Забежинский Илья Аронович

Внимая ужасам войны, При каждой новой жертве боя Мне жаль не друга, не жены, Мне жаль не самого героя… Увы! утешится жена, И друга лучший друг забудет; Но где-то есть душа одна — Она до гроба помнить будет! Средь лицемерных наших дел И всякой пошлости и прозы Одни я в мире подсмотрел Святые, искренние слёзы — То слезы бедных матерей! Им не забыть своих детей, Погибших на кровавой ниве, Как не поднять плакучей иве Своих поникнувших ветвей… 1855 г. * Николай Алексеевич Некрасов

Что Вы имеете в виду, Илья Ароныч, под «я уехал, чтобы остаться собой»? Сохранить свободу, не врать, не подличать, не начать называть белое черным и наоборот, не согласиться на работу, за которую тебе будут платить убийцы. Не согласиться на деятельность, которая напрямую будет помогать убивать. Или не согласиться на работу, для сохранения которой ты согласишься врать и вот как раз называть белое черным и наоборот. Не впасть в страшное искушение утверждать, что белого не существует, оно не совсем белое, точнее, совсем не белое, оно, конечно же черное, но с оттенком белого, а по-другому невозможно. И черное - не совсем черное, вон, в нем есть даже белая точка. И вообще, где это ты видел, чтобы было нечерное? Много всего. Я не смотрю глубоко в духовную сторону в этом вопросе. Я о простых очень вещах, беру сейчас только ситуацию в России со свободами: свободой высказываться, творить, иметь свое мнение, необходимостью присягать злу, необходимостью поддерживать официальную точку зрения и пр. Ситуацию, когда тебя поставят перед жестким выбором. Я не дерзну сказать, что те, кто остались, им невозможно остаться собой. Я говорю только о самом себе. Я слабый человек, я легко ломаюсь. Поэтому и сбежал. Щас писал бы о великом сплочении народа и Президента и что только вместе и справимся с проклятым Западом.

Мы приехали в Париж 10 июня 2024, уже как иммигранты. До этого я бывал в Париже дважды. В 2002 году на Новый год чисто как турист. И потом в октябре 2022, когда меня чуть было не рукоположили в священники. Но вместо этого у меня тут украли паспорт, права и деньги. А потом мы уже после двух лет мытарств да еще и с тяжелейшей операцией на сердце с осложнениями оказались в Париже. Представляете? В Париже! Мы, как сказал нам один добрый человек на нашем парижском приходе не приехали в Париж. Мы в него переехали. А это значит что? Это значит то, что: Никакого Парижа нет. У нас не было постоянного жилья, нам нужно было купить машину взамен старушки, проданной перед отъездом в Грузии. А вокруг незнакомый город. Незнакомое все. Я приехал в Париж, чтобы понять, что Парижа нет. Есть два квартала, которые ведут от дома, где ты временно живешь, к одной станции метро, и еще два квартала - к другой. Еще два квартала - к универсаму. И четыре квартала - к большому универсаму. Есть дом слева, где школа и дети орут. Есть дом справа, где стройка и режут и пилят с утра и до вечера. Есть три окна напротив, где люди не спят так же долго, как и мы. В одном окне мелкая расстекловка, за ним вычурный интерьер. Колонны, ниши. И грустная женщина за туалетным столиком. В другом окне огромный во всю стену телевизор. А в третьем он и она, иногда они выходят на балкон целоваться. Еще есть метро. Если ты хочешь жить в городе и не жить в нем - езди на метро. Там будет спертый воздух, протертые сиденья и люди. Люди, люди, люди, люди. Много разноцветных людей. И по одежде и по цвету кожи. Есть электрички, похожие на метро. Есть малюсенькие пригороды Парижа, где можно ждать автобуса со станции 40 минут. А он может и не приехать. Это все как бы Париж. Но ничего, что говорило бы, ЭТО ПАРИЖ!, в нем нет. Не нашли мы тогда никакого Парижа. Сейчас, через два года, мне только начинает казаться, что Париж появляется только теперь.

Про кровь в пищу. Я ем все. И кровь тоже, и очень кровь люблю. Кровяная колбаса - одно из самых любимых мною блюд. Особенно горячая. Я знаю в Австрии несколько мест, где обалденно делают кровяную колбасу. Дома я часто покупаю кровяную колбасу или кровяной зельц из Беларуси. В Баварии я ел кровяную колбасу. В Витебске. В Польше я не забуду, как меня кормили в деревне кровяным супом. Есть люди, которые брезгают такими блюдами, я - люблю. Теперь про апостольский запрет на кровь в пище. У меня есть такая история. Уже через несколько лет после прихода в Церковь я вдруг запал на вот это вот место из "Деяний" - не есть крови. А надо просто нам всем понять, что кровь едим мы все, кто ест мясо. Крови физически не едят только иудеи, когда покупают кошерное мясо, мясо животных, забитых определенным образом. У иудеев есть человек, который называется "резник", если вы слышите фамилию "Резник", значит он из этих вот профи в кошерном убое животных. Так вот он специальным образом режет животное, острым шилом вскрывает ему вену, и потом дает крови полностью вытечь из тела. Во всех остальных случаях, когда вы видите. как Ароныч или кто еще ест кровяную колбасу, расслабьтесь. С каждым малюсеньким кусочком мяса или птицы вы потребляете животную кровь. Я, когда в Церковь пришел и над этим задумался, что вот в "Деяниях"-то написано, а я не соблюдаю, пошел к батюшке. Он говорит: - А ты чего хочешь-то? Чтобы можно было есть кровь или чтобы нельзя? - Нуууу... - Хочешь, чтобы благословил, что можно есть? - Нууууу... - Нет? Хочешь, чтобы благословил не есть? - Нууууу... - Слушай, ну ты сам определись, - сказал он, - а потом приходи. Я же не могу за тебя решать.

Если Петровым постом ты видишь на улице свадьбу - ясно, это не православные. Если Петровым постом ты видишь в кафе за соседним столиком людей, которые, перекрестившись, едят мясо, - ясно, это образованные православные.

Невестка разместила фотки моего внука Роберта. Ему шестой год уже, между прочим. И такая, знаете, одна фотография... В три четверти. И что-то задело меня, что-то потянуло, повело. То ли на меня похож. То ли на маму мою, то ли на папу. Родное, короче. И я ей пишу: - Знаешь, что-то в нем есть все-таки забежинское))) Написал и подумал вдруг. А ведь пройдут годы, и самым старшим Забежинским будет он, Роберт. И всех следующих Забежинских будут сравнивать с ним. Не со мной, не с моими родителями. И даже не с его отцом. С ним. Он будет смотреть фотки внуков или показывать их кому-то. И люди будут говорить: - Нет, есть в них что-то забежинское. Посмотри , как похожи. При этом будут иметь в виду, что похожи на него, на Роберта. Он будет мерилом забежинскости. -

Вы вот все меня хвалите-хвалите. А денег почти совсем не присылаете. Вы уж помогайте, пожалуйста. +7-921-645-96-07 dd.invest@yahoo.com

Вы встречали когда-нибудь Новый год с человеком, который писал на вас доносы? 39 лет назад, в новогоднюю ночь с 1986 на 1987 год, в армии на боевом дежурстве я отмечал наступление нового года тройным одеколоном. Мы сидели в кунге, это такой автомобильный кузов, слушали переговоры авиации стран НАТО, мой сослуживец Коля Б. из Минска - переговоры самолетов-разведчиков системы АВАКС, а я военно-транспортной авиации Великобритании и Канады. Ничто не предвещало. Думал, вот Новый год, впервые я не дома, впервые без праздника. Грустно было. И вдруг без десяти двенадцать Колька говорит, тащи кружки, Новый год встречать будем. И достает из кармана флакон одеколона. Я эмалированные кружки выставил. Он одеколон по ним разлил. Настроили приемник на "Маяк", послушали речь Горбачева. И с первыми ударами курантов чокнулись и выпили. Знаете, как это пить одеколон? Кто не пробовал, не поймет. Мама мне в детстве от простуды в горло скипидар заливала. Вот это типа того. Мы в том кунге полгода с Колькой вместе просидели на дежурствах. Каждый день две смены: шесть часов через шесть. Один раз даже в увольнительную вместе ходили в город, мы недалеко от Ленинграда служили. Я домой его к себе привез. Мама нас кормила. А в большой комнате у нас бильярд настоящий стоял. Мы с ним на бильярде играли. И дома у меня на полке стоял портрет Галича. И разные книжки запрещенные. И разговоры мы с мамой вели самые свободные, про СССР и про Советскую власть. А потом мы еще по городу прошлись, я ему про Петра Первого рассказывал и про Пушкина. Про все, что так любил. А все это время, оказалось, Колька строчил про меня доносы, что я не только вражескую авиацию слушал, но еще и вражеские голоса. Антисоветская пропаганда. И меня за это из-под Ленинграда услали на Крайний Север, в Заполярье, где я чуть не погиб. Доносы он на меня катал. А потом еще другие разные факты совпали. Оказалось, что Колька стукач. Завербовали его еще в начале службы в Особом отделе. Как я узнал? Было два свидетельства. Первое - одного моего товарища тоже завербовали, он мне про это рассказал и потом еще про то, что встретился с Колькой в коридоре у особиста, когда сам шел сдавать отчет, а он в это время оттуда выходил. А второе... Когда меня из этой элитной части услали на Крайний Север, меня вызывал для знакомства особист, тамошний, заполярный. и он открыто меня спрашивал, не намереваюсь ли я и здесь, на севере, слушать вражеские голоса. То есть сдал он мне Кольку с потрохами. Сдал. А вы дружили когда-нибудь с человеком, про которого потом узнали, что он, когда вы были друзьями, писал на вас доносы?

Верю ли я в прекрасную Россию будущего? Я просто по технической причине самосохранения, отметаю все мечты и чаяния. Воскресения мертвых я чаю. И жизни будущаго века тоже. А вот ПРБ не чаю. И даже самые простые планы или надежды отметаю. Например, что можно будет безбоязненно приехать, что точно перестанут сажать за слова. Это просто разлагающая меня лично херня. И от того, что будет с Россией или что случится с моими детьми в России, я жду только дурного, только самого страшного.

КАК Я БОЯЛСЯ ЛЕТАТЬ НА САМОЛЕТЕ Я про свой опыт только, не навязываю. Я лет десять страшно боялся летать на самолете. Однажды, в 1994, мы летели ночью из отпуска, и вдруг я понял, что у меня под ногами ничего нет. И я еле тогда долетел. Звериный страх. И я лет десять после этого не мог без поллитры виски, влитой внутрь меня, просто даже переступить порог самолета. А у меня бывали периоды, когда я по восемь перелетов в неделю совершал к себе на Север. И я сидел, я не пил тогда, я ведь готовился умереть в каждом полете, и я, как христианин, понимал, что пьяным умирать - не лучший выбор, и я вцеплялся в подлокотники кресла и ждал каждую секунду остановки двигателя, падения в штопор, отлома крыла, пожара, конца, страшного падения, разгерметизации, я сейчас начну задыхаться, меня всего скрутит, разорвет на части, огонь поглотит меня... И меня спасло только одно. Пришедшее вдруг доверие к Богу. Вера в благость Воли Божьей. В то, что Бог всегда сделает только так, как для меня лучше. Все, что он даст, и все, что он заберет, он сделает это только по любви ко мне и только потому, что это для меня лучше. И так же со всеми. Один человек написал как-то: смирение перед Волей Божьей в отношении нас и доверие, что если и смерть, а она придет все равно, то это будет смерть все равно от Бога, от кого бы она ни пришла, и от чего бы она не наступила, эта смерть будет моей дорогой к Богу, это Он меня зовет, это Он меня к Себе забирает, и эта смерть будет от любви Его ко мне. Летаю как-то.

ЗАБЕЙ НА СВОЕ СПАСЕНИЕ - Что нужно мне сделать, чтобы спастись? - Да ничего, забей. - Как? - Просто забей на свое спасение. - Почему? - Потому что ничего не сделаешь. Не сделаешь ничего. Если и спасешься, тебя спасет Бог. Просто надейся на это. - А добрые дела? - Не помогут. Забей. - Как забить? - Ну, я же сказал, забей и все. - И?... - И ничего. Дай Богу спасти тебя и всех остальных Самому. Или ты думаешь, что ты хоть какой-то мало-мальски соизмеримый с Богом участник своего спасения? Ну, что ты можешь для этого сделать? А что может Бог? Ну сам подумай. - А добрые дела? Ну все же? Добрые дела? - Я же сказал, забей. Ну чем помогут Богу твои добрые дела? Мне кажется, это чрезвычайно самонадеянно даже предполагать, что ты хоть какой-то стоящий соработник Богу в этом нечеловеческом деле, как спасение человеков. Ну и самого себя. - Тогда на кой делать добрые дела и не делать злых, если это никак не поможет в главном? - Ну вот видишь. За твоими добрыми делами выходит одна корысть. Если помогут тебе спастись, то будешь делать, если нет - то на хрена они тебе сдались. Ну и какая цена этих добрых дел? - Какая? - Мне кажется, никакой. Да и вообще это как-то самоуверенно пытаться определить им цену. Сам ты Божий. Добро твое - от Бога. Все, что ты имеешь, от материальных ценностей до способностей и талантов - тоже от Бога. Само произволение души сделать добро тоже вряд ли от тебя самого. Получается, нет никакой цены. - И что? - Забей. - Действительно, получается, непонятно зачем их делать. - Ну вот. Человек, который спрашивает, зачем ему делать добрые дела, если они для него бесполезны, только что надеялся с их помощью спастись. Спастись! Понимаешь? - Так делать их или не делать? - Да как хочешь. - Не понял. - Хочешь, делай, не хочешь - забей. - Но для чего их делать? - Да можешь и не делать. - А если все-таки делать? - Ни для чего. Просто так. - Как? - Просто так. Ну, хорошо, по любви. Когда делаешь просто так, ни для чего, это и есть по любви. Ну, когда тебе не надо взаимности, справедливости, благодарности, встречных добрых дел - это называется "по любви". Вот как Бог. Мы Ему зачем? - Не знаю. А зачем? - Да ни зачем. Просто так. Это и есть любовь. Только когда просто так, когда ни зачем, и называется Любовь. Вот и ты - просто так. - Что просто так. - Делай все просто так, добро просто так. Ни зачем. - А спасение? - Забей. Оставь Богу и забей.

Нет-нет, я не пропагандирую уныние. И свое собственное тем более. И все эти прекрасные цитаты из Священного Писания я знаю, знаком, многие тоже могу цитировать. Я тут столкнулся с тем, как работают кризисные психологи. Нет-нет, сам не обращался. Но приобщился, так получилось. Так вот они слушают. Не дают советов. И не рассказывают своих случаев из жизни. Я по себе знаю. Ко мне только подойди с проблемой, я тут же начну рассказывать "такие же" случаи из жизни и советы давать. А это все ужас-ужас. Особенно, говорить человеку, который нервничает: - Не нервничай. Человеку, который грустит: - Не грусти. А человеку, который унывает: - Не унывай. Бывает тяжело. Просто тяжело. Просто тяжело и физически и нравственно. Богу было тяжело, представляете? Нес крест и упал. Не смог нести. Перед этим молил Отца, чтобы чашу пронес мимо Него. Богу бывает невыносимо тяжело в Его человечестве. А чего уж нам, маленьким, таким плотяным. Как-то бы научиться вот этому простому: молчать и слушать. В этом какое-то великое и невозможное уважение к человеку: молчать и слушать. В этом и отвержение себя, между прочим. Потому что есть я и никого, кроме меня. И в беде ближнего и в радости я хочу видеть только себя. Только приложение этого к самому себе. я реализуюсь, я раскрываюсь, я сейчас его научу. А Христос нам говорит: - Отвергнись себя, возьми крест свой и гряди по Мне. Возьми тяжкий крест не давания советов, не вылезания со своей этой пошлой "яйностью" - кажется, в этом и есть отвержение себя. Молчать и слушать. И любить.

Я с удовольствием занял бы у кого-нибудь тысяч пять без отдачи. Пора бы учредить такие банки, откуда дают деньги порядочным людям без надежды получить их когда-либо обратно. А.П.Чехов

ДВА МИРА Видел и не раз собственными глазами, как один петербургский (!) отец настоятель взял мотокосу и сам (!!!) пошел косить траву вокруг своего храма. Не отправил кого-то за послушание (!!!!!). Не нанял. Это просто какое-то разложение, я бы сказал. Дискредитация статуса настоятеля. Еще знаю одного батюшку из области. Тоже настоятель. Он любит рассказывать, причем с гордостью: Мне как-то прихожане мои говорят: - Батюшка, а почему Вы никогда картошку сами не сажаете? Всегда нас просите? А я им отвечаю: - А вы представляете, какие у меня руки будут потом, после той картошки? Сухие, потрескавшиеся, с чёрными прожилками. Вам-то самим приятно будет такую руку целовать? Два мира

Илья Аронович Забежинский Поддержите автора

Ах, как славно было нам 4 года назад в Беларуси. Беларусь, малая моя обретенная Родина, убереги, Господи, тебя и люди твоя от войны.

Витебск, Галерея Марка Шагала. Я иду от картины к картине, медленно иду. Старый еврей сидит на скамеечке и не отрываясь глядит на одну из картин. Я останавливаюсь и так же завороженно не спускаю с нее глаз. Он поднимается, подходит ко мне и говорит: - Послушайте, ведь если ему дали расписывать плафон в Париже, в Гранд-Опера, во Франции, где своих художников девать некуда, так это значит, что он и правда был великий? Я развожу руками. Когда Луначарский назначил Шагала комиссаром по культуре Витебска и упрекал его, что он недостаточно погрузился в марксизм, тот отвечал: - Про марксизм я знаю три вещи: Его изобрел Маркс. У Маркса была борода. Маркс был еврей. Мне достаточно. А потом в Витебск приехал Малевич и за несколько дней выжил Шагала. Витебск - это город Шагала. Думаю мой папа который родился и вырос под Витебском, вполне мог встречаться с Шагалом. Что осталось в Витебске от Витебска Шагала? Васильки Шагала. Что осталось в Витебске от моего папы? Только я, когда я там бываю. А что останется после меня?

Все, мне надоело. Я решил теперь сам благословлять священников и епископов. Не от превознесения, нет. От жалости и любви к нашим батюкам и владыкам. Вот идет, ползет очередь к батюшке на благословение. Все, как положено, руки лодочкой, батюшка их крестит. Они ему руку целуют. И я тут подумал. а как же батюшки наши бедненькие, никто их не благословляет. Ну то есть по статусу и субординации благословить батюшку может владыка, епископ. Но батюшки, известно дело, от встречи с епископом бегут быстрее, чем черт от ладана. То есть батюшки наши совершенно недоблагословленные. А все идут к батюшкам под благословение и никто про это не думает. Но я-то думаю. В следующий раз встану в очередь на благословение. Только батюшка рук занесет, чтобы меня перекрестить, я тут сам беру и размашисто так, от лба и до пупа и от плеча до плеча крещу его. И руку протягиваю. Для поцелуя. А если он все еще недоумевает, так я показываю, как ему руки надо сложить самому для моего благословения лодочкой. - Целуй. Увидь, батюшка и во мне тоже Христа. Целуй. Тем более, ты теперь хоть благословленный. Когда последний раз тебя благословляли? Не помнишь уже? Ну вот, небось с моим благословением полегче тебе будет. И епископа тоже. Вот обязательно пойду на архиерейскую службу. подойдк к владыке и благословлю его. Вот так же широко и размашисто. Хватит! Натерпелись! Наши священники и владыки без благословения.

Я прожил там, у деда, три дня. Он куда-то все меня возил. На автомобильный рынок, просил запчасти для «Жигулей». Я покупал ему запчасти. Потом на базар, просил продуктов. Я покупал ему продуктов. Потом на дачу, просил доски. Я покупал ему доски. Потом гуляли по Омску, шли по Иртышу, мимо Речвокзала, к площади Ленина. Он жаловался, как одиноко. Я слушал. Потом просил оставить ему денег, я оставил. Ему по-стариковски все время что-то было нужно от меня. Мне не жалко было. Я покупал, все делал, мне жалко было его, уговаривал переезжать к нам, в Питер. Он был хороший, я его любил, он в шахматы учил меня играть когда-то и на рыбалку мы ходили. Но никто, никто не прижимался ко мне, не плакал и не говорил, никто, никогда больше мне не говорил "внучинька моя приехала, к бабе приехала". Просто так, понимаете? Просто так. Никто и никогда больше на этом свете не любил меня просто так. Никто больше и никогда...

ВНУЧИНЬКА МОЯ ПРИЕХАЛА Баба Зоя моя, покойница, сибирячка, когда приезжал я к ней в Омск на летние каникулы, поколачивала меня частенько тапочком. Два было у нее орудия воспитания: мокрая тряпка, а когда тряпки не было под рукой, то тапочек был завсегда. Наклонилась, сняла с ноги, и - по заднице любимому внуку. Ну, или по чему попадет... Не сильно, но воспитательно так. Когда она умерла в марте 1999, я приехал, похоронил ее и ничего вроде бы не понял. Мы жили в Ленинграде. Они жили в Омске. Мы всегда знали, что они там с дедом где-то есть. Можно позвонить. Открытку послать с Седьмым ноября. Иногда приехать. Я ее любил. Наверное, больше, чем деда. Дед был сложный, она простая. Не знаю, как сказать... Я прилетел, мы позавтракали и поехали в морг. Пошли искать ее. В одну комнату заглянули, там ее нет. В другую. Ходили, рассматривали голые трупы. Потом увидели, она лежала голая среди других голых тел. Рыжие светлые волосы у нее были и рот измазан почему-то зеленкой. Я никогда не видел ее голой. Не мог смотреть. Мы взяли гроб с собой, надо было ее со стола в гроб перекладывать, я к стенке отошел, я не знал, как я мертвую голую бабулю буду брать, нести... Мужики взяли, переложили. Я отворачивался. А им было все равно - взяли за руки, за ноги, переложили. Привезли ее домой. Потом женщины обмывали ее, нас всех выгнали из комнаты. Потом я ее в гробу уже увидел на столе посреди большой комнаты. Светлая челка из-под платка. Губы в зеленке. Потом батюшка пришел, отпел ее прямо дома. Потом наступил вечер. Женщины крутили котлеты на поминки, варили кутью, блины пекли. Потом надо было сидеть в комнате, где гроб. Приходили соседи, сидели, уходили, родные приезжали посидеть, тоже уходили. А мы всю ночь сидели. Так было надо. Сидели, молчали. У меня уже сил не было сидеть. Под утро дед сказал, иди, ляг. Он говорил «ляж». Я ушел в другую комнату, там шубы на полу лежали, потому что кроватей не хватало, я лег рядом с кем-то из наших деревенских на шубы. Постарался заснуть. Никак. Вертелся. Только задремлю, думаю, что же, я здесь, а она там, на столе в гробу. Встал, вернулся. Сел рядом с дедом. Утром пришел автобус. До автобуса гроб вынесли во двор и понесли вдоль дома. Из каждого подъезда выходили люди, прощались, говорили "Сколь ей, Зое-то? Семьдесят? Мало пожила". А другие говорили «Хорошо пожила». Потом ехали в деревню, потом похоронили, пили водку на кладбище, потом домой, поминки. На следующий день поехали снова на кладбище, навестить, так положено. Снова пили, конфетки дед раскладывал всей родне на могилки. Потом снова домой, второй день поминок. Помню, курил тогда на лестнице одну за одной, одну за одной до полного помрачения. Больше ничего не помню. Все в тумане. Потом улетел домой и не вспоминал почти. А вот когда через полгода приехал навестить деда, оставшегося одного, дед встретил меня с ночного рейса, привез домой, поднялись на четвертый этаж, он открыл дверь, а там ее нет. Она не стоит на пороге, не плачет от радости, что я приехал, не говорит мне "Маленькая моя внучинька приехала, к бабуле приехала", я ее не обнимаю, не вытираю ей слезы, не говорю "бабуля, ну что ты, я же тут...". Я ее любил, да, любил, конечно, любил… но только когда она умерла, и вот я приехал в ее пустой дом, и она не вышла ко мне… Тогда дошло до меня. Дверь открылась и пахнет не бабушкиными плюшками, не курником, не вымытым, отмытым, отшкрябанным до слезшей краски домом и чистыми половиками. Пахнет кошачьей мочой. Дед от одиночества завел кота, и он там все метил, и вонь стояла в квартире, зайти невозможно. И мы вошли, а ее нет, она не выходит, не плачет, не обнимает меня, не говорит со мной, не прижимает меня к себе... Я рукой за рот схватился, деду махнул и пошел по длинному коридору, господи, я там все детство провел, пошел, мимо комнат, мимо кладовки, в ванную, там заперся, повыл немного в полголоса…