моя приемная сестра, вступила уже в тот возраст, когда могла нравиться и позволяла вести себя надменно. Она плавала, я не плавал, это было смешно и стыдно. Ей смешно, мне стыдно. Она ныряла с берега и доплывала до купальни, а я бултыхался на мелкоте. Я не мог на глубину, я не умел плавать и боялся утонуть. Но однажды случилось вот что. Мы позавтракали в столовой со всеми пионерами. Мама была выходная и велела нам с Ленкой отправляться на речку, она с Наташкой, которой было тогда 3 года, обещала прийти позже. Ленка сказала, что тоже придет позже. А я решил пойти вперед и взял Наташкин надувной резиновый круг. И тут, я даже помню, как это произошло, когда я выходил за лагерные ворота, я вдруг понял, как плавают. Вот на суше, на твердой дороге, я понял, что, какие движения нужно делать, чтобы не утонуть. Я не знаю, как это произошло. Я понял как, и мне нужно было попробовать. И круг должен был мне в этом помочь. Я почти бежал к Черной речке. Пришел рано, еще никого не было, тем легче было мне не бояться позора в случае неудачи. Я разделся, подошел к воде, между мной и понтоном купальни было метров десять, в руке у меня был круг. Я размахнулся и бросил круг перед собой. Он был в нескольких метрах от берега. Я вошел в воду и поплыл к кругу. И я до него доплыл. Три-четыре гребка и доплыл. И не утонул. Работая ногами на месте, я бросил его дальше и сразу же снова поплыл. И снова доплыл до круга. И снова. И снова. И доплыл до купальни. И точно так же вернулся обратно. Бросал круг и плыл, снова бросал и снова плыл. Потом оставил круг на берегу и проплыл все то же расстояние без круга. Когда пришли мама с Ленкой и с Наташкой, и Ленка пошла к воде, я пошел вместе с ней. Когда она нырнула с берега и поплыла, я тоже нырнул и поплыл рядом с ней. Помню, она сказала: - Илюша! И подняла из воды большой палец вверх. Эта, кстати, Черная речка, она течет в такой ложбине, с обеих сторон ее холмы, а над ней, почти над самой купальней, проходит высокий-высокий железнодорожный мост. И с моста удивительный вид открывается на речку, потому что там под мостом пороги и бурная вода. Так вот я много лет водил на этот мост своих друзей и знакомых полюбоваться видами, посмотреть, как под мостом вода разбивается о камни и крутит водовороты. И я, представьте, не видел ни одного человека, который бы от всей это высоты и красоты сдержался бы и не плюнул бы с моста в эти самые буруны. И не стоял бы и не смотрел как плевок летит, долго летит вниз и пропадает в бурунах.

Пока болею, на днях у мамы был День рождения - 78 лет. А это фотография из августа 1977 - 49 лет назад. Мне 10 лет, Наташке 9 месяцев, маме 29, она уже 3 года вдова. На скамейке в нашем дворе на Канале Грибоедова. Фотографию делал знакомый моего папы, он работал в КБ в этом же дворе фотографом. Он был одноногий, ходил на костылях. А еще у него, как и моего папы был рак желудка. Папе моему первому в Ленинграде сделали резекцию желудка и неудачно. Папа умер. А Нииколаю Николаевичу - удачно. И он нас иногда фотографировал. А мама была хорошенькая, правда? Несмотря на двоих детей мужики штабелями валились, звали замуж. И я видел эти штабеля.))) Кажется, было с чего валиться...

Я читаю про священников, которые находятся с воюющими с обеих сторон: с российскими войсками русские священники, а с украинскими - украинские. И обе стороны за это ужасно возмущаются. А мне кажется, что это так и должно быть. То есть если они туда приехали, чтобы благословлять убивать, то нечего им там делать. А если для того, чтобы утешать страдающих, исповедовать перед смертью. Говорить евангельские слова утешения тем, кто раскаялся или даже подталкивать к покаянию. Если для того, чтобы учить не мстить. Не желать зла, чтобы учить любви к врагам, чтобы вложить меч в ножны, чтобы рассказывать, как поступал и учит поступать Христос - то конечно же, как же без священника в таком деле. Помощи им Божией в таком служении, но именно в духе любви. А без любви нечего батюшкам туда и ехать. Не надо заменять собой политруков. Где же еще и проповедовать Царствие Божие как не на войне? Не победу в бою над врагом, а Царствие Божие. Всегда и везде, в любой ситуации - только Царствие Божие. Все остальное - тщетно. Все остальное - соль потерявшая силу, свою соленость. Только Царствие Божие, только Христа Распятого, больше нечего нам проповедовать. Пускай для всего мира это будет соблазн и безумие. Пусть для самих нас, таких земных-земных, это будет соблазн и безумие, но только можно нам проповедовать и следует проповедовать Распятого Христа. Распятого Христа и Царствие Божие. Именно на войне.

Илья Аронович Забежинский Поддержите автора

ПОЖАР НА ПОМОЙКЕ Дед с бабой мне купили в Омске шапку на толкучке, из какого-то рыжего меха. Была осень. Я в этой шапке шел домой вместе с одной девочкой, нам было по пути, она жила на канале Грибоедова. Это был третий класс. Мы сначала кидали какую-то щебенку в канал, пытаясь пробить первый лед. Лед проламывался, щебенка ухала в воду. Потом эти льдины проплывали, и на их месте была вода. От щебенки по воде шли круги. Канал был грязный. Пустые бутылки плавали в полыньях или лежали на льду. На другом берегу дядька с веревкой в руке кидал другой рукой проволочную рамку с сеткой, пытался набросить на бутылку. Когда доставал, то отправлял ее, не глядя, за спину, в зеленый истрепанный рюкзак. Рядом с нами, где спуск к воде, на гранитных ступенях еще трое дядек пили водку из горлышка по кругу. Они смеялись и подсказывали тому дядьке напротив, с сеткой, куда лучше бросать. Один, который ждал своей очереди выпить, все время потирал замерзшие пальцы и говорил другим: - Ну, дайте уже погреться. А мы продолжали бросать щебенку. Потом Илонка, так девочку звали, сказала: - Мне надо домой. Мне скучно было идти по каналу одному, я решил, пройду через Илонкин двор. Из арки шел дым, а Илонка жила в той арке, и мы пошли. В желтом дворе-колодце горела помойка. У помойки стояли старухи и причитали: - Опять мальчишки помойку подожгли! Хулиганье! Мы с Илонкой постояли, посмотрели, как помойка горит, подошли поближе. Было много дыма, и пахло подгорелой картофельной шелухой. В это время из другой арки во двор вошел дядька в ватнике, у него была шапка на рыбьем меху, вся засаленная. Он сказал пьяным голосом: - Жгут, суки, дышать нечем. И бабки тоже заголосили: - Хулиганы! Хулиганы! И дядька тогда увидел меня. Покачался немного, он вообще не очень твердо шел и стоял, и показал на меня пальцем: - Вот он поджег. И бабки закричали: - Они ходят тут и поджигают. А я сказал: - Это не я. Я только пришел. А старухи смотрели на меня с подозрением. Тогда дядька подошел ко мне, шатаясь, протянул руку и сдернул с меня мою новую рыжую шапку и сказал: - За то, что ты помойку поджег, я у тебя эту шапку отбираю. А я кричал: - Это не я поджег. Я сюда только пришел. И Илонка тоже кричала: - Это не он. А старухи стояли и смотрели и ничего не говорили. А я стоял, упрашивал его вернуть мне мою шапку и смотрел на старух. Я думал, они помогут мне. И Илонка тоже на них смотрела. И мы им объясняли, что мы никак не могли эту помойку поджечь. И они ничего не делали. А дядька держал мою шапку под мышкой и говорил: - Ты теперь никогда больше не будешь поджигать нашу помойку. А бабки они были, вроде, за него, и жалкий мой вид и грязные слезы от дыма на лице их не смущали. Они тоже хотели, чтобы помойку не поджигали. И еще им было интересно, чем с шапкой закончится. А дядька еще постоял немного, а потом взял шапку из подмышки в руки, потряс над головой и сказал: - Тебе, сучонок, наука. И пошел, качаясь, из двора. А я плакал и говорил: - Ну, пожалуйста, верните мне шапку. Я не виноват. А он просто ушел. Куда ушел, я не знаю. А бабкам стало скучно, и помойка догорела, дым рассеялся. И бабки разошлись. И Илонка сказала: - Я пойду. Надо уроки делать. И ушла. А я пошел домой. Мама была уже дома. Она была одна, потому что она отчима моего дядю Толю положила две недели назад в психиатрическую на Пряжку, потому что у него запой был. И еще мама была беременная. Она увидела, что я без шапки и спросила: - Что, в школе забыл? Она строго спросила, потому что я был очень рассеянный и все забывал и терял: физкультурную форму, рукавицы, тетрадки, ручки. А я сказал: - Нет. Не забыл. У меня ее отобрали. И рассказал маме про дядьку и про помойку. А мама закричала: - Как! Как ты мог?! Еще и врешь! И она схватила ремень, у нас ремень всегда висел наготове на кухне, и стала меня этим ремнем бить без разбору и кричать все то же: - Как ты мог! А я от нее убегал, а она бегала за мной по всей квартире с огромным животом и лупила меня ремнем и плакала, и я плакал и кричал ей: - Мамочка, не надо! Мамочка, я не виноват! А она кричала: - Как ты мог! Мы очень бедно жили. У нас денег совсем не было никогда. Это было отчаяние.

Теперь русские писатели умирают с мобильным телефоном на груди... Сцена в больнице. Меня везут на процедуру. На груди у меня лежит том Достоевского. Врач-американец спрашивает: – Что это за книга? – Достоевский. – «Идиот»? – Нет, «Подросток». – Таков обычай? – интересуется врач. – Да, – говорю, – таков обычай. Русские писатели умирают с томом Достоевского на груди. Сергей Довлатов

... и внезапно вспоминаешь о смерти. Что она обязательно наступит и наступит для тебя. Что ты умрешь. Не кто-то там умрет, а ты умрешь. Я умру. Последние страдания. Последний вздох. Последний ужас. Всё... Потом вспоминаешь про Христа, что смерти нет, что умереть не удастся, что зерно, если не умрет, то не оживет, про кости, кость к кости, про Пасху... - вот это вот все. Весь этот наш обнадеживающий христианский опиум.... Иногда отпускает. Просто жить надо совсем плохо, чтобы хотелось умереть. Такое у меня бывало. Плохо жить хорошо - умирать неохота и страшно. И Христос где-то далеко в такие моменты, все и без Него хорошо. А смерти забоишься, Христа сразу вспомнишь. Легчает А так-то ужас конечно: - Я умру... Дикость просто какая-то. - Я умру... Да не может этого быть. - Я умру... Не только может быть, а именно так и будет. - Я умру. Я точно умру.

ПРО ТЕРЕЗУ Я вообще-то человек циничный, ну вы знаете. Учитывайте это, когда будете читать. Я познакомился с Терезой благодаря профессору Осипову. Я считал всегда профессора Осипова своим учителем , то есть в начале нулевых я купил 14 его дисков с сотнями лекций и прослушал все. И я даже своим знакомым священникам и преподавателям в МДА всегда говорил: - Передайте профессору поклон от ученика. Хотя он, разумеется, ничего не знает о моем существовании. Так вот у Осипова есть лекции о неправильной духовной жизни, которую ведут, ну вы знаете, естественно католики. И образцом этой неверной, ведущей в погибель, духовной жизни была некая Тереза из Лизье. Я все эти лекции много раз слушал, и признаюсь, даже иногда другим пересказывал, чтобы показать всю колоссальную пропасть между духовностью истинной. православной, и ихней, католической. Ну и про Терезу тоже с цитатами. Но я правда, за годы про нее давно уже думать забыл. Ну какая-то Тереза. А тут оказались мы во Франции. и на месяц занесло нас в Нормандию. И я просто сел, открыл карту в гугле и стал смотреть, а что тут вокруг нас. И обнаружил некий городок - Лизье. От нас в 40 минутах езды. Слово ужасно знакомое. Я стал читать. что там такое, в том Лизье. Оказалось, что это именно город, где жила та самая Тереза из Лизье. Где она жила, подвизалась в монастыре, умерла, похоронена. И теперь это один из двух (первый - в Лурде) главных духовных и паломнических центров во Франции. Интересно. Я полез читать про Терезу. Мне было интересно, потому что я практически был с ней уже знаком, но с одной только точки зрения. Мне хотелось посмотреть. как эти бедные католики были охмурены ею, что ее и святой признали через 25 лет после смерти, и даже признали ее Учителем Церкви. Вот представьте, у них и Василий Великий Учитель Церкви, и Тереза из Лизье - девочка, которая в 15 лет поступила в монастырь, а в 24 уже там умерла. Никаких чудес при жизни не совершала, а написала одну только небольшую рукопись про свою собственную жизнь. Ну еще там стишки разные и пьески религиозного содержания. И вдруг, нам это трудно понять, совершила целую революцию в христианском сознании в 20 веке, за что и стала Учителем Церкви. Я прочитал много публикаций про Терезу, пытаясь это понять. Но ничего не понимал. Тогда взял и нашел книжку самой Терезы, а полностью она звалась Тереза Младенца Иисуса и Святого Лика из Лизье. Часто ее зовут просто Маленькая Тереза. Книжка эта называется "История одной души", и мне она попалась в русском переводе с предисловием отца Георгия Чистякова. Мало того, после книжки я обнаружил еще и доклад о Терезе замечательного отца Giovanni Guaita. То есть читали они эту книжку и остались православными. Но при этом и к Терезе с большим уважением. Давайте я сразу же вам скажу о профессоре Осипове. Профессор саму книжку не читал. Я в католических статьях о Терезе обнаружил просто дословные цитаты, которые профессор вырвал из них вне всякого контекста. То есть Профессору прежде всего в ее писаниях и размышлениях чудится эротический момент. Если читать всю книгу, то из контекста, когда Тереза пишет о том, как в первом Причастии у нее произошло сладчайшее слияние с возлюбленным Иисусом, ну никак не проистекает никакой эротики. Сильное религиозное чувство - да, радость - да. Но там ни до, ни после нет ничего, что свидетельствовало бы об эротических мыслях, мечтаниях и пр. Так вот я принялся книжку эту читать. (ссылку на перевод, который я читал, я дам в первом каменте) А я, надо вам сказать, давно уже не читал какой-то богословской литературы. Живу запасами. Ну статьи какие-то. И тут я вдруг сел читать, и меня не оторвать. Это очень странное, может показаться, чтение, очень наивное, очень простое. Девочка, мало образованная богословски. Да, она цитирует много раз Писание, она цитирует "О подражании Христу", но без богословского образования. Она просто пишет о своей жизни, с самого раннего детства. Про сестер, родителей и... про Бога. Про свою бесконечную любовь к Иисусу Христу. И про это читаешь, не отрываясь. И ты как бы, не смейтесь, начинаешь любить и Бога и эту Терезу. Я сначала пытался по полочкам разложить, в чем ее учение. Ну да, какие-то вещи раскладываются. Но главное не раскладывается. Она рассказывает, как она любит Бога, как она разговаривает с Богом. Как она желает Бога. А это не раскладывается и не пересказывается. Это будит желание тоже быть с Богом и с ней. И со всеми, кто тоже с Богом. Причем ты не задаешь ей вопросов, знаете, как у нас батюшкам задают, а они так высокоумно отвечают: - А что это значит "любить Бога"? А как это "любить Бога"? Тебе просто хочется Его Любить. Как она Его Любила и Любит. Без умных объяснений. Мы были в Лизье. Я буду размещать фотки оттуда и впечатления. Заранее скажу о своих выводах в отношении самого себя, чтобы вы меня сразу же не начали куда-то записывать. Я это сформулировал прямо возле могилы Терезы. 1. Я остаюсь сознательным экуменистом, в том смысле, что я вижу единство между православными и католиками, которое превышает все разобщение. Я писал и продолжаю, что раздор между восточной и западной церквами - административный. Вот я прочитал книжку, я познакомился с Терезой, я полюбил ее и я не нашел в ней ничего неправославного. Ну да многие ее рассуждения о спасении, о заслугах и пр. мне не близки. Но они точно такие же, как и в православных учебниках по догматике, напр. Макарьевском. И что? Макарий у нас уже не православный? Да по этому учебнику все наши новомученики учились. Она православная, и это еще раз подтверждает мне, что Церковь Терезы и моя Церковь - одна. 2. Я не "перехожу" из православных в католики, а остаюсь христианином восточного обряда, которые сами называют себя православными. Потому что невозможно переходить между тем, что и так во Христе едино. Скажу еще немножко о своих ощущениях. Во всем моем христианском опыте меня не оставляет чувство того, что Господь ведет каждого из нас, ну меня например. Вот он часто берет меняя за руку и ведет. И вот от лекций профессора Осипова, до случайного попадания в те места, где жила Тереза. Из простого чувства туристического любопытства, до горячего интереса, что же это за Тереза. Неожиданное горячее желание разобраться, прочитать, перечитать, что-то выписать и рассказать вам. И радость. Вы же знаете, какой бывает эта радость! Святая Маленькая Тереза из Лизье, моли Бога о нас.