Kert[í]

Мы с Туганом скоро запустим социальную инициативу «Нальчик для нальчан». В городе запретим снимать и покупать жилье без задокументированного подтверждения проживания в городе (ну и Вольном ауле, ладно) двух поколений предков. Иначе мрак бескультурности на поглотит.

О том, почему люди различны нравом Все добродетели души делятся на два вида: умозрительные и практические. И каждая из них обретается одним из двух путей. Первый путь — человеческий. Здесь нужны время, упражнение и практика, и человек крепнет ступень за ступенью. Одному довольно самой малой практики, другому нужно больше: всё зависит от природы, ведь один от рождения сообразителен, а другой медлителен умом. Второй путь — путь Божьей милости. Человек рождается и без всякого обучения у людей становится знающим, как Иса, сын Марьям, и Йахья, сын Закарии, мир им, и другие пророки. Без всякого упражнения им открылось знание, которого не достигли мудрецы. А некоторые мудрецы говорили, что такое время от времени бывает и с теми, кто не входит в число пророк. То, что обретается упражнением, бывает и врождённым: один мальчик с детства правдив, щедр и смел, а другой наоборот. Бывает, что эти качества приходят через учёбу и привычку. Кто добродетелен и по природе, и по привычке, и по учёбе, тот достиг полноты добродетели. А кто низок во всех трёх, тот достиг полноты порока. — al-Rāghib al-Iṣfahānī, al-Dharīʿa ilā makārim al-sharīʿa, разд. 22

Выхожу как-то в город в тюбетейке. Стою на Марии, жду такси. Мелко моросит дождь. Подходит ко мне взрослый мужчина, лет этак под пятьдесят с виду. По говору и виду от местного населения сильно вроде не отличался. Как водится, предлагает купить одеколон, утверждая, что ему-то он просто не нужен. Я же, закаленный жизнью в большом городе, упорно отказываюсь. Тут собеседник начинает с пониманием кивать со словами: — Вам, наверное, нельзя, да… — Да нет, — говорю. — Можно. Его, правда, уже было не переубедить. Удовлетворившись этой причиной, начинает уходить, оставив меня задаваться вопросом, о каких «нас» он говорил.

Может уже хотя бы так доковылять до тысячи?

Базару ноль, браття раскидали

Раскидали, базару ноль https://youtu.be/ts9Sz3RKTGU?si=omEjtFgazSs3lRBB

Улучшение собственных навыков, помимо результатов, дает еще и огромное чувство радости и умиротворения. Так что работать над собой имеет смысл во всех отношениях.

📣Напоминаю: Помимо прочего, я ещё преподаю английский. 🇨🇦 Если вдруг кому-то актуально — более детально по ссылке: kerti.ca/enrol-ru

Некоторое время назад делился отрывками из книги Пола Кингснорта Against the Machine. Идарчик вот поделился интервью автора, в котором он её и обсуждает. https://t.me/thesilaofyouth/228

«Ключевой вопрос заключается не просто в том, "Чего я желаю?", а в том, "Почему я этого желаю и чьему желанию я следую?"» Навязчивое желание познать себя само по себе является патологией. Исцеление наступает не тогда, когда вы полностью понимаете себя, а тогда, когда вы перестаёте быть главным предметом собственной озабоченности. Вы исцеляетесь, когда осознаете, что должны бороться за нечто большее, чем вы сами: вы боретесь за свою семью; вы боретесь за любовь; вы боретесь за искусство; вы боретесь за смысл. Возможно, вы боретесь за политические перемены, а возможно, являетесь страстно преданным своему делу писателем или учёным. Подлинная цель психоанализа парадоксальна: она заключается именно в том, чтобы освободить вас от самого себя, привести вас к тому моменту, когда вы наконец сможете забыть о себе и работать во имя более великого дела. (Slavoj Žižek) «Славой Жижек, опираясь на Лакана, утверждает, что желание — это не просто реакция на то, чего нам не хватает; оно формируется через окружающий нас символический и социальный мир. Зачастую мы не знаем точно, чего хотим, пока не сталкиваемся с тем, чего желают, ценят или представляют как желанное другие. Таким образом, желание имеет явно выраженную социальную и идеологическую составляющую: наши фантазии, амбиции и выбор формируются под влиянием значений и ожиданий, циркулирующих вокруг нас. Жижек подчеркивает, что желание никогда не бывает полностью удовлетворено, поскольку обретение желанного объекта не устраняет лежащую в его основе нехватку, породившую само желание. Именно поэтому идеология и капитализм способны бесконечно стимулировать желание: они предлагают новые объекты, переживания, идентичности и формы наслаждения, обещающие удовлетворение, одновременно порождая новые формы неудовлетворенности. Следовательно, ключевой вопрос заключается не просто в том, "Чего я желаю?", а в том, "Почему я этого желаю и чьему желанию я следую?"» (с) «Полностью отдать свою волю Ему» Болезнь, поразившая твое сердце, факир, происходит от страстей, которые проходят через тебя; если бы ты отказался от них и занялся тем, что предписано тебе Богом, твое сердце не страдало бы так, как страдает сейчас. Поэтому слушай то, что я тебе говорю, и пусть Бог возьмет тебя за руку. Каждый раз, когда твоя душа нападает на тебя, если бы ты поспешил сделать то, что повелевает Бог, и полностью отдал бы свою волю Ему, ты бы наверняка был спасен от душевных и сатанинских внушений и от всех испытаний. Но если ты начнёшь размышлять в эти моменты, когда твоя душа атакует тебя, взвешивать факторы за и против и погрузишься во внутреннюю болтовню, то душевные и сатанинские внушения будут волнами накатывать на тебя, пока ты не будешь подавлен и не утонешь, и в тебе не останется ничего благого, а только зло. Пусть Бог ведет нас и вас по пути Своих Святых, аминь. (Shaykh Mawlay al-'Arabi ad-Darqawi. Letters) «Ничто не скрывает Его от нас, кроме нашей озабоченности нашими собственными желаниями» Один из наших братьев сказал мне: «Я — ничто». Я ответил: «Не говори: "Я — ничто"; и не говори: "Я — нечто". Не говори: "Мне нужна такая-то и такая-то вещь"; и не говори: "Мне ничего не нужно". Но скажи: "Аллах", и ты увидишь чудеса». Другой брат сказал мне: «Как можно исцелить душу?» Я ответил ему: «Забудь ее и не думай о ней, ибо тот, кто не забывает свою душу (не забывает себя) — не помнит Бога». Значит вы не в состоянии понять, что именно существование мира заставляет нас забывать Господа. То, что заставляет нас забывать Его, — это существование нас самих, нашего эго. Ничто не скрывает Его от нас, кроме нашей озабоченности, но не существованием как таковым, а нашими собственными желаниями. Если бы мы смогли забыть о собственном существовании, мы бы нашли Того, Кто является источником нашего существования, и в то же время мы бы увидели, что нас вообще не существует. Как вы можете представить себе, что человек может потерять сознание мира, не потеряв при этом сознания своего «я»? Этого никогда не произойдет. (Shaykh Mawlay al-'Arabi ad-Darqawi. Letters)

إن الله وملائكته يصلون على النبي يا أيها الذين آمنوا صلوا عليه وسلموا تسليماً.

"В «Мукаддиме» Ибн Хальдун описал три стадии, через которые проходит человек как общественное животное. В этой динамической модели нет понятия статичности. А значит, это совершенно иной взгляд на человеческое общество, чем тот, что породила Французская революция. То был взгляд атеистических и рационалистических политиков так называемого Просвещения, погрузивший мир во тьму. Ибн Хальдун считал, что первичная стадия человеческого общества начинается с того, что он назвал бедуинством. Уже сама эта Первая стадия подразумевает динамичное движение людей в противоположность прежней оседлой культуре. Бедуинство, настаивает он, не равно кочевничеству. Кочевничество подразумевает устоявшуюся органическую общину, которую отличают способность и привычка перемещаться с места на место ради пастбищ или рынка. Бедуин находится вне городской системы. Бедуин отрезан от городского целого, даже находясь внутри него. Если применить эту модель к современности, термин можно распространить на жизнь «районов» и «тауншипов». На определённом этапе бедуины начинают осознавать себя новой гражданской силой. Их к этому ведут мощь роста и экспансии, а также родовая витальность, которой лишена пассивная городская община. Естественная потребность соединяется с более высокой оценкой, а именно с оценкой самих себя. Среди них возникает сильнейшая сила, какую только может испытать человек в обществе. Это родство, но не по крови. Оно превосходит племенное и семейное. Такое единение группы переводит её на Вторую стадию. Вторую стадию Ибн Хальдун определяет термином «асабийя». Обычно асабийя означает «родство», но здесь это слово выделяет особую связь. Это связь не на жизнь, а на смерть, объединяющая братство без кровных уз. В превосходном издании «Мукаддимы» в серии «Плеяда» её редактор и переводчик передаёт это понятие как esprit de corps, «корпоративный дух». Однако асабийя гораздо представляет собой нечто большее, ибо заключает в себе и нравственную оценку, как понятие «футувва», то есть рыцарство, благородство характера. Асабийя объединяет людей, давая им силу действовать, преображать и повелевать. Чем выше её движущая сила, тем выше возносится её братство. Если же присутствует связующее начало (religio — «связывать воедино»), то есть Божественная религия, то ей обеспечен триумф, ибо в этом её высшая возможность". Ian Dallas (Abdul-Qadir Sufi). The Time of the Bedouin: On the Politics of Power. 2006.

Идолопоклонство перед числами и рекордами. Скорость значит больше, чем пройденный путь; цифра — больше, чем вещи, которые она обозначает. Лететь на самолете из Парижа в Токио за рекордное время, не замечая ничего во время полета; ехать на автомобиле из Лиона в Ниццу, не сводя глаз со счётчика километров, а не с пейзажа; обладать суммами денег, которые никогда не будут обращены в удовольствия или блага, и т. д. Поклоняются знаку до той степени, что, лишившись связи с объектом, который он обозначает, он фактически перестаёт что-либо означать. (Gustave Thibon. L'Ignorance étoilée) Иллюстрация: Tullio Crali. Le forze della curva, 1930

В Restating Orientalism (2018) Халляк, по сути, презентует свой проект "нового ориентализма" или (в позднейшей терминологии) "пост-ориентализма". И хотя ввиду понятных причин автор навряд ли написал бы об этом прямо, этот "новый ориентализм" (опуская пугающую терминологическую близость к neo-orientalism и т.п.), как следует из первоначальной задумки, выстраивается как строго контр-просвещенческий и достаточно консервативный замысел, поддерживаемый рядом авторов традиционалистского круга в более прямолинейной форме (очень показательна недавняя статья* о геноновском наследии как методологическом ресурсе для религиоведения). Краеугольным камнем этой программы, если её можно так обобщать, выступает "структурная", а не изолированно дисциплинарная критика ориентализма, поскольку последняя, известная главным образом по Э. Саиду и его magnum opus 1978 г., лишь маскирует более фундаментальный "психоэпистемический порядок" современности, воспроизводя установки Просвещения и либерального секулярного гуманизма ("самодостаточного" по выражению Ч. Тейлора). Из этого диагноза с необходимостью следует отказ самого исследователя от фикции секулярной нейтральности, опирающейся на специфически модерное "различение" is/ought, факта и ценности, секулярного и религиозного. Если у Халляка критика гуманистической антропологии выражается в преодолении суверенного субъекта, требовании эпистемической скромности и реабилитации ревелятивной этики как "рационально серьёзной" (в виде защиты ашаритской традиции), то традиционалистская линия, к которой Халляк относится глубоко понимающе и сочувственно, предлагает шаг, который логично развивает его интуиции о восстановлении метафизического горизонта, — преодоление гуманистической установки через возвращение к человеку как homo metaphysicus. Можно сказать, что признание трансцендентного в этом смысле оказывается конститутивным признаком, определяющим само понятие человека. Как в "умеренном", так и в более "радикальном" виде это предложение, как мне видится, подразумевает герменевтическую позицию, основанную на принятии нескольких предварительных положений — прежде всего, реальности сакрального и качественной инаковости досовременного, конкретно Халляком прочитываемой через макинтайровскую категорию tradition-based rationality, т.е. рассмотрение конкурирующих (и не обязательно) досовременных традиций как полноценных рациональных систем (в частности, с собственными концепциями разума, нормы или истины), способных на равных предъявлять модерности структурные вызовы. Эта связка позволяет понять ключевое предложение Халляка, формулируемое им следующим образом:

Ориенталистике потребуется сместить фокус своих интересов, поменяв местами субъект и объект, что по сути приведёт к новой филологии, сосредоточенной на том, что можно назвать эвристическим историзмом; восточные традиции перестанут быть местом переоценки и переустройства и вместо этого станут тем репертуаром мысли, который будет наставлять в переосмыслении нового ориенталистского Я. Это иной способ сказать, что филологическая работа ориенталистики станет конструктивной средой, через которую homo modernus сможет приступить к проекту переобучения души и духа, вырабатывая в этом процессе новую этическую технологию себя, которая послужит образцом, примером для подражания для остального общества ориенталиста. По сути, это означает смену функции: данная операция больше не будет касаться Востока, не будет направлена на его понимание, "чтобы мы могли с ним справляться"; она будет представлять собой этически самоцентрированный процесс того, что Фуко называл "заботой о себе", — восстановление того, что "померкло". У ориенталистики и ориенталиста нет иной причины для существования, кроме как для выполнения этой цели.

Собственно, "эвристический историзм" Халляк и вводит как принципиально новый методологический ход, который «по существу представляет упражнение в этическом самоконструировании, технологию этизации себя» и «единственную телеологию, оправданную этически». Любопытно и немаловажно, что подобная переадресация исследования касается не только ответов, но и самих вопросов (поскольку модерная историография, как правило, не ставит под сомнение этическую легитимность поставленных вопросов и выбранных тем). Видится, впрочем, не вполне корректным, что Халляк пишет об актуальности такого подхода именно для западной Академии и западного ориенталиста — вполне сознательно ограниченная адресация, требующая, на мой взгляд, структурного расширения ввиду, во-первых, институциональных и эпистемологических рамок самой "Академии", не ограниченных "Западом", и, во-вторых, природы рассматриваемого феномена. Несмотря на то, что эпистемологические корни ориентализма действительно лежат скорее в т.н. западной мысли*, это явление, как уже было упомянуто, принципиально невозможно свести ни к "европеизму", ни даже к принятию европейского повествования, поскольку ориенталистский дискурс стал неотъемлемой частью глобального модерна, будучи глубоко интернализированным незападными акторами — и как стратегия выстраивания альтернативной незападной модели социальности, и как банальная защита от западного подавления. Предложение Халляка оказывается если не универсальным, то значительно шире заявленной адресации (возможно, даже последовательнее самого автора). Упомянутая статья: Taj N.H. On Rooting Religious Studies: The Metaphysical Proposal of René Guénon // The Philosophical Forum. 2023. Vol. 54 (3). P. 3-26. *следует, очевидно, задаваться вопросом, возможен ли разговор о "западном знании" в полном смысле, поскольку сама реификация "Запада" как автономной сущности рушится при первом же обращении к его генеалогии. Будучи конструируемым через перманентный интеллектуальный обмен с агентами, лишь post factum определяемыми как "незападные", его претензии на эпистемическую суверенность и полную независимость остаются весьма зыбкими.

Вспомнилась потешная история. В Торонто пошел с другом покупать бутсы. В магазине спорттоваров работал парень, похожий на бенгальца (им и оказался в итоге). Услышав наш разговор, он спросил, на русском ли мы говорим. Получив утвердительный ответ, он рассказал, что какое-то время работал в филиале какой-то компании в Ростове. Начал спрашивать, откуда мы. Говорю: — Ну там город небольшой, на юге. Ты вряд ли знаешь? Этот ответ его не удовлетворил. Он продолжил настаивать. Я продолжил утверждать, что он не знает мой город. В конечном итоге он таки выдавил из меня признание в том, что я родом из Нальчика. Тут он вытаскивает телефон и показывает мне фотки из Ридады. Более того, он был там на свадьбе парня, с которым я лично знаком не был, но знал, кто он, через общих знакомых. В тот день я уверовал в теорию шести рукопожатий.