Кафедра Истории Безуспешной Философии

Всех с Днем знаний! Помимо небольшого ребрендинга, в новом рабочем и учебном году хочу пожелать всем как можно реже встречать таких персонажей, как Эпистемические Козлы. Эпистемических козлов (в оригинале "epistemic assholes", я долго думал над сдержанным переводом, несдержанный можете придумать сами) совсем недавно описал канадский философ Кэмерон Болт. Люди, обладающие этим эпистемическим пороком, могут быть умными, искренне стремиться к познанию, но систематически ведут себя в отношениях с другими людьми так, как будто они являются исключением из общих эпистемических правил. Наша познавательная деятельность опирается на сотрудничество: мы доверяем свидетельствам, приводим основания, исправляем ошибки, распределяем интеллектуальный труд и т.д. Эпистемический козел пользуется результатами этого сотрудничества, делая исключение для себя. Эпистемический козел извлекает следующие выгоды из своего положения: 1) Свобода от исследования и активное невежество. Эпистемический козел считает себя вправе прекратить исследование вопроса, даже если серьезные основания для его продолжения есть. Также он систематически преуменьшает значение свидетельств, направленных против его убеждений. 2) Доксастический комфорт. Эпистемический козел придает чрезмерное значение чувству психологической легкости от обладания истинными и логически когерентными убеждениями и склонен максимизировать это ощущение во вред общим познавательным целям. 3) Неограниченная свобода критиковать и вопрошать. Эпистемический козел склонен считать обоснованной и уместной любую собственную критику чужих убеждений и предположений. Он также злоупотребляет запрашиванием оснований у других эпистемических агентов, паразитируя на их чувстве эпистемического долга. Самое важное то, что эпистемический козел чувствует свое особое право на такую роль в эпистемических отношениях, из-за чего он оказывается нечувствительным к критике. Он может осознавать собственное положение как неравное по отношению к другим эпистемическим агентам, но не считает эту ситуацию несправедливой ввиду собственной исключительности. Желаю всем встречать поменьше эпистемических козлов и успеха в познании!

Не думаю, что это может быть так. Если и описывать ситуацию как разворот от идеализма, то отсчитывать его наверное можно от одной из следующих точек: (1) критики идеализма Муром и Расселом или (2) распространение куайновского физикалистского натурализма. И то и другое было чрезвычайно влиятельным и на современное неприятие идеализма вероятно оказало кумулятивный эффект. Первое относится к самому началу XX века, второе - к его середине. За почти век или почти полвека до формулировки трудной проблемы сознания и формирования ландшафта дискуссий в философии сознания каким мы его знаем сегодня. Это если еще не говорить о неокантианцах, прагматистах и критических реалистах, у которых с идеализмом были по крайней мере сложные отношения.

Зеркальный тест на самосознание остается одной из самых переоцененных парадигм в поведенческой науке. Впервые введенный Гордоном Гэллапом-младшим в 1970 году и позже популяризированный эволюционными биологами, такими как Ричард Докинз, для исследования сознания животных, тест с меткой измеряет одну конкретную вещь: понимает ли животное геометрию отражения. Где-то по пути этот узкий навык был странным образом провозглашен ультимативным лакмусовым тестом на наличие самосознания. Ожидать от диких животных спонтанного понимания оптики без предварительного опыта — это фундаментально ошибочная методология. Человеческие дети не рождаются с этой способностью; поведенческая литература показывает, что они узнают, как работают зеркала, через месяцы интерактивного опыта (Amsterdam, 1972; Piaget, 1954). Требование от дикого существа ориентироваться в зеркальных поверхностях с первой попытки проверяет опыт взаимодействия с окружающей средой, а не сознание. Что еще хуже, простые экологические взаимодействия уже разрушают эту оптическую иллюзию: Естественные отражения у простых организмов: Даже водные насекомые, такие как водомерки или жуки-плавунцы, регулярно обрабатывают визуальные отражения от поверхности воды для навигации, спасения от хищников и поиска добычи (Schwind, 1991; Horváth & Varjú, 2004). Использование визуального отражения поверхности — это адаптивный сенсомоторный навык, встречающийся у базовых организмов, а не эксклюзивный признак высшего самосознания. Мультисенсорное самопознание: Обоняние и соматосенсорика доминируют в формировании идентичности у большинства видов. Крыса заботится о своем потомстве, но если их обонятельный профиль изменится, она может их съесть (Galef, 1983; Numan & Insel, 2003). Ее система самопознания тонко настроена на запах, а не на зрение. Деафферентация и схема тела: Классические эксперименты Эдварда Тауба по деафферентации продемонстрировали, что при нарушении соматосенсорной обратной связи животные теряют нейронную границу «я» и могут кусать собственные конечности (Taub, 1977). Внутренняя схема тела — нейронное представление о том, что является «я», а что «не-я», — это базовое требование для моторного контроля у всех позвоночных (Head & Holmes, 1911; Graziano & Botvinick, 2002). Что наиболее важно, даже когда животное учится пользоваться зеркалом, это невероятно мало говорит нам о его внутреннем субъективном опыте. Философский зомби — или искусственный интеллект, работающий на основе базовых петель визуальной обратной связи, — может быть запрограммирован идеально использовать зеркало, не обладая ни каплей субъективного сознания (Chalmers, 1996). Тем не менее, фиксация на зеркальном тесте сохраняется, постоянно игнорируя десятилетия надежных нейрофизиологических данных в пользу антропоцентричного оптического трюка. Самосознание укоренено в нейродинамике, петлях моторного контроля и сенсорной интеграции, а не в разглядывании куска стекла. #Нейронаука #КогнитивныеНауки #ПоведениеЖивотных #Нейрофизиология #Сознание #ФилософияСознания #КритикаНауки

Прямо сейчас на моем столе нет золотой амфоры с цветами. Это положение дел, как кажется, не требует никакого объяснения. Подозреваю, что на ваших столах также нет золотых амфор с цветами, и этот факт вас никак не заинтриговал. Но если бы на моем или вашем столе золотая амфора была, это действительно требовало бы какого-то объяснения: откуда она тут взялась и как так вышло. Этот пример помогает схватить лейбницевскую интуицию о простоте ничто. Несуществование, как кажется, само по себе не требует оснований или объяснений. Конечно, возможны сеттинги, в которых какое-то положение дел по умолчанию ожидаемо. Например, если вы купите тюбик зубной пасты, а он окажется внутри пустым, такое ничто не оставит вас равнодушными. Но эта ситуация обусловлена существованием товарно-денежных отношений и ворохом других актуальных обстоятельств. При прочих равных отсутствие чего-либо, как кажется, не требует объяснения. Но почему тогда актуально существует наш мир, если его несуществование по умолчанию более простое обстоятельство? Питер Ван Инваген предложил любопытное вероятностное решение этой загадки. Каждое актуальное положение дел могло бы быть немножко другим: сегодня утром вы могли выпить чай вместо кофе, вселенная могла не иметь Солнечной системы, законы физики могли бы быть немного другими и т. д. Существует бесконечное число способов, каким нечто могло бы быть, иначе говоря, бесконечное число возможных миров. При этом, согласно Инвагену, существует только один способ, каким ничего не могло бы быть: поскольку в ничто ничего нет, разные ничто просто не имели бы оснований для различий. Поскольку способов существования хоть чего-то бесконечно, а способ, каким ничего не существует, только один, вероятность существования хоть какого-то непустого мира равна 1, а вероятность пустого - 0. Почему вероятность должна распределяться равномерно между мирами? Каждый возможный мир является максимально определенным способом того, каким могла бы быть реальность. Из этого Инваген делает вывод, что ничего за пределами самих миров не может влиять на вероятность их актуализации, повышая её или снижая. Поскольку никакого межмирового селектора не существует, пустой мир не может иметь приоритетной вероятности в сравнении с любым из бесконечного числа возможных миров. Удовлетворены ли вы таким разрешением загадки? Если вдруг нет, то вы не одиноки: то же самое почувствовал и Инваген. Он сравнивает свой аргумент с онтологическим аргументом Декарта и пишет, что его решение также выглядит слишком уж простым и наверняка с ним что-то не так. Критиковалось оно множеством разнообразных способов. Есть любопытные возражения, показывающие возможность бесконечного числа пустых миров с разными модальными фактами. Например, в одном пустом мире есть модальный факт "если бы в этом мире была собака, она бы лаяла", а в другом - "если бы в этом мире была собака, она бы говорила по-французски", хотя собак нет в обоих мирах. Но более серьезной проблемой мне кажется то, что аргумент Инвагена предполагает определенный способ задать вероятностную меру на пространстве возможных миров. Без какого-то основания непонятно, почему логическое пространство возможных миров вообще обладает такой мерой. Кажется, будто Инваген скрытым образом протаскивает в свой аргумент безразличный селектор вместо того, чтобы избавиться от него. При этом неясно, почему этот безразличный селектор расчерчивает пространство вероятностей по количеству отдельных миров. Почему вместо этого он не разделяет его по наличию в мире конкретных вещей: 1/2 на пустой мир и 1/2 на непустой, скажем? Или вообще не задает такую меру, при которой наш актуальный мир имеет вероятность 1, а остальные - 0? Само пространство возможных положений дел еще не указывает на то, какая вероятностная мера на нем правильная, если она вообще есть. В общем, проблема достаточно близка к трудностям в формулировке скептицизма Больцмановского Мозга, описанным тут. Мы можем описать множество каких-то исходов, объектов и положений дел. Для нас естественно думать о вероятности как о случайном выборе из таких множеств. Но совсем не обязательно, что в природе или вовсе за её пределами есть механизм, принимающий наше множество на вход и производящий этот выбор.

Не имел возможности доклад Блока послушать, но попробую кое-что сказать по поводу этого возражение Антона: 1) Почти любую физическую систему в принципе можно описать как вычислительную. Вычисление – преобразование одной строчки символов в другую по некоторому правилу. Что именно мы считаем строчками символов зависит от того, что мы описываем. Это могут быть последовательности нейронных спайков. А могут быть положения планет, преобразующиеся по гравитационным законам. Однако не любое вычислительное описание дает какой-то интересный объяснительный прирост. Это особенно заметно на биологических примерах самого Блока. Допустим, для сознания оказываются существенны колебания концентрации ионов в межклеточной жидкости, химическая передача между нейронами или связанные с ней волны ионных изменений. Всё это тоже можно включить в более детальную вычислительную модель мозга, как предлагает Антон. Затем туда можно включить кинетику рецепторов, работу ионных каналов, распространение нейромедиаторов и т.д. Но с каждым таким шагом мы всё точнее фиксируем конкретную физическую реализацию исходной системы и всё сильнее сужаем множество систем, которые считаются реализациями того же вычисления. В пределе требование воспроизвести достаточно детальную вычислительную организацию сходится с требованием воспроизвести полную каузальную организацию мозга. Представьте, что я создал искусственный мозг, устройство которого является полной копией устройства человеческого мозга с одним небольшим изменением – роль ионов калия в межклеточном пространстве играют ионы азоты. Такой вот “робот”, имей он сознательный опыт, свидетельствовал бы об очень уж скромной степени множественной реализации. 2) Возможность описать процесс вычислительно и наличие в самой системе вычислительного процесса – разные вещи. Пиччинини (Блок на него тоже в этом докладе ссылается, судя по посту ФК, так что возможно я тут с ним повторяюсь) приводит простой пример: можно построить вычислительную модель Большого взрыва, но из этого не следует, что сам Большой взрыв является вычислением. То же самое можно сказать о распространении нейромедиатора или движении ионов. Компьютер может вычислять их динамику, тогда как сами ионы просто движутся под действием физических сил. Вычисление требует более специфической организации: система должна функционально обрабатывать определённые носители по некоторому правилу, отвлекаясь от части их конкретных физических свойств (Пичинини отмечает, что далеко не все нейроученые, строящие вычислительные модели, вообще считают, что мозг реально производит вычисления в этом смысле). В принципе ничто не мешает добавить каждую новую биофизическую деталь в вычислительное описание мозга. Но если мы не показываем, как эта деталь относится к организации мозга как вычислительной системы, наше описание постепенно превращается в описание мозга как любой другой физической системы, которую мы просто умеем вычислительно моделировать. 3) На сегодняшний день вычислительные объяснения в когнитивной науке находятся на сравнительно абстрактном уровне. И в этом их преимущество. Они выделяют определённую функцию или преобразование информации и отвлекаются от значительной части физической организации механизма, их локализации и т.д. В классической модели раннего зрения Дэвида Марра зрительная система вычисляет изменения интенсивности, позволяющие выделять границы объектов. У Шимона Ульмана восстановление трёхмерной формы движущегося объекта описывается как преобразование нескольких двумерных проекций в единую трёхмерную структуру. Чарльз Галлистел показывает, как пустынные муравьи могут вернутся в гнездо благодаря функции, отслеживающий отклонение вектора от гнезда на основе информации о поворотах и количестве шажков. Во всех этих случаях вычислительное объяснение не пытается воспроизвести всю каузальную организацию мозга или нервной системы. Его сила как раз в том, что оно выделяет относительно небольшой набор релевантных переменных и зависимостей. Фрэнкис Эган (немножко про её книгу тут) отмечает, что самые явные успехи вычислительного подхода относятся к хорошо изолируемым процессам, вроде раннего зрения или моторного контроля. Более нейронаучные вычислительные объяснения выделяют всё еще относительно абстрактный уровень: например, частоту и тайминг спайков без деталей об их биофизической реализации. Если же мы начинаем последовательно включать в вычислительное описание химию синапсов, концентрацию ионов, работу рецепторов и всё более низкоуровневые физические процессы, то это уже довольно сильно отличается от того, как вычислительные объяснения фактически используются. В какой-то момент возникает вопрос, не называем ли мы более детальным вычислением просто всё более полное описание каузального механизма с помощью вычислительной модели.

Возможно философы нужны, чтобы кто-то был хуже психологов!

Дэвид Чалмерс, Нед Блок, Клаудиа Пассос и Сюзан Кейри летим вместе черти куда. Лето очень интенсивное и в плане науки, и в плане моих горных приключений. Возможно, в ближайшие дни оживлю канал, чтобы рассказывать о нашем воркшопе на тему дистрибуции сознания относительно младенцев, животных и машин. Если рассказывать не получится, заранее прошу прощения. В этот раз на мне много организаторских обязанностей и все очень непонятно. Но интересно.

Большинство скептических сценариев рисуют возможность глобального заблуждения. Вы не можете доказать, что вас не обманывает злой демон, что вы не спите, не находитесь в симуляции или не являетесь мозгом в бочке. Любые ваши доводы совместимы со скептическим сценарием. Например, вы спящий Джордж Мур, демонстрирующий снящимся вам собеседникам свои сотворённые сновидением руки. Один из ответов на подобный скептицизм состоит в указании на ограниченность применения такой эпистемической процедуры, как обоснования. Некоторые вещи мы неизбежно и правомочно принимаем за достоверные по умолчанию. Они могут играть роль узлов нашего дискурса, вроде убеждения в существовании внешнего мира, или обретать достоверность в силу надёжности познавательного механизма, вроде способности мгновенно узнавать лица. Сама возможность ошибки не угрожает рациональности, если мы управомочены принимать такие убеждения без явного обоснования. Но что, если глобальное заблуждение не просто возможно, а фактически более вероятно? Тогда скептическую альтернативу уже не обойти эпистемической скромностью: агент обязан принять её, если она более вероятна. Такой необычный вид скептицизма представляет мысленный эксперимент Мозга Больцмана. Суть его такова. В конце времён, когда погаснут звёзды, Вселенная придёт к состоянию максимальной энтропии, то есть, грубо говоря, к пустому пространству с хаотически размазанной материей. Однако второй закон термодинамики статистический. С очень низкой вероятностью из этого хаоса могут рождаться устойчивые структуры: бензольные кольца, пылинки, зубные щётки, тостеры и живые человеческие мозги со случайно сгенерированными воспоминаниями. Хотя каждое такое событие чудовищно маловероятно, такая Вселенная будет существовать бесконечно долго, а значит, человеческих мозгов с какими угодно воспоминаниями возникнет бесконечно много. А теперь сравните. Ваша настоящая личность, родившаяся ещё до термодинамического конца времён, была одна. Ваших же больцмановских мозгов двойников (БМ) за бесконечную историю Вселенной будет бесконечно много. Что вероятнее: что ваш текущий опыт принадлежит подлиннику или одной из бесконечного ряда случайных копий? На первый взгляд, вы вынуждены выбрать второй вариант. Но если обманываемый злым демоном мог бы признать поражение и обрести покой в скептицизме, для БМ мучения только начинаются. Если вы, следуя эпистемическому долгу, признаете себя БМ, космологические свидетельства, на основании которых вы это сделали, придётся признать не результатом столетий научного труда, а такой же случайной компиляцией частиц, как и всю вашу личность. Признав себя БМ, вы лишаете себя оснований для этого признания. Отказавшись считать себя БМ и снова доверяя космологическим свидетельствам, вы вновь обязаны считать себя БМ. Такая вот эпистемическая Сансара. Если вы физик, можно атаковать лежащую в основе сценария картину эволюции Вселенной (Ira Wolfson, Boltzmann Brain-Death). Но допустим, в истории Вселенной действительно существует огромное число наших двойников. Почему я должен заключить, что намного вероятнее именно я являюсь БМ? Дограмачи и Шенфилд утверждают, что в скептической трактовке неявно смешиваются две ситуации: 1) Какова вероятность, что случайно выбранный объект с опытом F из множества объектов с опытом F будет БМ? 2) Какова вероятность, что я, имеющий опыт F, на самом деле являюсь БМ с опытом F? В первом случае общее соотношение двойников и подлинников релевантно для заключения о вероятности. Но второй вопрос автоматически не сводится к первому. Более того, характер вашего опыта, его событийная и логическая связность, могут быть сильными свидетельствами против гипотезы БМ. БМ являются случайными объектами, а значит, у большинства из них будет совершенно невообразимый опыт. Если вы БМ, вероятность того, что в следующий момент опыт сохранит связность и логичность, стремится к нулю. Поэтому само устройство вашего опыта может служить опровержением гипотезы БМ (привет, Питер Стросон). Конечно, можно представить, что все эти умозаключения проделывает случайно собравшийся в утробе космоса мозг. Но это будет уже намного более привычный скептицизм возможности.

Большинство скептических сценариев рисуют возможность глобального заблуждения. Вы не можете доказать, что вас не обманывает злой демон, что вы не спите, не находитесь в симуляции или не являетесь мозгом в бочке. Любые ваши доводы совместимы со скептическим сценарием. Например, вы спящий Джордж Мур, демонстрирующий снящимся вам собеседникам свои сотворённые сновидением руки. Одна из линий ответа на подобный скептицизм состоит в указании на ограниченность применения такой эпистемической процедуры, как обоснования. Некоторые вещи мы неизбежно и правомочно принимаем за достоверные по умолчанию. Они могут играть роль узлов нашего дискурса, вроде убеждения в существовании внешнего мира, или обретать достоверность в силу надёжности познавательного механизма, вроде способности мгновенно узнавать лица. Сама возможность ошибки не угрожает рациональности, если мы управомочены принимать такие убеждения без явного обоснования. Но что, если глобальное заблуждение не просто возможно, а фактически более вероятно? Тогда скептическую альтернативу уже не обойти эпистемической скромностью: агент обязан принять её, если она более вероятна. Такой необычный вид скептицизма представляет мысленный эксперимент Мозга Больцмана. Суть его такова. В конце времён, когда погаснут звёзды, Вселенная придёт к состоянию максимальной энтропии, то есть, грубо говоря, к пустому пространству с хаотически размазанной материей. Однако второй закон термодинамики статистический. С очень низкой вероятностью из этого хаоса могут рождаться устойчивые структуры: бензольные кольца, пылинки, зубные щётки, тостеры и живые человеческие мозги со случайно сгенерированными воспоминаниями. Хотя каждое такое событие чудовищно маловероятно, такая Вселенная будет существовать бесконечно долго, а значит, человеческих мозгов с какими угодно воспоминаниями возникнет бесконечно много. А теперь сравните. Ваша настоящая личность, родившаяся ещё до термодинамического конца времён, была одна. Ваших же больцмановских мозгов двойников (БМ) за бесконечную историю Вселенной будет бесконечно много. Что вероятнее: что ваш текущий опыт принадлежит подлиннику или одной из бесконечного ряда случайных копий? На первый взгляд, вы вынуждены выбрать второй вариант. Но если обманываемый злым демоном мог бы признать поражение и обрести покой в скептицизме, для БМ мучения только начинаются. Если вы, следуя эпистемическому долгу, признаете себя БМ, космологические свидетельства, на основании которых вы это сделали, придётся признать не результатом столетий научного труда, а такой же случайной компиляцией частиц, как и всю вашу личность. Признав себя БМ, вы лишаете себя оснований для этого признания. Отказавшись считать себя БМ и снова доверяя космологическим свидетельствам, вы вновь обязаны считать себя БМ. Такая вот эпистемическая Сансара. Если вы физик, можно атаковать лежащую в основе сценария картину эволюции Вселенной (Ira Wolfson, Boltzmann Brain-Death, PhilPapers). Но допустим, в истории Вселенной действительно существует огромное число наших двойников. Почему я должен заключить, что намного вероятнее именно я являюсь БМ? Дограмачи и Шенфилд утверждают, что в скептической трактовке неявно смешиваются две ситуации: 1) Какова вероятность, что случайно выбранный объект с опытом F из множества объектов с опытом F будет БМ? 2) Какова вероятность, что я, имеющий опыт F, на самом деле являюсь БМ с опытом F? В первом случае общее соотношение двойников и подлинников релевантно для заключения о вероятности. Но второй вопрос автоматически не сводится к первому. Более того, характер вашего опыта, его событийная и логическая связность, могут быть сильными свидетельствами против гипотезы БМ. БМ являются случайными объектами, а значит, у большинства из них будет совершенно невообразимый опыт. Если вы БМ, вероятность того, что в следующий момент опыт сохранит связность и логичность, стремится к нулю. Поэтому само устройство вашего опыта может служить опровержением гипотезы БМ (привет, Питер Стросон). Конечно, можно представить, что все эти умозаключения проделывает случайно собравшийся в утробе космоса мозг. Но это будет уже намного более привычный скептицизм возможности.

Буквально месяц назад вышла в свет книга Генри Тейлора Natural Kinds and the Science of Perception. Тейлор является специалистом по философии науки, философии когнитивных наук, восприятия и внимания. Помимо этого, в последнее время он много пишет по метафизике свойств и культуре роботов (!). Книгу я лично очень ждал, и вот недавно мне удалось её посмотреть. Что в ней можно обнаружить: (1) Обсуждение психологических естественных видов. Научная таксономия бывает разной: какие-то классификации вводятся для удобства, а какие-то призваны делить природу по её собственным сочленениям. К последним, например, относятся химические элементы или элементарные частицы. А как быть, например, с «восприятием», «рабочей памятью» или «зрительным эпизодом»? Тейлор пытается пройти между жестким эссенциализмом и элиминативизмом и предлагает кластерную концепцию естественных видов для психологических наук. Кластерные виды могут не иметь законченного списка необходимых и достаточных признаков. Важно, чтобы был кластер свойств, которые неслучайно совместно встречаются у членов вида и делают этот вид полезным для научных практик психологии: объяснения, предсказания, обобщения и открытия. У них могут быть нечеткие границы, но такие виды тем не менее не произвольны и фиксируют устойчивые паттерны в природе. (2) Тейлор применяет кластерный подход к конкретным психологическим видам: долговременной памяти, рабочей памяти, восприятию. Он делает несколько любопытных выводов, например, что существуют два разных вида зрения как естественных вида: то, что соответствует вентральному и дорсальному зрительным путям соответственно. Каждый путь, по его мнению, формирует собственный устойчивый кластер свойств, участвующих в объяснении, поэтому такое членение естественным образом выделяет два вида. Зрительный эпизод как отдельное ментальное состояние в связи с этим, напротив, вовсе не является естественным видом и скорее подобен классическому примеру с минералом jade, который может быть как jadeite, так и nephrite, не имея собственной сущности. (3) В книге есть любопытные рассуждения о рабочей памяти как естественном виде. Чем является рабочая память — вполне открытый вопрос и в теоретической психологии; у коллег-психологов недавно проходил круглый стол по этому поводу. Для философии сознания этот вопрос дополнительно интересен в связи с аргументом Неда Блока в пользу квалиа-реализма, основанным на идее, согласно которой зрительное феноменальное сознание переполняет когнитивный доступ. Для этой дискуссии важно, была ли информация феноменально осознаваемой до её поступления в рабочую память. Тейлор остается агностиком, но указывает, что в спорных случаях у нас может не быть средств для определения того, была ли информация закодирована в рабочей памяти. (4) Еще одна интересная ветка обсуждения — сознание младенцев. Тут Тейлор высказывает вещи, аналогичные тому, что недавно представлял Тим Бейн: вместо того чтобы сначала выбирать теорию сознания, а затем искать характерные для этой теории маркеры, нам стоит выделить кластер свойств сознательных состояний у взрослых людей, а затем применить его к сознанию младенцев. Любопытно, что кандидаты на момент возникновения сознания у Тейлора получаются примерно такими же, как у Бейна. В общем, книжка любопытная, и если какие-то из озвученных тем вас волнуют, к прочтению рекомендуется. Написана достаточно ясно. Единственное, что хочется отметить: как и сама позиция Тейлора, выводы очень уж осторожные и скромные. Но, может быть, так с этими вопросами и стоит обращаться.

Спасибо! Да, меня взломали и украли канал. Удалось зайти, но аккаунт создался новый. Просьба жаловаться везде где только можно и по несколько раз, чтобы ТГ побыстрее отреагировал.

Передают, что канал Матвея Сысоева и Сектора современной западной философии взломали. Не переходите ни по каким ссылкам и ничего не делайте.

Вышла запись очень хорошего доклада Матвея Сысоева про мысленные эксперименты. Матвей презентовал подход, согласно которому мысленные эксперименты можно рассмотреть как ментальное моделирование - формирование комплексных репрезентаций некоторых частей реальности. Мне подход показался очень любопытным тем, что он оставляет в стороне традиционные для философии вопросы о логический или эпистемологической "мощности" мысленных экспериментов, концентрируясь на том, каким образом наш разум может вообще может их производить.

Восприятие — это лишь великая иллюзия? От первого лица мир кажется детализированным и непрерывным, однако исследования показывают, что наш познавательный контакт с реальностью чрезвычайно ограничен. Поскольку в опыте мы не замечаем большую часть этих ограничений, некоторые философы утверждают, что мы пребываем в глобальной иллюзии. Вместе с Андреем Коченковым мы обсуждаем гипотезу великой иллюзии и вдохновившие её эксперименты, а также то, как всё это критикуют Альва Ноэ и другие сенсомоторные энактивисты. https://youtu.be/PFGaKfK8DOM

80 лет назад родился Гарэт Эванс Эванс прожил всего 34 года, однако за это время он успел внести значительный вклад во множество философских областей. Из-за ранней смерти и прижизненно отмеченной гениальности его часто сравнивают с Фрэнком Рамсеем. Эванс был, как его охарактеризовал Патнэм, крайне техническим философом. Эта техничность порождала множество интересных и проницательных философских ходов, однако неожиданным образом она же делала его творчество несколько загадочным. В пользу говорит тот факт, что многие его технические решения до сих пор активно применяются и обсуждаются в самых разных областях философии, от теории референции до проблем восприятия и метафизики. В пользу последнего говорит тот факт: философские цели самого Эванса часто оказывались не так очевидны, как оказывалась неочевидной и роль его технических ходов для достижения этих целей. Например, на Эванса часто ссылаются как на ключевого автора дискуссии о неконцептуальности восприятия. Однако остается не очень ясным, что вообще Эванс считал неконцептуальным — содержание восприятия или сами восприятия как ментальные состояния. Роберт Сталнакер уверенно пишет, что, хотя Эванс и заменяет «неконцептуальное» на «неконцептуализированное», он, очевидно, говорит о двух видах содержания. Ричард Хек и Том Кроутер чуть менее уверенно пишут, что, хотя Эванс и использует термин «неконцептуальное содержание», аргументы Эванса скорее противопоставляют восприятия и убеждения как разные виды состояний, и различие концептуального/неконцептуального относится именно к видам состояний, а не содержаний. К сожалению, Эванс не имел возможности разъяснить этот вопрос — работа Varieties of Reference, в которой он вводил это различие, была опубликована уже после его смерти. Немало шума наделала статья Эванса Can there be vague objects? Статья занимает всего одну страницу (хотя это не рекорд философской лаконичности), на которой Эванс с помощью оператора неопределенности и закона Лейбница доказывает, что неопределенных объектов не существует. В бурных обсуждениях этой статьи приняли участие Дэвид Льюис, Грэм Прист, Джон Берджесс, Ричард Хек и другие. При этом немалая часть дискуссии посвящена вопросу понимания мотивации Эванса и её корректной интерпретации, а не только валидности аргумента. Удивительно или нет, но Эвансу удалось проявить свою загадочность и многозначность в рамках одной страницы довольно техничного текста. Посмертно был опубликован драфт очень любопытной статьи Molyneux’s Question, в которой Эванс предлагает весьма оригинальную трактовку классического нововременного вопроса о том, будет ли слепой от рождения узнавать формы объектов после обретения зрения. Активно обсуждая философскую и психологическую литературу, Эванс приходит к выводу, что ответ на вопрос зависит от того, связаны ли разные восприятия единым трансмодальным пространством, в рамках которого мы занимаемся пространственным мышлением и контролируем наши действия. У Эванса еще немало достижений в других областях философии. Трудно не согласиться с Грегори Маккалоком в том, что ранняя смерть Эванса — большая потеря для философии. Тем не менее, разбираться в его работах — настоящее удовольствие и настоящий вызов.

12 мая в МГУ пройдёт конференция по философии Питера Стросна Очень много очень интересных докладов!

Шопенгауэр жестко про метаэтический интуитивизм:

Но сначала я восстановлю подлинный смысл понятий доброго и злого, которые философскими писателями наших дней странным образом рассматриваются как понятия простые и, следовательно, недоступные анализу; я сделаю это для того, чтобы разрушить смутную иллюзию, будто они содержат больше, чем это есть на деле, и уже сами по себе означают все, что здесь требуется. Я могу сделать это потому, что я сам так же мало расположен прикрываться в этике словом добро, как раньше не прикрывался словами красота и истина, которым в наши дни приписывают особое δεμνοτης* и которые поэтому нередко призываются на выручку; нет, я не буду строить торжественной физиономии, которая заставляла бы других верить, будто, произнося эти три существительные, я делаю нечто серьезное, а не обозначаю только три очень широкие и абстрактные, следовательно, не очень содержательные понятия, имеющие весьма различное происхождение и смысл. В самом деле, кому из познакомившихся с современными сочинениями не опротивели в конце концов эти три слова, хотя первоначально они и указывали на такие прекрасные вещи? Ведь тысячу раз приходится наблюдать, как всякий, совершенно не способный к мышлению, думает, что ему стоит только во весь голос и с физиономией вдохновенного барана произнести эти три слова, чтобы изречь великую мудрость!

Мир как воля и представление, § 65

Всем привет! Я — Евстигнеев Максим, закончил философскую аспирантуру НИУ ВШЭ и работаю в секторе истории зарубежной философии ИФ РАН. Вы можете знать меня по стримам Васила или каким-то другим моим выступлениям. Объявляю набор на курс по теории идей Рене Декарта. Теория идей — сердце картезианской философии, она лежит в основании и его метафизики двух субстанций, и теории cogito, и теории познания и восприятия. На данном курсе мы изучим, как устроена теория идей Декарта, как она связывает воедино различные части его философии, а также посмотрим на ее проблемы и на вызовы, на которые ей нужно было ответить. Курс подойдет и как вводный курс в философию Декарта, в котором слушатели смогут разобраться с основами его философии, и как углубленный курс, в котором предлагается продуктивная перспектива на философию Декарта, картезианства и на развитие "пути идей" в XVIII веке. Курс также может быть полезен интересующимся современной эпистемологией и философией сознания, так как многие сюжеты, которые мы будем разбирать, в том или ином виде обсуждались крупнейшими философами последнего столетия. Курс будет состоять из пяти занятий по следующим темам. 1. Рождение теории идей — здесь мы обратимся к "Миру" и "Диоптрике" и посмотрим, как теория идей позволяла решить проблему вторичных качеств и какие объяснительные модели Декарт изобрел для этого. Эти объяснительные модели затем будут активно использоваться философами даже очень далекими от картезианства. 2. Идеи и мышление — тут речь пойдет о мыслящей вещи, мы посмотрим, как Декарт проводит границу между духовным и материальными регионами, а также увидим, какую роль идеи играют в этом делении, ведь идеи в данной модели — это состояния мыслящей вещи. 3. Идеи как репрезентации и как состояния души — на этом занятии мы изучим учение о формальном и объективном бытии идеи и зададимся вопросом о том, как идеи репрезентируют среду и что позволяет им это делать. В частности мы посмотрим на то, как различные метафизические теории общения души и тела (окказионализм, предустановленная гармония) позволяли философам объяснять репрезентативную природу идей как состояний души. 4. Идеи как акты и как объекты — данное занятие будет посвящено вопросу о том, чем являются идеи, суть ли они просто акты ума, направленные на вещь, или специфические объекты, на которые направляется акт ума. Делать мы это будем на примере полемики А. Арно и Н. Мальбранша. 5. Теория идей за пределами картезианства: Дж. Беркли и И. Кант — на этом занятии мы разберем основную критику картезианской теории идей, а затем посмотрим на два интересных примера теорий идей/представлений, полностью принимающих эту критику. Мы увидим, к какого рода теориям привело развитие картезианской теории идей и ее неспособность адекватно ответить на некоторые вставшие перед ней вызовы. Занятия выстроены следующим образом: сначала 15-20 минут вводится необходимый контекст, затем мы переходим к чтению-обсуждению выбранных фрагментов текста или хендаутов, которым уделяется основное время, затем идут заключительные замечания и общее обсуждение в оставшееся время. Ориентировочная продолжительность занятия 1.5 часа. Курс стоит 3000 рублей, записаться можно, оплатив сразу весь курс. Чтобы записаться на курс, пишете в лс (@hydrochoerus_isthmius).  Занятия будут проходить по субботам, первое занятие пройдет 23.05 в зуме в 19.00 (мск) (занятия 13.06 не будет). За постер спасибо @plowton

15 апреля в 18:10 состоится 119-е заседание научно-теоретического семинара «Формальная философия». Тема доклада: Фрегеанский подход к перцептивному содержанию. Докладчик: Андрей Коченков (МГУ). Аннотация: Доклад посвящен анализу фрегеанского подхода к содержанию восприятия. Согласно этому подходу, содержание восприятия конституируется перцептивными способами данности объектов и их свойств. Его главной альтернативой является расселианский анализ, согласно которому содержание восприятия конституируется самими внешними положениями дел, объектами и их свойствами. Я покажу, что фрегеанский подход справляется с затруднениями, возникающими в рамках расселианского анализа, а именно с объяснением мисрепрезентации, трактовкой воспринимаемых свойств и различий в содержании при совпадающих внешних условиях корректности восприятия. Затем я сформулирую ключевые проблемы фрегеанского подхода: риск непрямого восприятия и проблему объяснения метафизического статуса перцептивных способов данности. В связи с этими проблемами я разделяю фрегеанские теории на две группы: феноменологический и натуралистический анализы способов данности. Я покажу, как каждая из них справляется с указанными трудностями и приведу несколько доводов в пользу того, что натуралистический анализ делает это успешнее. _____________________ Ждём вас в кабинете А-117 или в Zoom! Анонс и регистрация: https://llfp.hse.ru/announcements/1148124960.html