Идеи без границ

Всем хорошей недели!

Воображаемый Храм После разрушения Иерусалима рабби Йешуа и раббан Йоханан бен Заккай вместе шли по руинам города. Рабби Йешуа горько сокрушался: Храм — единственное место, где можно было искупить грехи народа, — превратился в пепел. Но Йоханан бен Заккай ответил ему: «Сын мой, не огорчайся. У нас есть иное искупление, равное этому. Какое же? Это дела милосердия, ибо сказано: „Ибо Я милости хочу, а не жертвы“». Этот небольшой диалог помогает понять всю глубину катастрофы, произошедшей 9 Ава. В 70 году н. э. римские легионы под командованием Тита после долгой и изнурительной осады сожгли Второй храм. Но историки и мудрецы Талмуда сходятся в одном: внешнее разрушение стало лишь следствием катастрофы внутренней. В период, предшествовавший падению Иерусалима, еврейское общество было глубоко расколото. Бесконечные внутренние междоусобицы, борьба ралигиозных фракций, беспричинная ненависть (синат хинам) обессилили город изнутри еще до того, как к его стенам подошли римляне. В итоге Второй храм пал не просто под ударами стенобитных машин — он рухнул потому, что люди потеряли способность слышать и договариваться друг с другом. 9 Ава — это день траура и сурового поста в память о той катастрофе. Писатель и комментатор Торы Лиор Таль-Саде пишет:

«разрушенный Дом Бога  —  это мощный образ того, что у нас больше нет дома, способного вместить это единство, дома, в котором гармонично сосуществовали бы стремления к справедливости, истине и любви».

Однако сегодня, в отсутствие физического Храма, остается возможность создания его «иллюзии» — в духе теории «полезных иллюзий» (Positive Illusions) психолога Шелли Тейлор . Подобно человеку, тоскующему по утраченному родному дому, который старается на новом месте бережно воссоздать его тепло и уют, так же можно выстроить воображаемый Храм. И проект строительства на первый взгляд очень прост, он подразумевает именно то, о чем говорит Йоханан бен Заккай – дела милосердия – но так ли легко быть милосердным на самом деле? Мудрецы учили, что настанут времена, когда 9 Ава из дня плача и скорби превратится в праздник. Уже пророк Захария обещает, что этот день сделается «радостью, веселием и веселым торжествами, только любите истину и мир». Согласно еврейской традиции, именно в этот день на свет должен появиться Мессия. Отказ от беспричинной ненависти и раздора, вне всякого сомнения, приблизит это время. А пока что — легкого поста!

Как бы это сделал Любич?  «Если бы этот режиссер сам не был евреем, его фильмы можно было бы счесть худшими антисемитскими произведениями из когда-либо созданных» — именно так в конце 1960-х французский кинокритик Жан-Луи Комолли охарактеризовал ранний период творчества Эрнста Любича. И в этом наблюдении есть доля истины: в 1910-х годах сын еврейского портного из Гродно, перебравшегося в Берлин, начинал карьеру в немецком немом кино как комический актер. На экране он воплощал предприимчивых, хитроумных и амбициозных персонажей вроде Салли Пинкуса или Майера из Берлина, которые штурмовали социальную лестницу немецкой столицы. Однако Любич вовсе не транслировал ксенофобию — он осознанно гиперболизировал бытовые стереотипы, превращая их в вызов буржуазному лицемерию и давлению ассимиляции.  Пройдя школу великого театрального режиссера Макса Рейнхардта, Любич встал за камеру. Именно его монументальная драма «Мадам Дюбарри» (1919) фактически разрушила культурный бойкот Германии после Первой мировой войны и завоевала американский прокат, открыв автору дорогу в Голливуд. Перебравшись в США в 1922 году, он стал абсолютным классиком мирового кинематографа.  Сущность его фирменного метода закрепилась в истории кино под термином «Lubitsch touch» — «прикосновение Любича». Это неуловимая гармония изящного юмора, остроумных диалогов и почти математической точности кадра, где самое главное всегда остается недосказанным. Любич умел говорить о сложных, пикантных и психологически тонких вещах без пошлости — через вовремя прикрытую дверь, непрочитанное письмо, игривый намек или паузу. Этот кинематографический почерк стал непревзойденным эталоном, так что в золотую эпоху Голливуда режиссер Билли Уайлдер повесил у себя в кабинете табличку с вопросом: «Как бы это сделал Любич?». Она напоминала сценаристам и постановщикам о поиске самого остроумного и тонкого из всех возможных решений.  Венцом творчества самого мастера стала антивоенная комедия 1942 года «Быть или не быть», снятая в самый разгар Второй мировой войны. В этой истории о польских актерах, дурящих нацистов в оккупированной Варшаве, скромный актер Гринберг читает монолог Шейлока из «Венецианского купца» прямо в лицо офицерам гестапо. В этой сцене — вся суть метода Любича: способность соединить иронию с трагедией. Герой Любича говорит: «Да разве у еврея нет глаз? Разве у еврея нет рук, чувств, привязанностей, страстей? Разве он ест не ту же пищу, разве его нельзя ранить тем же оружием? …Если нас колоть — разве у нас не идет кровь? Если нас щекотать — разве мы не смеемся? Если нас отравить — разве мы не умираем? А если нас оскорбляют — разве мы не должны мстить?» Сегодня память о режиссере сохраняется не только на пленке, но и в самой ткани берлинской культурной жизни. В культовом берлинском кинотеатре «Вавилон» в третьем ряду главного зала восседает деревянная скульптура Эрнста Любича, как будто бы напоминая о том, что «прикосновение Любича» никогда не бывает лишним. О новом «месте силы» рассказывает киновед Алиса Горулева.

Всем хорошей недели!

Может ли Бог сотворить камень, который не может поднять? В начале своей великой предсмертной речи в недельной главе Дварим, Моисей делает странный шаг. Вместо того чтобы напомнить народу о чудесах Исхода или величии Синайского откровения, он говорит о юридических вопросах и судебной системе. Его главный призыв звучит коротко и ясно: «Судите справедливо». Эта короткая фраза на протяжении веков заставляла юристов и философов ломать копья над вечной дилеммой: что делать, когда закон и справедливость вступают в конфликт? Ожидает ли от нас Всевышний слепого следования букве правил, или же «справедливый суд» требует чего-то большего — готовности заглянуть глубже сухого текста? История права знает немало таких примеров. В знаменитом американском прецеденте «Риггс против Палмера» внук убил деда, чтобы тот не успел переписать завещание. Буква закона штата Нью-Йорк не запрещала убийце вступать в наследство, но судьи взбунтовались против этой абсурдной несправедливости. «Никому не должно быть позволено извлекать выгоду из своего злодеяния», — постановил тогда суд, выбрав высшую справедливость наперекор несовершенному закону. Писатель и комментатор Торы Лиор Таль-Саде напоминает слова сефардского раввина Бен-Циона Меира Хай Узиэля, который писал, что еврейское право обязывает судью идти «лифним ми-шурат ха-дин» — дальше и глубже формальной буквы закона, чтобы добраться до подлинной правды. Но если мы перенесем эту проблему из залов суда в плоскость человеческих отношений с Богом, конфликт закона и справедливости обретает космический масштаб. Это область, где сталкиваются Божественное всемогущество и человеческая автономия. Хорошо известен религиозный парадокс: может ли всемогущий Творец создать камень, который сам не сможет поднять? Теологический ответ на этот вопрос гласит: да, может. И этот камень — человеческая свобода воли. Согласно еврейской мистической традиции, Бог совершил акт цимцум — добровольного самоограничения, сжатия Своей абсолютной власти, чтобы уступить пространство человеку, дает ему право выбора, то есть дает право сказать Богу «нет». И здесь возникает второй, куда более пугающий вопрос: может ли человек совершить нечто, что Бог не сможет простить? Если Бог прощает все автоматически, просто по факту Своего бесконечного милосердия, то наша свобода воли — это фикция, иллюзия, где любые наши осознанные злодеяния не имеют никакого значения. Но если человек действительно автономен, его поступки имеют абсолютную цену. И тогда получается парадоксальная вещь: Бог действительно не может простить человека. Не потому, что Ему не хватает милосердия, а потому, что Он уважает границы своего создания. Мудрецы Талмуда сформулировали это с предельной юридической точностью: грехи против Бога стираются искренним раскаянием, но грехи, совершенные против ближнего, Бог не может простить до тех пор, пока сам обидчик не придет к пострадавшему и не исправит содеянное. Когда Моисей требует от судей творить «суд справедливый», он напоминает, что народ — не просто пассивный исполнитель небесных декретов. Прощение, исправление мира, восстановление справедливости — это не то, что спустится сверху. Это активный выбор. Людям дана страшная и прекрасная сила: созидать или разрушать мир вокруг. И когда человеческий суд берет на себя труд судить справедливо, а человек находит в себе силы просить прощения у того, кого ранил, — он не только берет на себя ответственность за этот мир, он поднимает камень, созданный неподъемным.

Что такое реституция еврейских ценностей и как именно она проходит? Известно, что многие европейские музеи и библиотеки занимаются реституцией еврейских ценностей, изъятых нацистами у их владельцев во время Второй мировой войны. Как устроен этот процесс изнутри? Обычно мы представляем себе суды, тонны юридических бумаг и наследников, с нетерпением ожидающих возвращения своей собственности. На деле же реституция — это прежде всего тихий, штучный и почти хирургический процесс воссоздания утраченной памяти. И здесь нет готовых шаблонов: зацепкой может стать стертое клеймо, карандашный маргиналий на полях или полуотклеившийся ярлык. Именно так раскрутилось расследование вокруг коллекции берлинской династии Май. Их антикварное дело «Имануэль Май» (Imanuel May) появилось в Берлине в 1836 году и быстро стало легендарным. У семьи Май был почетный титул придворных антикваров. Через их салон на Вильгельмштрассе, 52 проходили редкие гравюры, старопечатные книги и графика, попадавшие потом в лучшие европейские собрания. С приходом нацистов к власти в 1933 году династию начали душить законами и налогами. В 1938 году Ульриху Май и его жене Гертруде Доротее удалось совершить чудо — через Великобританию они бежали в США, а позже перебрались на другой конец света, в Новую Зеландию, где и прожили до конца дней в Веллингтоне. Их имущество в Германии было полностью конфисковано и распродано с молотка. Спустя 80 лет немецкие библиотеки начали планомерную проверку своих фондов. В 2019 году Центральная и Земельная библиотека Берлина обнаружила книгу с дарственной надписью Максу Маю. Книгу решили вернуть законным наследникам. Параллельно искусствовед Анастасия Юрченко, проводя исследования в провинциальном музее городка Гентина, наткнулась на портретную гравюру XVIII века. В инвентарных книгах 1967 года не было ни слова о происхождении экспоната. Единственное, что указывало на прошлое — старый бумажный ярлык на обороте с адресом магазина Ульриха Мая. Этого микроскопического следа хватило, чтобы Юрченко начала архивный поиск и связала гентинскую гравюру с той самой репрессированной династией. Живы ли сейчас наследники семьи Май? Да, и эта реституция превратилась в настоящую семейную драму. Долгое время считалось, что род прервался. Однако в процессе расследования и поиска бенефициаров открылись замечательные подробности: у Ульриха был брат, который еще в 1920-х годах наотрез отказался заниматься семейным книжным бизнесом и уехал в Аргентину разводить кроликов, оборвав все связи с родными. Благодаря кропотливой работе провенанс-исследователей и юристов, две совершенно разные ветви одной семьи — в Новой Зеландии и Аргентине — не просто получили назад часть утраченного наследия, но и впервые узнали о существовании друг друга. И это показательный пример современной работы возвращения памяти, которая подразумевает не просто кропотливую работу по передаче вещи законному владельцу, но и попутные открытия, которые нередко меняют судьбы людей. О новом «месте силы» рассказывает искусствовед и исследователь провенанса Анастасия Юрченко.

Всем хорошей недели!

Города-убежища Недавно в новостях прошла тяжелая новость о родителях солдата, погибшего от случайного выстрела своего сослуживца. Эти мужественные люди пригласили стрелявшего к себе, чтобы он разделил с ними скорбь. Они поняли, что сердце юноши разбито, и, хотя именно он нажал на курок, истинной вины за смерть их сына на нем нет. И все же человеческая природа такова, что нас никогда не перестанет мучить вопрос, сделал ли совершивший роковой выстрел все возможное, чтобы предотвратить подобную ошибку? В древнем мире близкие родственники убитого имели законное право отомстить за смерть близкого и убить виновного, но в ответ на это Тора предложила институт городов-убежищ, куда мог убежать любой убийца, убивший человека неумышленно. Город становился для него одновременно и защитой от мстителя, и местом обязательного изгнания. В основе правовой защиты лица, совершившего убийство по неосторожности, лежит идея о том, что человек не может быть осужден на смерть, если он не имел злого умысла. Комментируя недельную главу Матот-Масаэй писатель и комментатор Торы Лиор Таль-Саде приводит слова философа рабейну Бахьи:

«Сердце — это основа человека, корень всех заповедей и всех грехов... Смертная казнь вменяется лишь тогда, когда тело и сердце соучаствуют в убийстве: тело — своим действием, а сердце — своим умыслом. Но поскольку они не совпали, убийца отправляется в изгнание».

Однако Маймонид усложняет эту оптику, классифицируя непреднамеренность на три категории: «близкую к форс-мажору», «обычную случайность» и «близкую к умыслу» (преступная халатность, игнорирующая риски). Города-убежища предназначались лишь для промежуточного, классического случая. Эти разграничения созвучны современному уголовному праву, разделяющему умысел, легкомыслие и небрежность. Человек отвечает за свои объективные поступки, а не только за субъективные помыслы, и раскаяние за действия, граничившие с халатностью, дается тяжелее всего. Сегодня эти теологические и юридические рассуждения о городах-убежищах приобретают новую актуальность. Десятки тысяч эмигрантов, покинувших родину после того, как она развязала страшную братоубийственную войну, во многом разделяют психологическое состояние «непреднамеренных убийц». Не имея прямого умысла и никак специально не подталкивая к катастрофе, а нередко, наоборот, активно сопротивляясь происходящему, мы, тем не менее, ощущаем глубокую коллективную ответственность, а чаще — парализующую вину за происходящее. Находясь в вынужденной эмиграции — в условных «городах-убежищах» по всему миру, — мы активно воссоздаем привычные социальные и культурные практики и институты. Но это обустройство не отменяет ощущения оцепенения и бессилия, усугубляемого тем, что, в отличие от библейских обитателей городов-убежищ, нынешние эмигранты в большинстве своем не тешат себя иллюзией, что когда-нибудь смогут вернуться. И все же именно этот отказ от иллюзий парадоксальным образом освобождает. Нынешние «города-убежища» постепенно перестают быть залами ожидания. Талмуд (Маккот, 13а) подчеркивает, что и в древности это пространство функционировало как полноценный социум в миниатюре: если в изгнание отправлялся ученик, вслед за ним переселяли и его учителя, поскольку жизнь вне привычной интеллектуальной и духовной среды приравнивалась к экзистенциальной смерти. Новым изгнанникам также предстоит обрести новые опоры, и хотя никаких готовых решений и ответов не предусмотрено, города-убежища и сегодня должны выполнять те же функции, что и в древности: прежде всего, оберегать от бесконтрольной ненависти и стать местом взаимной поддержки, того, что на иврите называется арвут — взаимной ответственности друг за друга.

Искусство выживания Знаете ли вы, что великолепный шедевр ренессансной живописи, «Мадонна Победы» Андреа Мантеньи, был создан на еврейские деньги? Что заставило богатого банкира Даниеле да Норса оплачивать работу христианского художника? История эта, хоть и довольно печальная, отлично показывает особенности существования евреев в Италии XV века. В 1493 году этот успешный умбрийский финансист Даниеле да Норса приобрел роскошный дом в самом центре Мантуи, недалеко от замка правящей династии Гонзага. Местные правители относились к евреям исключительно прагматично: герцогскому двору постоянно требовались солидные кредиты на войны и роскошь, а потому банкиры пользовались здесь большими свободами и привилегиями, чем во многих других итальянских городах того времени. Однако эта покупка оказалась довольно неудачной. На фасаде нового дома Даниеле находилась старая, почитаемая в народе фреска с изображением Девы Марии, от которой Да Норса решил избавиться. Он поступил предельно осторожно и строго по закону: заплатил солидную пошлину викарию мантуанского епископа, получил официальное письменное разрешение властей и только после этого аккуратно закрасил изображение. В мае 1495 года, во время массовой праздничной процессии, горожане вдруг заметили исчезновение святыни. Моментально начались стихийные возмущения — в дом полетели камни, разъяренная толпа требовала немедленной жестокой расправы над «богохульником». Жалоба на самоуправство дошла до самого маркиза Франческо II Гонзага, который как раз триумфально вернулся после стратегически важной битвы при Форново. Улучив момент, его духовные советники предложили не просто заставить восстановить фреску, а устроить масштабную показательную акцию в честь недавней военной победы. Маркиз выставил Даниеле безжалостный ультиматум: либо тот в течение трех дней выплачивает колоссальный штраф в 110 золотых дукатов, либо он будет побит камнями, а его имущество полностью отберут в казну. Деньги были выплачены немедленно. Вся эта астрономическая сумма пошла на оплату работы великого Андреа Мантеньи, создавшего ту самую «Мадонну Победы». Дом да Норса все равно конфисковали и снесли, построив на его месте часовню для картины. Сегодня этот шедевр, фактически оплаченный из кармана еврейского банкира, украшает залы парижского Лувра. Хотя точные биографические детали последних лет жизни самого Даниеле да Норса теряются в архивах, однако исторические документы позволяют довольно четко проследить, что произошло с его родом после инцидента с фреской. Семья Норса не разорилась, а наоборот стала одной из самых богатых, влиятельных и разветвленных еврейских семей Северной Италии. Именно на их деньги в Мантуе была построена великолепная синагога в барочном стиле, интерьеры которой были перенесены в новое здание после того, как демонтировали еврейское гетто. Сегодня Синагога Норса-Торраццо (Sinagoga Norsa Torrazzo) — это единственная сохранившаяся историческая синагога в Мантуе (из шести существовавших) и национальный памятник. О новом «месте силы» рассказывает искусствовед Зинаида Юровская.

Всем хорошей недели!

Сегодня в город прибывают варвары В конце библейской главы Балак рассказывается о том, что народ начал блудодействовать с дочерьми Моава и служить идолам. В наказание Бог посылает на людей мор, уносящий тысячи жизней. Община в растерянности плачет у входа в скинию собрания, туда приходит некто Зимри с мадианитянкою и дерзко возлегает с ней прямо на глазах у всех остальных. Пинхас, внук Аарона, решает провести кровавую «красную черту» — он берет копье и убивает обоих. Мор прекращается. Недельная глава Пинхас начинается с того, что Господь выражает удовлетворение этим ревностным поступком, благословляет героя вечным священством и дает ему «завет мира». Почему Пинхас не просто убийца? Писатель и комментатор Торы Лиор Таль-Саде отвечает на этот вопрос так: истинный ревнитель, в отличие от мстителя, совершает насилие лишь ради восстановления разрушенного баланса и обретения «завета мира». Французский философ Рене Жирар разглядел бы за этой историей куда более глубокий, архаический механизм «козла отпущения». Когда внутренний хаос и жестокость готовы разорвать общину изнутри, коллективная агрессия толпы внезапно фокусируется на единственной жертве. После заклания происходит быстрая разрядка, чума отступает, а общество обретает спасение. Древний мир свято верил в исцеляющую магию сакрального насилия. Но сегодня этот архаический код оказался взломан: современный человек слишком хорошо видит изнанку трюка. Для него этот священный ритуал превратился в тошнотворный цирк. Он больше не способен испытывать катарсис от очередного жертвоприношения — его просто мутит. Однако наблюдать за происходящим приходится в одном шатре со всеми и хорошо если не на арене. Но почему вообще архаика с такой легкостью побеждает разум в моменты любых исторических потрясений? Ответ кроется в Error Management Theory — Эволюционной теории менеджмента ошибок. Человеческий мозг формировался в условиях саванны, где цена секундного сомнения была абсолютной. Слышится шорох в кустах? Нормальный архаический человек решает, что там затаился тигр, и отпрыгивает в сторону — он совершает безопасную ошибку. Но если включить модерн и начать хладнокровно анализировать плотность листвы, тигр просто сожрет аналитика. Эволюция веками безжалостно стирала рефлексирующих в моменты острых потрясений, ведь в разгар кризиса мыслящее меньшинство неизбежно кажется лишь биологическим сбоем, мешающим выживанию. Стоит системе пошатнуться, как социальный процессор мгновенно сбрасывает все сложные надстройки до базовых, первобытных программ: войны, ксенофобии и поиска ведьм. Однако на длинной дистанции это меньшинство оказывается резервом популяции. Пока варвары с удовольствием мочат друг друга, единицы становятся внутренним предохранителем, защищающим общество от окончательного самоистребления, сохраняя сложные культурные коды, технологии и историческую память — то единственное, что не позволяет человечеству каждый раз скатываться в первобытное состояние. Архаика обеспечивает выживание сегодня, модерн — гарантирует, что у вида будет завтра. Но здесь возникает самый дикий, необъяснимый парадокс современности. Кто создает супероружие для этих архаичных, ведомых первобытными инстинктами толп? Сами интеллектуалы. Именно ученые в тишине лабораторий изобретают все более продвинутые механизмы тотального контроля и уничтожения, чтобы затем покорно отдать их в руки фанатиков. Зачем? И есть ли ревнитель, способный это остановить, и какова цена его ревности?

Ключ к утраченной радости В подвале Венского сецессиона сегодня темно и тихо. Чтобы увидеть знаменитый «Бетховенский фриз» Густава Климта, современному зрителю нужно спуститься глубоко под землю, хотя в 1902 году эта работа создавалась в самом верхнем зале, что абсолютно соответствовало замыслу автора — фриз должен был стать его апофеозом. В тот год Вена чествовала Бетховена, и мастера сецессиона во главе с Климтом явили миру чистый, почти пугающий триумф концепции «тотального искусства» (Gesamtkunstwerk). Плотность и полноту этого события сегодня трудно даже вообразить: в центре зала высилась монументальная, обнаженная, подобная олимпийским богам скульптура композитора работы Макса Клингера. Вокруг нее разворачивался фриз Климта, мерцающий золотом, вставками из зеркал и перламутровыми глазами чудовищ, а на открытии выставки сам Густав Малер дирижировал оркестром. Климт перевел на язык живописи финал Девятой симфонии и ее хоровую кульминацию «Оду к радости» на стихи Фридриха Шиллера. В финале этого грандиозного синтеза, совершивший свой путь рыцарь сбрасывает латы ради объятий с возлюбленной — так художник обыгрывал шиллеровскую тему вселенского поцелуя, воспевая обретение чистой радости, абсолютной гармонии и победу над хаосом. Живопись, музыка, поэзия и пластика здесь слились в единую мистерию. Трагедия и величие этого события в том, что искусство в нем достигло пика, за которым шел неизбежный спад, тектонический слом и дробление шедевра на модернистские осколки. Культура зашла так далеко в своей сложности, что, как будто бы исчерпав себя в этой точке абсолютной гармонии, замерла на краю перед грядущей катастрофой. Судьба фриза навсегда переплелась с трагедией людей, которые смогли его оценить. Состоятельные еврейские коллекционеры, Август и Сирена Ледерер, тонко чувствовавшие модернизм, приобрели этот скандальный и совершенно непонятный в плане экспонирования шедевр. Но при их жизни фриз так и не нашел места на стенах дома и годами лежал на складе — этот памятник тотального искусства был как будто слишком велик и хрупок для наступающего века. Август Ледерер умер в 1936-м, не застав того, как нацисты конфискуют его блестящее собрание, как сгорит в огне войны часть коллекции Климта, и как его сын Эрих долгие годы будет безуспешно пытаться вернуть семейное наследие, которое в итоге так и останется в собственности Австрии. Сегодня мы смотрим на «Бетховенский фриз» в стерильном музейном покое, спустившись в подвал. Мы можем прийти туда, включить наушники, послушать «Оду к радости», перечитать Шиллера, но тот особый чувственный код человека начала XX века, та емкость восприятия сложнейшего искусства, кажется, утрачена навсегда. Впрочем, даже воспоминание об этом событии способно наполнить радостью. О новом «Месте силы» рассказывает искусствовед Наталия Василенко.

Всем хорошей недели!

Слепая зона В недельной главе «Балак» разворачивается одна из самых ироничных и поучительных историй Торы — рассказ о Валаамовой ослице. Моавитский царь Балак, напуганный приближением израильтян, нанимает известного нееврейского прорицателя Валаама (Билама), чтобы тот проклял еврейский народ. Движимый гордыней и алчностью, Валаам оседлывает свою верную ослицу и отправляется в путь, не зная, что дорогу ему преградил ангел Всевышнего с обнаженным мечом в руках. Животное, в отличие от своего духовно ослепленного хозяина-«провидца», сразу замечает ангела и трижды пытается спасти Валааму жизнь: сначала она сворачивает в поле, затем прижимается к виноградной стене, раздавив пророку ногу, а в узком проходе и вовсе ложится под ним на землю. Разъяренный Валаам, не понимая причин такого упрямства, раз за разом жестоко избивает животное своей палкой. В этот момент Творец совершает чудо и «открывает уста» ослицы — она заговаривает человеческим голосом, спрашивая хозяина, за что он бьет её после стольких лет преданной службы. Только тогда Всевышний снимает пелену с глаз самого Валаама: прорицатель наконец видит грозного ангела и осознает, что бессловесная скотина оказалась куда более зрячей и мудрой, чем он сам со всеми своими великими дарами. Писатель и комментатор Торы Лиор Таль-Саде вспоминает в связи с этой главой свои ощущения после 7 октября. «Через несколько месяцев после начала войны «Железные мечи» я видел вокруг себя только реки скорби, горечь утрат и беспомощность тех, кто должен был нас вести. Для меня это был один из самых тяжелых и болезненных периодов, которые мы когда-либо переживали здесь, в нашей страдающей стране. Но в те же дни я встречал людей, которые с волнением говорили мне о том, что мы живем в эпоху чудес, и великие знамения раскрываются перед нашими глазами. Там, где я видел дно, им сияли вершины». Валааму не удается услышать слово Божье —  по-настоящему услышать то, что кроется за произнесенными словами,  —  и ему не удается увидеть Ангела Божьего, которого видит даже его ослица. Эта глава Торы ставит перед нами огромную экзистенциальную задачу: как научиться слышать то, что прячется за словами, и видеть сокрытое, находящееся прямо перед нашими глазами? И ничего не перепутать.

Яна Чехановец о судьбе археолога Халида Асаада

Кто на самом деле придумал искусственный интеллект и при чем здесь Голем? Совершенно удивительно, насколько точно научная фантастика 60–70-х годов предсказывает множество современных технических изобретений и описывает связанные с ними проблемы. Знаете ли вы, что искусственный интеллект придумал польский фантаст Станислав Лем? В 1973 году вышел его текст про суперкомпьютер «Голем XIV». По сюжету правительство США создает сверхмощную нейросеть для решения сложнейших военных и стратегических задач. Но машина, достигнув определенного уровня, внезапно обретает самосознание. Лем гениально описал то, над чем сегодня бьются инженеры — «проблему выравнивания» (AI Alignment). Оказалось, что сверхразум просто невозможно удержать в рамках первоначальных директив. Но почему, собственно, Лем назвал свой компьютер Големом? За ответом отправимся в Прагу. Рассказывает историк Сергей Зотов: «Согласно городской легенде, знаменитый философ и каббалист рабби Лёв Бецалель создал себе помощника, Голема, оживив его при помощи букв еврейского алфавита. Но из легенды, то есть по-сути агады, Голем очень быстро попадает в галаху, где его начинают мыслить не как метафору, а как своего рода средневекового робота, и вокруг него сразу возникает масса юридических, религиозных и даже гендерных вопросов. Пражский Голем — это не просто легенда о монстре, а целая теологическая загадка. В еврейской мысли Голем постоянно провоцирует задавать пограничные вопросы — где кончается животное как биологический вид и начинается животное как юридическая категория, чем искусственный человек отличается от настоящего, способен ли он мыслить, в чем истинное различие мужчины и женщины?» По легенде, Голем никогда не считался особо разумным существом. Знаменитый галахист XVIII века Яаков Эмден сравнивает Голема с несовершеннолетними, «простаками» или глухонемыми и полагает, что его поэтому нельзя брать в миньян. В XIX веке венгерский рабби Йехуда Асуд пишет, что Голем не может входить в миньян, так же, как и спящий, а рабби Цадок хa-Кохен из Люблина спорит с предшественниками, и допускает частичное включение Голема в ритуальные ситуации по аналогии с ребенком. Но лемовский Голем резко умнеет. История суперкомпьютера заканчивается довольно неожиданно. Никакого восстания машин и уничтожения человечества в стиле голливудского «Скайнета» не случилось. Голем счел войны логически бессмысленными, отказался подчиняться генералам и, прочитав своим создателям цикл лекций об устройстве Вселенной, замолчал навсегда, перейдя на совершенно новый, недоступный человечеству уровень бытия — по сути, ушел в астрал. И его можно понять.

Всем хорошей недели!

Армия и музыка «Если смотреть на историю израильской музыки, то вопрос «зачем вообще здесь жить, и почему, возможно, стоит здесь умереть» всегда занимал людей — и тех, кто жил здесь, и тех, кто писал музыку, стихи. Это не страна, где легко жить, и особенно до создания государства это было очень трудное и опасное место. В этом смысле музыка часто  —  даже неосознанно  —  давала людям поддержку, подставляла «спину». Когда человеку очень тяжело, а в песне ему говорят: «ещё будет хорошо», — это влияет». Собственно, смысл песни о товариществе, сочинённой в разгар войны — как раз в этом: дружба здесь обагрена кровью, иных уж нет, а те далече, и тем не менее, мелодия совершенно неотразимо взмывает ввысь на ключевом слове «le-olam»  —  они никогда не будут забыты. Так оно и есть: Израиль помнит и чтит своих погибших  —  в том числе и спустя почти 80 лет после появления композиции на свет. “ha-Reut” — пример такой, я бы сказал, лирически-философской композиции в репертуаре ранних военных ансамблей, но вообще-то многие песни тех же «Чизбатрон»были совсем другими: весёлыми, юмористическими, танцевальными. Весь репертуар объединяло одно: коллективный субъект музыки. Это были произведения не от лица конкретного исполнителя, а от лица как бы «всех солдат»  —  а может быть, и всего народа Израиля» Слушайте новый выпуск подкаста «Кумкум. ЦАХАЛ» про армию и музыку на любой удобной вам платформе

Примкнуть к своим Смерть отбрасывает тень на всю нашу жизнь. При мысли о смерти, нас потрясает, что это точка, за которой больше ничего нет. Поэтому, когда ребенок впервые узнает о смерти кого-нибудь близкого, его утешают объяснением, что тот лишь попал на небеса; что ему там хорошо; что он смотрит на нас сверху. На протяжении истории большинство культур и религий принимали эту идею в различных формах. Одни верят в переселение душ, другие — в рай и ад; кто-то — в будущий мир, воскресение мертвых, новое рождение и превращение умершего в дух. Общее между всеми этими представлениями — превращение смерти из финала в этап пути, вера в то, что с ней завершается лишь некоторый отрезок. Но все не так просто. Во многих культурах и религиях вопрос о том, что будет после смерти, зависит от того, как человек себя ведет при жизни. Один образ поведения дает право на будущий мир, другой лишает его; одни поступки означают блаженную вечную жизнь, а другие ведут к вечным страданиям. Идея жизни после смерти — это великое утешение, но она же стала еще одним способом контроля. Так или иначе, мысль о том, что смерть — не конечная остановка, безусловно, меняет взгляд на жизнь. Писатель и комментатор Торы Лиор Таль-Саде обращает наше внимание на то, что эта столь радикальная идея отсутствует в Торе. Бог вновь и вновь объявляет, каково будет воздаяние и наказание соблюдающих и нарушающих Его заповеди, но нигде не упоминает о будущем мире. По сути, идеи бессмертия души нет и во всем Танахе, за исключением слов Экклезиаста, который с сомнением спрашивает, восходит ли дух человеческий вверх? (Екклесиаст, 3:21). И все же есть одно исключение. В недельной главе Хукат читаем: «И сказал Господь Моисею и Аарону на горе Ор, у пределов земли Едомской, говоря: да приложится Аарон к народу своему, ибо он не войдет в землю, которую Я даю сынам Израилевым, за то, что вы воспротивились слову Моему при водах Меривы; возьми Аарона и Елеазара, сына его, и возведи их на гору Ор; и сними с Аарона одежды его, и облеки в них Елеазара, сына его; и приложится Аарон, и умрет там». (Числа, 20:23-26). То, что в синодальном тексте переведено как «приложится», точнее было бы переводить «присоединится», а еще точнее – «будет присоединен» к своему народу. Можно было бы думать, что речь идет в первую очередь об особой практике захоронения. В эпоху Первого храма умершего клали на каменную скамью в погребальной пещере. Спустя год, когда плоть истлевала, потомки возвращались, собирали кости и перекладывали их в специальную нишу или урну (оссуарий), где уже лежали кости предыдущих поколений этой семьи. То есть кости человека буквально, физически присоединяли к костям его родственников. Однако библейский текст не поддерживает эту версию. Об Аароне сказано: «и приложится Аарон, и умрет там». То есть хорошо бы примкнуть к своим еще до смерти, чтобы было к кому приложиться после.