❛ 𝐀𝐍𝐍𝐀 𝐌𝐎𝐈𝐒𝐄𝐘𝐂𝐇𝐄𝐍𝐊𝐎 {α}

12 ГЛАВА Объект истины: взращивание внутреннего бога Энни Райнер Неповторимый стиль Курта Воннегута отражает его уникальный творческий почерк. В речи перед выпускниками, посвященной тому, как прожить свою жизнь наилучшим образом, Воннегут (Vonnegut, 2011) посоветовал им: «Занимайтесь искусством, неважно, насколько хорошо или плохо у вас это получается. Это поможет вашей душе расти» (с. 137). Важно не стать богатым или знаменитым, а получить опыт становления, чтобы понять, кто ты есть, а это, по его словам, так же необходимо, как еда или секс. Этот совет о том, как «вырастить свою душу», во многом перекликается с психоаналитическим процессом становления личности, который лежит в основе концепции О Биона. Опыт постижения истины, абсолютной реальности конкретного момента, по мнению Биона, так же необходим для психического здоровья, как пища для тела. Для Воннегута это происходит через художественные истины, основанные на эмоциональной правде, но, как отмечал Бион (Bion, 1978), «... все эти различные дисциплины — музыка, живопись, психоанализ и так далее до бесконечности — объединены общим стремлением к поиску истины» (с. 43). Хотя каждая из них по-своему воздействует на душу или психику, в основе и движущей силе развития лежит стремление к познанию истины. Подобно тому, как пища необходима для поддержания жизнедеятельности и роста организма, потребность в истине необходима для развития психики, души, духа или личности. Пациенты, приходящие на психоанализ, как правило, больше заинтересованы в избавлении от боли, чем в содействии тому творческому развитию психики, о котором говорят Бион и Воннегут. Однако их представления об аналитическом процессе часто отражают примитивные защитные механизмы, которые бессознательно препятствуют установлению рабочих отношений как с психоаналитиком, так и с собственным разумом. Ранние травмы, связанные с разочарованием в объектах привязанности, порождают двойственную реакцию: ненависть и идеализацию объекта. Смутный образ объекта интериоризируется в виде ригидного суперэго, которое препятствует контакту с реальными объектами. Отдаляясь от несовершенного объекта в пользу воображаемого, человек расщепляет на «хорошие» и «плохие» аспекты себя и объекта. Потенциал ребенка к формированию целостной психики оказывается под угрозой, как и его способность контактировать с трансцендентной истиной или реальностью — О. Здоровая психическая жизнь направлена к истине и установлению связей, которые ведут к психическому росту. Способность к привязанности отражает присущее младенцу знание о необходимости истины для психического выживания. Это направление умственного развития лежит в основе наличия живого, творческого разума. Этот «разум» более точно описывается как состояние осознанности, процесс, а не фиксированная сущность. У человека нет разума, у него есть переживания осознанности, переходные состояния осознанности и интеграции. Однако эту относительно ограниченную способность, подразумеваемую опытом О, следует рассматривать как редкое достижение в области развития, при котором интеграция требует от человека терпимости к тревожащим колебаниям бессознательности и фрагментации. Такое динамичное ментальное существование резко контрастирует с ограничивающими статичными требованиями суперэго. Иногда мы ошибочно полагаем, что пациенту нужна более сильная привязанность к более значимому объекту, предположительно к аналитику, в то время как на самом деле ему нужна привязанность к О, к истине, которую аналитик открывает пациенту через свое собственное единение с О. Аналитическое знание служит для формирования постоянно меняющихся отношений с самим собой в процессе становления. ДРУГИЕ ГЛАВЫ

🤩🤩🤩 🤩🤩🤩 🤩🤩🤩 ТРАДИЦИЯ У. Р. БИОНА Направления развития — эволюция теории и практики на протяжении десятилетий Под редакцией Говарда Б. Левина и Джузеппе Чивитарезе 11 ГЛАВА Функция эвокации в проработке контрпереноса: проективная идентификация, ревери и экспрессивная функция разума — Размышления, вдохновленные работами Биона Элиас М. да Роша Баррос и Элизабет Л. да Роша Баррос Цель этой статьи — обозначить некоторые из этих пробелов в теории контрпереноса. Например, до конца не ясно, как он передается и как структурируется в сознании аналитика, а также как он прорабатывается, то есть трансформируется, чтобы обрести смысл, на основе которого можно выстроить полезную интерпретацию (Brown, 2011, pp. 112–124). Понятие ревери, введенное Бионом (Bion, 1962b) и значительно расширенное Огденом (Ogden, 2004), привносит в концепцию контрпереноса новое измерение. Иногда ревери рассматривается как часть контрпереноса, а иногда — как нечто, выходящее за его рамки, но в любом случае она становится частью исследования интерсубъективности. Понимание динамики и логики процесса вызывания образов, который мы считаем основным средством проективной идентификации, с точки зрения психоанализа отличается от эстетического подхода. С точки зрения эстетики, вызывание чувств не следует путать с элементами, которые его вызвали, а красота не зависит от интерпретации. С точки зрения психоанализа, мы используем этот процесс для интерпретации того, что происходит на эмоциональном уровне в отношениях между двумя людьми в кабинете психотерапевта. Благодаря контрпереносу и/или ревери мы постигаем репрезентации которые позволяют нам понять природу трансферентных отношений во время сеанса так, как они переживаются во внутреннем мире пациента. Бион полагал, что процесс контейнирования происходит в K (знании), а не в L (любви) или H (ненависти). Трансформации, изменения и детоксикация происходят не из-за того, что вас любят, а из-за желания знать, любопытства понять, что происходит эмоционально с другим человеком, благодаря опыту познания этих состояний разума. ДРУГИЕ ГЛАВЫ

Потерянный объект ощущается внутри как твердое присутствие, отягощающее психику, и часто ощущается как боль или тяжесть в теле. Пациент выдвигает конкретные требования, чтобы анализ освободил его от этого несправедливого бремени, и чувствует, что требования, предъявляемые к нему суперэго, особенно те, что касаются искупления и возмездия, столь же конкретны и необоснованны. Позволить объекту быть свободным — значит дать ему свободу иметь собственное мнение и делать самостоятельный выбор, который может затрагивать других членов семьи и другие приоритеты. Когда такая свобода кажется слишком опасной, пациент может начать проявлять собственнический контроль, который связан с анальными фантазиями. По мере роста уверенности в себе появляется ощущение, что у человека появляется больше ресурсов, а растущая способность к великодушию позволяет предоставить объекту больше свободы. В таком случае уже не так важно обладать объектом и контролировать его, и обида может смягчиться и объект получает свободу. Действительно, отказ от проекций можно рассматривать как проявление великодушия, поскольку он позволяет объектам быть самими собой. Самым серьезным препятствием на пути к великодушию является зависть, ведь именно образ щедрой матери, которая может распоряжаться своей любовью по своему усмотрению, так сильно противоречит инфантильному всемогуществу. Конечно, благодарность — это важное проявление любви, но, в отличие от великодушия, она усиливает связь с утраченным объектом и поощряет чувство преданности, из-за чего человеку может быть сложнее отпустить его. Для психоаналитика самая глубокая форма благодарности — это не выражение признательности, а наблюдение за тем, как его пациент успешно отделяется от объекта привязанности и продолжает жить дальше. Благодарность связана с положительными чувствами по отношению к хорошим качествам объекта, но можно проявлять великодушие по отношению к самым разным эмоциям и освобождаться не только от любви, но и от ненависти. По мере ослабления потребности в контроле возрастает свобода мысли, в том числе готовность не соглашаться и бунтовать. И благодарность, и великодушие особенно важны в моменты расставания, и наблюдать за тем, как обида и мелочность сменяются великодушием, — один из самых приятных моментов успешного психоанализа.  Прежде чем отказаться от всемогущества, мы должны признать, что были всемогущи, и ощутить то огромное удовольствие, которое приносит всемогущество. В конечном счёте преимущества жизни в соответствии с реалиями окружающего мира могут перевесить удовольствие от всемогущества, но выбор никогда не бывает простым и, как правило, не является окончательным. Отказаться от всемогущества — значит принять ограничения и найти своё законное место в семейной иерархии вместо главенствующей или подчинённой позиции в вертикальных отношениях. Такая перемена воспринимается легче, если символическая функция позволяет отделить мир воображения и фантазий от мира конкретных действий.

🤩🤩 🤩🤩 🤩🤩ИССЛЕДОВАНИЕ ГОРЕВАНИЯ В ПСИХОАНАЛИЗЕ И ЛИТЕРАТУРЕ Превращение призраков в предков Джон Стайнер 2 ГЛАВА До и после падения Горизонтальный и вертикальный объект Ориентация при анализе жалоб пациента   В этой главе вертикальные отношения, в которых суперэго смотрит свысока на эго, описываются как важный источник чувства обиды, препятствующий гореванию. Это чувство восходит к ранней травме, связанной с утратой идеализированных отношений с матерью, пережитой как изгнание из рая. Падение устанавливает вертикальные отношения между «Я» и объектом, которые интериоризируются как отношения между эго и суперэго. На клиническом материале показано, что, хотя чувство обиды создает серьезные препятствия для переживания утраты, иногда оно может смягчиться и позволить возобновить развитие. Конфликты из-за власти часто возникают в результате унизительных разочарований в идеализированном объекте. Когда пациент создает фантазию, в которой он может контролировать идеальный объект и отождествлять себя с ним, любая реакция, ставящая это под сомнение, может привести к ощущению полного краха. Идеальный объект всегда вызывает некоторое чувство унижения в момент первого осознания своей отдельности, потому что, когда объект воспринимается более реалистично, то есть перестает быть чем-то, чем можно обладать, и идеализация исчезает, происходит слишком резкий переход от позиции слияния «Я — это грудь, а грудь — это Я» к позиции «мне нужна грудь, которая не является мной». Это часто приводит к осознанию того, что «она не принадлежит мне безраздельно», что приравнивается к убеждению «меня совсем не любят». Обычно на помощь приходит материнская любовь, которая создает связь и, как кажется, спасает ребенка от падения в бездну. Но если этого не происходит и боль, унижение и страх становятся невыносимыми, «горизонтальная» пропасть между собой и грудью превращается в «вертикальную», и остается только два варианта: триумф или унижение. Тогда стремление к любви сменяется стремлением к власти. Пациент живет в мире взлетов и падений, где сила, подпитываемая ненавистью, идеализируется, а любовь считается чем-то слабым и презренным. Сила нужна для того, чтобы справиться с унизительным подчиненным положением в борьбе между «Я» и интернализованным утраченным объектом, которая становится борьбой между эго и суперэго. Поскольку эта борьба разворачивается в процессе переноса, она обычно приводит к конфронтации между пациентом и аналитиком. Конечно, есть и другое течение, которое отражает любовные отношения между человеком и утраченным объектом, которые переживают травму потери и включают в себя чувства признательности, верности и благодарности. На самом деле, именно из-за этих чувств так трудно попрощаться и отпустить объект. Враждебность возникает не по отношению к плохому объекту, а по отношению к тому, что Рон Бриттон назвал «хорошим объектом, который ведет себя плохо», и есть надежда, что объект смягчится, признает свою вину и восстановит идеализацию. Аналитика обычно ставят на место арбитра, отвечающего за справедливость жалоб на кого-то другого, и он подвергается моральному давлению, вынуждающему его согласиться с точкой зрения пациента на произошедшее. Эта роль может быть похожа на роль матери, которая должна выступить арбитром в борьбе между братьями и сестрами, и если аналитик не встает на сторону пациента, то именно аналитик становится объектом недовольства. Таким образом, именно в этот момент идеализированные отношения оказываются под наибольшей угрозой, и только восстановление идеального согласия может удовлетворить чувство обиды. В дополнение к искажениям, это смешение «Я» и объекта имеет еще одно важное последствие, а именно то, что отношения характеризуются конкретным мышлением. Символическая функция, которая зависит от способности переносить сепарацию и отсутствие, не развилась или вернулась к конкретному, и объект сохраняет присутствие в сознании, как если бы это был реальный объект, а не его репрезентация (Segal, 1957). ДРУГИЕ ГЛАВЫ

ОТ ОТНОШЕНИЙ К ПОЛЮ: Модели бессознательной проработки фантазий (2019) Андреа Селенца Реляционные и теории поля имеют много общего, несмотря на различия в основаниях; например, как реляционные, так и теории поля опираются на широко трактуемую интерсубъективную, герменевтическую эпистемологию. Однако, помимо эпистемологии, реляционные и модели теорий поля также различаются. Реляционные модели предполагают постоянную восприимчивость к новым способам существования, которые возникают (благодаря диаде «аналитик — анализируемый»), а также распознавание старых паттернов в отношениях, которые могут быть патологическими или дезадаптивными повторениями. Анализ теории поля рассматривается, прежде всего, как вращающийся вокруг расширения игры бессознательных процессов и поощрения их проявления во всех формах, чтобы способствовать психическому росту разума. Бессознательные процессы могут принимать любую форму, не обязательно относительную, и вездесущи в переживании «здесь и сейчас». И здесь модель «техники релаксации» Ференци также обеспечивает более широкий диапазон чувствительности и безопасности в аналитической атмосфере, позволяя аналитику по-новому реагировать на происходящее, помогая пациенту отличить настоящее от прошлого (Hoffer, 1991, 1996). В другом сравнении, которое выделяет и подчеркивает различия между этими двумя моделями, можно сказать, что теоретики поля склоняются к новизне, в то время как реляционные аналитики склоняются к историческим повторениям. По сути, специалисты по теории поля отдают предпочтение разработке поля как способствующему возникновению процессов роста (которые могут включать или не включать вербальное выражение этих процессов) и рассматривают эти процессы как возникающие свойства совместной внутренней фантазии пары или поля сно-видения. Это расширенный подход, который поощряет стремление к росту и творческим элементам. Психоаналитик, работающий с отношениями, всегда ищет потенциальные изменения в связях и способы, с помощью которых аналитическая диада может способствовать формированию новых способов взаимодействия «здесь и сейчас» или воспроизведению паттернов из прошлого. И реляционная, и модели поля фокусируются на переживании «здесь и сейчас» (будь то во взаимодействии с аналитиком или в аффективном/образном переживании), и обе модели предполагают наличие внутреннего бессознательного процесса, реализуемого в матрице переноса-контрпереноса. Однако реляционная теория предполагает, что бессознательный процесс структурирован как реляционная конфигурация, проявляющаяся в настоящем, но при этом проводит параллели с историческим нарративом, чтобы освободить пациента от старых и ограничивающих способов взаимодействия. Для этого необходимо установить связь между смыслами настоящего и прошлым нарративом — направленную и причинно-следственную когнитивную связь. С точки зрения реляционного подхода, отношения — это и есть поле. «Аналитик не предоставляет опыт, он сам и есть опыт» (Troise, 2013, с. 521). Как только появляется понимание того, что происходит в отношениях, это понимание переносится во взаимодействие с анализантом. Повторяющиеся паттерны в отношениях обнаруживаются таким образом, что то, что было известно на бессознательном уровне или еще не сформулировано (но связано с переживанием «здесь и сейчас» в процессе взаимодействия), проявляется в ходе совместного процесса. Благодаря бессознательным проявлениям реляционные паттерны потенциально распознаются, интерпретируются и интегрируются. Можно сказать, что реляционные аналитики склонны к более насыщенной интерпретации (Carnochan, 2013), непреднамеренно раскрывая потенциал расширения поля за пределы реляционных связей. Несмотря на то, что реляционный подход сосредоточен на «здесь и сейчас», мышление реляционного аналитика тяготеет к исторической реконструктивной перспективе, поскольку аналитик ищет повторяющиеся паттерны, связывающие прошлое с настоящим.

🤩🤩 🤩🤩 🤩🤩ИССЛЕДОВАНИЕ ГОРЕВАНИЯ В ПСИХОАНАЛИЗЕ И ЛИТЕРАТУРЕ Превращение призраков в предков Джон Стайнер 1 ГЛАВА Скорбь и меланхолия Обзор и дополнение в духе Мелани Кляйн   Фрейд предполагает, что любая утрата сначала переживается через интериоризацию, то есть что для того, чтобы отказаться от объекта, необходима меланхолическая идентификация. Это означает, что даже нормальная реакция на утрату начинается с меланхолической привязанности, благодаря которой утраченный объект встраивается в структуру Эго. Если реакция на утрату проходит успешно, то от этого объекта в конечном итоге отказываются, а если нет, то объект сохраняется, что приводит к меланхолии. Даже после отказа от объекта он не исчезает из внутреннего мира, а лишь меняет свой статус. Оно декатектировано, либидо отделено от него, так что оно больше не овладевает психикой и не преследует ее, поскольку происходит ее трансформация из мира конкретного мышления в мир символического. Из-за того, что мы так неохотно принимаем реальность утраты, нам нужна работа горя: она не только болезненна и трудна, но и требует времени. Каждое отдельное воспоминание и ситуация ожидания, которые демонстрируют привязанность либидо к утраченному объекту, наталкиваются на вердикт реальности о том, что объекта больше не существует. И эго, как бы поставленное перед вопросом, разделит ли оно эту участь, убеждается в том, что сумма нарциссических удовольствий, которые оно получает от того, что оно живо, позволяет ему разорвать связь с упраздненным объектом. Можно предположить, что этот процесс разрыва происходит настолько медленно и постепенно, что к моменту его завершения энергия, необходимая для него, также расходуется. По завершении процесса горевания, либидо, отделившееся от объекта, высвобождается и может быть направлено на новые отношения. Именно этот процесс блокируется при меланхолии, что и является основным различием между этими двумя состояниями. В остальном горевание и меланхолия удивительно похожи и могут рассматриваться как два крайних проявления одного и того же процесса, в котором симптомы становятся тем тяжелее, чем дольше откладывается горевание. Бион (Bion, 1962) описал, что проективная идентификация не всегда является патологией и может служить примитивной формой коммуникации, в которой решающую роль играет способность матери принимать и понимать проекции. Эти различные функции обычно действуют одновременно, и их понимание может зависеть от способности аналитика контейнировать и дифференцировать их. Наряду с проективными механизмами, интроективные идентификации позволяют интериоризировать элементы объекта и включить их в структуру эго. Для понимания феноменов горевания и меланхолии важно сосредоточиться на двух важных последствиях: во-первых, меняется восприятие как собственного «Я», так и объекта, а во-вторых, объект приобретает свойство конкретности, поскольку способность «Я» к символическому мышлению блокируется. Чтобы подчеркнуть влияние проективной идентификации на природу объекта, представляется целесообразным рассматривать внутренний объект как составной объект, обладающий специфическими свойствами, возникающими из-за невозможности провести границу между «Я» и объектом. Если пациент способен мыслить символически, он сохраняет связь с объектом в виде воспоминаний и символов, что открывает новые возможности, которые не всегда очевидны для самого пациента, а иногда и для аналитика.  ДРУГИЕ ГЛАВЫ

Решение стать психоаналитиком подразумевает готовность безоговорочно и последовательно уделять внимание анализанту. Это стремление вызывает у пациента всеобъемлющее и стойкое желание быть любимым целиком, беззаветно, безоговорочно и всемогущественно. Со стороны аналитика это стремление влечет за собой постоянное фрустрирование его собственных потребностей и желаний, которым он постоянно вынужден отказывать. Таковы условия психоаналитической работы, которые принимаются с самого начала лечения. Составляющие аналитической любви (или любого другого переноса, возникающего у анализанта по отношению к аналитику) нельзя рассматривать в отрыве от уникальной структуры аналитического процесса. В ходе терапии перенос возникает в связи с важнейшей терапевтической матрицей — асимметричным распределением власти между аналитиком и анализантом. Агрессивные и эротические влечения анализанта активизируются в связи с этим дисбалансом власти — либо в качестве защитного механизма, либо как прямое следствие этой структуры. Если эта власть связана с чувством вины и отрицается аналитиком, это может привести к тому, что пара скатится к садомазохистскому отыгрыванию, которое призвано скрыть присущую психоаналитической ситуации соблазнительность. Ирония ситуации заключается в том, что, когда возникает подобная динамика, в отчаянном стремлении аналитика стабилизировать отношения он часто прибегает к открытому соблазнению, чтобы установить такой способ взаимодействия, который позволил бы ему и сообщить о кризисе, и справиться с ним (Celenza, 1991, 1998).