Идеи без границ

Города-убежища Недавно в новостях прошла тяжелая новость о родителях солдата, погибшего от случайного выстрела своего сослуживца. Эти мужественные люди пригласили стрелявшего к себе, чтобы он разделил с ними скорбь. Они поняли, что сердце юноши разбито, и, хотя именно он нажал на курок, истинной вины за смерть их сына на нем нет. И все же человеческая природа такова, что нас никогда не перестанет мучить вопрос, сделал ли совершивший роковой выстрел все возможное, чтобы предотвратить подобную ошибку? В древнем мире близкие родственники убитого имели законное право отомстить за смерть близкого и убить виновного, но в ответ на это Тора предложила институт городов-убежищ, куда мог убежать любой убийца, убивший человека неумышленно. Город становился для него одновременно и защитой от мстителя, и местом обязательного изгнания. В основе правовой защиты лица, совершившего убийство по неосторожности, лежит идея о том, что человек не может быть осужден на смерть, если он не имел злого умысла. Комментируя недельную главу Матот-Масаэй писатель и комментатор Торы Лиор Таль-Саде приводит слова философа рабейну Бахьи:

«Сердце — это основа человека, корень всех заповедей и всех грехов... Смертная казнь вменяется лишь тогда, когда тело и сердце соучаствуют в убийстве: тело — своим действием, а сердце — своим умыслом. Но поскольку они не совпали, убийца отправляется в изгнание».

Однако Маймонид усложняет эту оптику, классифицируя непреднамеренность на три категории: «близкую к форс-мажору», «обычную случайность» и «близкую к умыслу» (преступная халатность, игнорирующая риски). Города-убежища предназначались лишь для промежуточного, классического случая. Эти разграничения созвучны современному уголовному праву, разделяющему умысел, легкомыслие и небрежность. Человек отвечает за свои объективные поступки, а не только за субъективные помыслы, и раскаяние за действия, граничившие с халатностью, дается тяжелее всего. Сегодня эти теологические и юридические рассуждения о городах-убежищах приобретают новую актуальность. Десятки тысяч эмигрантов, покинувших родину после того, как она развязала страшную братоубийственную войну, во многом разделяют психологическое состояние «непреднамеренных убийц». Не имея прямого умысла и никак специально не подталкивая к катастрофе, а нередко, наоборот, активно сопротивляясь происходящему, мы, тем не менее, ощущаем глубокую коллективную ответственность, а чаще — парализующую вину за происходящее. Находясь в вынужденной эмиграции — в условных «городах-убежищах» по всему миру, — мы активно воссоздаем привычные социальные и культурные практики и институты. Но это обустройство не отменяет ощущения оцепенения и бессилия, усугубляемого тем, что, в отличие от библейских обитателей городов-убежищ, нынешние эмигранты в большинстве своем не тешат себя иллюзией, что когда-нибудь смогут вернуться. И все же именно этот отказ от иллюзий парадоксальным образом освобождает. Нынешние «города-убежища» постепенно перестают быть залами ожидания. Талмуд (Маккот, 13а) подчеркивает, что и в древности это пространство функционировало как полноценный социум в миниатюре: если в изгнание отправлялся ученик, вслед за ним переселяли и его учителя, поскольку жизнь вне привычной интеллектуальной и духовной среды приравнивалась к экзистенциальной смерти. Новым изгнанникам также предстоит обрести новые опоры, и хотя никаких готовых решений и ответов не предусмотрено, города-убежища и сегодня должны выполнять те же функции, что и в древности: прежде всего, оберегать от бесконтрольной ненависти и стать местом взаимной поддержки, того, что на иврите называется арвут — взаимной ответственности друг за друга.