❛ 𝐀𝐍𝐍𝐀 𝐌𝐎𝐈𝐒𝐄𝐘𝐂𝐇𝐄𝐍𝐊𝐎

НМ: Мне очень комфортно с людьми, переживающими горе, и я думаю, что психотерапия во многом связана с переживанием утраты. … По собственному опыту я знала, что мне нужны не пустые заверения и не сомнительные советы о том, как все исправить, а люди, которые просто выслушают о моей боли, не будут относиться ко мне как к ребенку и не станут отрицать, что со мной произошло что-то серьезное. Таких людей очень мало, особенно среди представителей того поколения. КМ: Когда вы работаете психоаналитиком, считаете ли вы, что цель вашей работы в целом заключается в том, чтобы помочь человеку лучше понять себя или измениться? Устраивает ли вас, если в результате человек лучше понимает себя? НМ: Меня не устраивает только понимание себя, но я бы сказала, что изменения, к которым я стремлюсь, — это не обязательно уменьшение симптомов в привычном смысле, то есть то, что можно измерить. Изменения, к которым я стремлюсь, — это, например, укрепление чувства защищенности в отношениях, способность распознавать и регулировать свои эмоции, способность видеть свои проблемы, избавление от ощущения, что что-то в тебе чуждое, снижение стыда за самые безумные проявления своей личности, даже если они по-прежнему дают о себе знать. Расширение возможностей справляться с трудностями, небольшое повышение самооценки и чувства нравственного ориентира в жизни, а также, возможно, способность горевать и двигаться дальше, что, вероятно, связано с моим опытом переживания горя. НМ: Важно переосмыслить свое прошлое. Я думаю, что психотерапия во многом направлена не столько на изменение поведения, сколько на изменение вашего отношения к тому, что изменить невозможно, чтобы вы не жаловались всю жизнь на то, что могло бы быть по-другому. Понимаете, чтобы у вас не было этой позиции жертвы. Вот такие критерии я использую. То, куда может привести самопознание, и то, что происходит в отношениях в процессе самопознания, — все это очень важно. Иногда понимание приводит к переменам, и это отчасти зависит от человека, но иногда перемены происходят в результате понимания. Знаете, когда вы меняетесь, вы начинаете вспоминать, как все было раньше, когда вы ни в чем не сомневались, и для того, чтобы этот процесс запустился, вам нужны отношения, в которых вы сможете это осмыслить.

🤩🤩🤩 🤩🤩🤩 🤩🤩🤩КТО НАХОДИТСЯ ЗА КУШЕТКОЙ Сердце и разум психоаналитика Под редакцией Роберта Вайнера и Керри Л. Малависты 9 ГЛАВА Нэнси МакВильямс КМ: Можно ли сказать, что вы любите своих пациентов? НМ: О да. Я не думаю, что можно помочь людям, если их не любишь, и это очень тревожный симптом, если вам трудно испытывать симпатию к пациенту или супервизанту. Это больше похоже на родительскую любовь, чем на любовь между партнерами или романтическую любовь. Это сочетание преданности и своего рода честности в стремлении принять человека таким, какой он есть, любить его таким, какой он есть, и в то же время помогать ему раскрыть свой потенциал. Мне кажется, в целом довольно сложно любить людей такими, какие они есть. Думаю, психотерапия — очень хороший способ научиться этому. БВ: Схожая проблема — это когда пациент хочет, чтобы им только восхищались, и все, что вы говорите, его только раздражает. Как вы справляетесь с такими ситуациями? НМ: В таких случаях я вспоминаю спор между Кернбергом и Кохутом, который разгорелся в 1980-х годах. Можно ответить в духе Кернберга:

«Вы замечаете, что каждый раз, когда я что-то говорю, вы меня перебиваете и превращаете мои слова в чушь еще до того, как они успевают сорваться с моих губ? Мне интересно, не делаете ли вы это из зависти к тому, что у меня есть что-то, что вам нужно? И вам приходится это разрушать, потому что вам слишком больно осознавать, что я могу быть вам полезен? Но в таком случае вы ничего от меня не получите».

Конечно, не все это можно сказать за один раз. Если пациент достаточно умен или относится к более высокомерному типу нарциссов, я могу спокойно это сказать, и он сможет с этим работать. Если они более ранимы, я работаю скорее в духе Кохута. Но я согласна с Кернбергом в том, что прямолинейная, классическая кохутовская терапия может быть рассмотрена как разновидность поддерживающей терапии для людей, которые не переносят аналитическую работу. По его мнению, Кохут очень помогает людям повысить самооценку, но его метод не позволяет улучшить отношения с другими людьми. Пациенты не учатся не обесценивать других и не критиковать их. Они не учатся говорить о том, чего хотят, вместо того чтобы злиться из-за того, что кто-то догадался об их желаниях и предложил им это. И там, где я чувствую, что могу помочь людям выйти на этот уровень, я это делаю. Иногда я делаю это с юмором. Иногда я говорю что-то вроде:

«Я знала, что, как только я это скажу, вы сразу же найдете, к чему придраться. Вы просто гений в том, что касается поиска недостатков и изъянов. Я никогда не работала с кем-то, кто так хорошо умел бы находить мои слабые места, как вы»

НМ: Мне кажется, я хотя бы могу показать, что не стремлюсь к совершенству. Потому что причина, по которой они обесценивают все вокруг, заключается в том, что они предъявляют к себе завышенные требования. И они требуют того же от вас, но вы никогда не сможете им соответствовать, и пока они придерживаются этого стандарта, они будут страдать. Так что вы можете хотя бы показать им, что с этим можно жить. Вы знаете, что как психотерапевт вы можете ошибаться. Мне немного помог Стив Митчелл, когда рассказывал о нарциссизме. По сути, он сказал, что нарциссы чувствуют себя так, будто они не связаны с вами, но это их способ установить связь. Это лучшее, на что они способны. ДРУГИЕ ГЛАВЫ

#МЕСТА_АМА «Подписные в музее» — это совместное пространство петербургского книжного магазина «Подписные издания» (основан в 1926 году) и Музея русского импрессионизма в Москве. Оно расположено на третьем этаже музея по адресу: Ленинградский проспект, дом 15, строение 11.  Это не филиал в классическом понимании, а новый формат музейного магазина, где книжные стеллажи органично сочетаются с зоной кафе и местами для отдыха. Интерьер разработан архитектурным бюро Aurore.  В ассортименте около 10 тысяч наименований: книги и альбомы по искусству, новинки независимых издательств, детская литература, товары для художников (включая редкую японскую канцелярию), а также музейные издания и мерч. За кафе отвечает команда «Подписных булочек». В меню — завтраки, фирменная выпечка и тематические напитки, связанные с выставками музея. В тёплое время года открываются веранды с видом на территорию бывшей фабрики «Большевик».  Планируется насыщенная событийная программа: презентации книг, встречи с авторами, детские мастер-классы и обсуждения произведений с участием консультантов.

🤩🤩 🤩🤩 ИГРАЯ С СОБОЙ Рассказ психоаналитика Марта Бадони (Marta Badoni) IV ЧАСТЬ СОСТАВЛЯЮЩИЕ ЗАБОТЫ Приятные и неприятные моменты VII Глава ТЕЛО, ИСТОРИЯ: ФУНКЦИИ ВЗРОСЛОГО, ОКАЗЫВАЮЩЕГО ПОМОЩЬ Время становится одним из ключевых факторов. Строгое правило, раз и навсегда установленное между аналитиком и пациентом, — 50-минутный сеанс — парадоксальным образом открывает пространство для свободы: он влияет на импульсы бессознательного и работу предсознательного, он может стать отправной точкой для чего-то нового. В основе каждой новой встречи лежит инвестиция и аффективное переживание, сложное переплетение внутрипсихической работы и интерсубъективных отношений. Структуры, активирующиеся в таких обстоятельствах, приводят или должны приводить к тому, что человек, с самого рождения пребывающий в одиночестве в своем теле, формирует идентичность, обретает уверенность в собственном существовании и ощущает себя главным действующим лицом собственной истории, наполненной смыслом, которую можно описать, осознать и распознать. Нам нужно, чтобы нас хорошо принимали на мировой арене (Ferenczi, 1929), чтобы мы могли принять вызов и перейти от сиюминутного удовольствия, связанного с телесными и чувственными ощущениями, к удовольствию иного рода, опосредованному мыслительными процессами. Нам нужен взрослый, который нас поддержит и поймет. Чтобы стать странниками мира, субъектами среди других субъектов, недостаточно быть сепарированным; необходимо уметь мириться с сепарированностью и, прежде всего, с различием; в противном случае мы будем говорить о клонировании — не об идентичности, а о самоидентификации, о свободе. Преимущество сепарации и сепарированности в том, что они позволяют открыть дверь для процесса, который может быть как крайне нестабильным, так и очень мощным: не бывает сепарации без сепарированности, и не бывает сепарированности без сепарации. Состояние сепарированности — это точка прибытия и точка отправления для новых сепаратавных процессов в спиралевидном движении, в котором телесность и взрослый-спаситель участвуют в своем танце. Если взрослый, призванный помочь, не понимает ребенка, но уже знает, что он чувствует, субъект может существовать, только нарушая правила взаимодействия (пространство, время и связанные с ними фантазии) и в то же время отказываясь от ментальных структур и навыков, которые ему присущи. Если субъект не получает признания за то, что он чувствует, он, в свою очередь, не сможет познать себя. С точки зрения возраста, ментальных структур и характера конфликтов можно сказать, что подростковый возраст — это последняя возможность вновь, постфактум, соприкоснуться со скрытой сущностью и попытаться интегрировать субъекта и среду его обитания, субъекта и общество. Успех этой попытки позволяет человеку вновь обрести полученное в наследство (Freud, 1912–1913) право действовать открыто и свободно. Чтобы след вызывал любопытство и размышления, нам нужен попутчик, который прошел здесь до нас, чтобы передать свой опыт и поддержать нас в поисках. По словам Альварес (1992), нам нужна живая компания — живая в том смысле, что ее участники дорожат своим опытом, у них достаточно энергии, чтобы делиться им, и они не боятся, что их опередят. Работа не может быть выполнена в одиночку; она неизбежно зависит от среды, в которой происходит, от ее культурных особенностей. В ходе сеанса пациент и психоаналитик постоянно сближаются и отдаляются друг от друга. Если функция понимания нарушена, то мать (или психоаналитик) не только не сможет понять ребенка, но и будет препятствовать его исследованию, а затем и вовсе сведет его на нет, в то время как ребенок или пациент пытается разобраться в себе, в глубинах своей психики и соматики. В этот момент надежда может быть утрачена, и часто требуется длительная работа с пациентом, чтобы ослабить давление, под которым находится ребенок. ДРУГИЕ ГЛАВЫ

Сегодня пост искренней благодарности 🤩 Продвижение для психоаналитически ориентированного специалиста — тема сложная и довольно противоречивая. Как начать «проявляться» и говорить о себе? Как в этом процессе не нарушить рамки и соблюсти этический кодекс? Как выдерживать эту видимость? В поисках ответов, в прошлом году я присоединилась к группе по продвижению для психологов. Эту группу организовала моя старшая, более опытная коллега Анна Моисейченко @psy_moisey. Девять месяцев совместной работы. Девять разных, но объединенных одной целью специалистов. 🍂За это время произошло много внутренних трансформаций: • Я на практике прочувствовала, как важно не только освоить маркетинговые инструменты для становления во «внешнем» мире, но и обрести смелость и внутренний ресурс находиться под «прицелом» критического взгляда окружающих и стать видимой несмотря на страх оценки. • Я осознала колоссальную силу профессионального сообщества: когда твои тревоги и идеи разделяют люди, говорящие с тобой на одном языке, любые преграды становятся преодолимыми. Я благодарна Анне за то, что она собрала нас вместе и щедро делилась своим опытом! 🍂И, конечно, спасибо коллегам @volkovatory, @V_Sav_psy, @AlexPinePark, @DeChristina7, @psy_romashova_t , @chub_anastasia, @korinet_ruz, Елизавета за тепло, инсайты и соприсутствие! Если вы сейчас находитесь на этапе, когда нужно сделать шаг вперед, но страшно — ищите «своих». Поддерживающее комьюнити творит чудеса…🍂

🤩🤩🤩 🤩🤩🤩 🤩🤩🤩 ТРАДИЦИЯ У. Р. БИОНА Направления развития — эволюция теории и практики на протяжении десятилетий Под редакцией Говарда Б. Левина и Джузеппе Чивитарезе 4 ГЛАВА У. Р. Бион: его культурное, национальное и историческое происхождение и его влияние на образ мышления Роберт Снелл 5 ГЛАВА «Меня разорвет на куски»: к теории катастрофической травмы Биона Кэрол Биби Тарантелли Стремление Биона находить «термины, основанные на чувственном опыте», в какой-то мере объясняет выразительность и метафоричность его мемуаров. Он никогда не переставал стремиться выразить словами удивительную реалистичность мира, в котором он оказался и продолжает находиться. Его способность менять точку зрения и «видеть ситуацию не только с одной стороны, но и с другой» (Bion, 1989), которую считал необходимой для аналитической практики и эмоционального развития, начала проявляться, несмотря на пережитые травмы, а может быть, и благодаря им. Его настойчивое стремление к скромности в психоаналитических претензиях на «знание» было связано с глубоким личным ощущением неуверенности в себе и собственной значимости, о чём он неоднократно писал в своих автобиографических трудах. Пережитый опыт Первой мировой войны не мог не подтолкнуть его к кляйнианскому убеждению, что все мы дрейфуем в море психотических фантазий. Будучи участником психоаналитической группы, он не мог не понимать, что бывают моменты, когда, как он сам говорил, «обстоятельства [не]  благоприятствуют размышлениям» (Symington, 1986). Если рассматривать теоретические открытия Биона в контексте его литературных произведений, в которых он описывает военный опыт, их можно использовать для изучения интрапсихических механизмов, возникающих после катастрофической психической травмы. Можно предположить, что это было частью его многолетних попыток осмыслить свой травматический опыт. Автобиографии Биона демонстрируют, что объект, способный вместить в себя его взрывные эмоции, не существует и не может существовать. В результате происходит отказ от позитивного тропизма, от поиска существования, отрицание движения к жизни и обращение к смерти. Под влиянием негативного тропизма человек ищет объект, который мог бы его убить или от которого он сам мог бы погибнуть Очевидно, что необходимость понять, «как те же самые мертвые кости породили разум» (1991), привела Биона к попытке разобраться в функционировании психотического и травмированного сознания. Его работы — это, в том числе и, возможно, в первую очередь, теория функционирования теоретического мышления, выходящая далеко за рамки его попыток понять функционирование психотического и травмированного сознания. Его работы — это, в том числе и, возможно, в первую очередь, теория функционирования непсихотического сознания. ДРУГИЕ ГЛАВЫ

В психоаналитической практике для меня важно сохранять возможность смотреть на терапевтический процесс с разных сторон. Не ограничиваться одним подходом и не выбирать какую-то одну психоаналитическую школу как единственно верную. К этому пониманию меня во многом привели собственный практический опыт и супервизии. Один и тот же процесс может открываться по-разному, если смотреть на него через разные теоретические позиции. В этом контексте мне понравился реляционный психоанализ в лице Карен Мороды и её взгляд на фигуру аналитика/психотерапевта. Её книгу «Уязвимость аналитика. Влияние на теорию и практику» я прочитала в переводе Анны Моисейченко — для нашей группы коллег. Особенно мне близка мысль о том, что терапевт работает не только тем, что знает, но и тем, как он устроен. Наш ранний опыт, уязвимости и чувствительные места неизбежно присутствуют в работе. Они влияют на то, как мы выбираем направление, слышим пациента, что замечаем, что может оставаться вне нашего внимания. Для меня здесь важно различать: что происходит с пациентом, а что происходит между пациентом и терапевтом. Собственные чувства и реакции терапевта также могут становиться частью материала работы. Их важно замечать и исследовать, не торопясь сразу объяснять происходящее с помощью теории. Уязвимость аналитика — не то, что необходимо устранить ради профессиональной работы. Напротив, она может быть частью самого терапевтического процесса. Это не означает, что терапевт должен раскрывать пациенту всё о себе. Скорее, речь о способности замечать собственное участие в отношениях и одновременно сохранять границу между своим опытом и опытом пациента. Теоретические знания и профессиональные инструменты остаются необходимыми. Но терапевту не обязательно прятаться за ними. В терапии встречаются не только пациент и специалист, знающий теорию. Встречаются два человека — каждый со своей историей, чувствительностью, уязвимостью и своим способом быть в отношениях. И мне кажется важным сохранять это пространство для многомерного взгляда — и на пациента, и на самого себя, и на то, что происходит между ними. Важно быть живым! Всем peace 🕊️ Фотокарточки с цитатами из книги на фоне Петербурга в августе.

🤩🤩🤩 🤩🤩🤩 🤩🤩🤩КТО НАХОДИТСЯ ЗА КУШЕТКОЙ Сердце и разум психоаналитика Под редакцией Роберта Вайнера и Керри Л. Малависты Нэнси Мак-Вильямс говорит, что, когда человек теряет мать в очень раннем возрасте, его потребность в принадлежности к чему-то становится очень сильной и противоречивой. Такой человек всегда хочет быть частью какого-то сообщества, института или чего-то подобного, но постепенно оказывается на периферии. Он вкладывается в это с большим рвением, но в итоге оказывается на периферии. По мере взросления и становления личности важным аспектом ее развития является отказ от каких-то ее частей, саморазрушение — это источник роста, отпускание. СА: Я стал терпимее относиться к свободе. Думаю, это происходит со всеми нами. Мы думаем, что можем указывать детям, что делать! Мне кажется, я стал менее жадным. В финансовом плане мои потребности очень ограничены. Если в машине есть бензин, в холодильнике — хорошее белое вино, если я не боюсь звонить по межгороду и не боюсь покупать книги, то я все еще богат. Мне некуда девать ковры и картины, верно? Я покупаю только книги. БВ: Как вы работаете над книгой? Когда вы это делаете? СА: По субботам. Примерно с 9:30 или 10 утра до 4 или 5 вечера. Без остановки. Ни чая, ни кофе, ни еды. Писательство меня «спасло». Например, я только что написал книгу, целенаправленно и упорно. Я сказал себе: «Черт возьми, я должен написать книгу, пока не пережил этот болезненный развод», потому что хотел убедиться, что я еще жив, понимаете? В психологическом плане. В книге шесть глав, одна из них не очень удачная. Вторая, пожалуй, тоже не очень. Я к себе снисходителен. Четыре главы неплохие, на самом деле они очень даже хороши. Эти четыре главы были написаны за последние полгода. Так что я пишу очень быстро. В психоаналитическом дискурсе существует тенденция объединять такие клинические понятия, как нейтральность, абстиненция и анонимность, как будто они относятся к одному и тому же набору проблем. Ни одно из этих слов не имеет стандартного значения, что неудивительно, ведь в психоаналитической теории нет слов со стандартным значением, если под этим подразумевать значения, по поводу которых существует консенсус. Для нас нейтральность означает непринятие чьей-либо стороны (в частности, невнимание к Ид, Эго, Супер-Эго или внешней реальности), отсутствие терапевтических установок, открытость к неопределенности и незнанию, отсутствие потребности в том, чтобы произошло что-то конкретное, свободу — в понимании Биона — от памяти и желания. Психоаналитикам хорошо знакомо описание «негативной способности» Джона Китса: «когда человек способен пребывать в состоянии неопределенности, тайны, сомнения, не стремясь раздраженно докопаться до истины и найти рациональное объяснение». Можно многое сказать о том, что нейтральность играет ключевую роль в аналитическом подходе. Психоаналитики беспокоятся об этом, утверждая, что, если они не будут ничего из себя представлять, пациенты смогут свободнее проецировать на них свои внутренние конфликты и переносить их в аналитические отношения. Некоторые из нас относятся к этому скептически. Анна Фрейд говорила, что мы можем относиться к пациентам как угодно, но они будут относиться к нам через свои переносы. Сила переноса в правильно проведенном психоанализе огромна, и знание биографических фактов не умаляет ее. С помощью Google можно многое узнать о своем психоаналитике, но, насколько нам известно, это никак не повлияло на психоанализ. Мы полагаем, что отчасти это объясняется тем, что психоаналитик, о котором мы знаем из таких источников, воспринимается нами как другой человек, а не как тот, с кем мы взаимодействуем в процессе терапии. Точно так же партнер, с которым мы постоянно ссоримся, воспринимается нами как другой человек, а не как тот, с кем мы близки в моменты близости. Можно сказать, что у нас есть не только различные состояния «Я», но и различные состояния «Другого». И перенос невероятно устойчив. ДРУГИЕ ГЛАВЫ

🤩🤩 🤩🤩 ИГРАЯ С СОБОЙ Рассказ психоаналитика Марта Бадони (Marta Badoni) VI ГЛАВА РОДИТЕЛИ, ИХ ДЕТИ И ПСИХОАНАЛИТИК МЕЖДУ НИМИ Работа с межпоколенческим мандатом Нарушение мышления у ребенка связано, с одной стороны, с тем, что родители не способны воспринимать своего ребенка как личность, отличную от них самих. С другой стороны, это в равной степени связано с опасениями ребенка, что, если у него появятся собственные мысли, он, проживая свой уникальный опыт, может предать родителей, лишиться их материнского тепла (Bollas, 1976) или отдалиться от них, что пугает еще больше, поскольку не подкрепляется адекватным уровнем репрезентации. Когда трансгенерационная передача преобладает над другими темами, детскому психоаналитику приходится работать в необычных условиях. Из-за того, что родители бессознательно перекладывают на ребенка бремя разрешения конфликта, с которым сами не в состоянии справиться, или невольно передают ему свою тайну, ребенок оказывается на периферии, и родителям часто бывает сложно привести его на психоанализ. Запрос на консультацию сопровождается настойчивыми ожиданиями, что симптом будет устранен и семейный гомеостаз быстро восстановится. Ребенок, оказавшийся втянутым в эти механизмы, может вырасти со страхом перед мышлением или даже в ситуации, когда мышление становится невозможным. Страдает и система восприятия, поскольку ребенок не может найти подтверждения своим переживаниям, его способность к репрезентации снижается, а значит, под угрозой оказывается его психическое существование. Эмоции, не подвергаясь трансформации, обречены на двойную участь: они становятся соматическими проявлениями и превращаются в чрезмерное возбуждение. Чрезмерное возбуждение у таких детей — это признак того, что им всего слишком много и в то же время слишком мало: вторжение держит ребенка в состоянии постоянной угрозы, а отсутствие вызывает страх разлуки. Когда в процессе психоанализа пациент сталкивается с травмой, психоаналитик неосознанно оказывается в ситуации, когда ему самому приходится пережить нечто подобное, сделать что-то, не зная, к чему это приведет, и таким образом испытать болезненное отсутствие мыслительной активности. Страх неспособности мыслить, а также глубокая неуверенность в том, где проходит грань между реальностью и фантазией, порождают сомнения психоаналитика. Необходимо пройти через это состояние и постепенно из него выйти; только после этого можно будет понять, что произошло, и помочь в этом пациенту. Когда детский аналитик работает в ситуации, в которой действует мандат на переход от поколения к поколению, он или она оказываются зажатыми между страданиями, которые родители отрицают, и страданиями, которые ребенок демонстрирует. Чтобы избежать удушья из-за невыполнимой просьбы, работа аналитика должна быть способна привести родителей к большему пониманию их страданий, а ребенка — к созданию собственного психического пространства. Извечный спор о том, должен ли детский аналитик работать с родителями, приобретает здесь особое значение. Нравится это аналитику или нет, но он или она поражены силой поручения: об этом свидетельствует, с одной стороны, ощущение чуждости, испытываемое аналитиком на первых встречах, а с другой — наличие особенно сильного переноса, который, как правило, ослепляет контрперенос и серьезно проверяет психическое функционирование аналитика. Успешный исход анализа будет зависеть от способности аналитика перейти от роли свидетеля бессознательного насилия, совершаемого одним поколением над другим, к роли буфера, позволяющего найти баланс в отношениях между поколениями. ДРУГИЕ ГЛАВЫ