Kert[í]

Когда достоверный хадис пригоден для практического применения? Рассмотрение этого вопроса включает четыре обязательных пункта: два касаются цепочки передачи хадиса (isnād), а два — его текста (matn). Вот эти четыре пункта: 1. Разногласия относительно некоторых условий достоверности хадиса. 2. Можно ли действовать согласно тому, что не установлено достоверно из Сунны? 3. Установление подлинной пророческой формулировки. 4. Установление её точного прочтения с точки зрения арабского языка. Что касается первого пункта, я изложу его кратко, чтобы не отдаляться от нашей темы. Большинство учёных сходятся в том, что условий достоверного (ṣaḥīḥ) хадиса пять: непрерывность иснада; установленная добропорядочность (ʿadālah) передатчика; его установленная точность (ḍabṭ); отсутствие в иснаде и матне отклонений (shudhūdh); а также отсутствие в них скрытого изъяна (ʿillah qādiḥah). 1 — Непрерывность. Среди самих хадисоведов возникли разногласия о том, что считать выполнением этого условия, — а именно в известном среди них вопросе «о встрече» (masʾalat al-liqāʾ) между передатчиком и его шейхом. Имам аль-Бухари и другие требуют, чтобы встреча между ними была установлена, пусть даже единожды, тогда как имам Муслим и другие — причём Муслим заявлял о существовании консенсуса в пользу своего мнения — требуют лишь возможности встречи, а не её установленного факта.

«То, что власть перешла от политического класса к Секте [финансистов и банкиров — прим. пер], взявшей на себя ответственность за формирование самого общественного строя, необходимо было скрыть как от масс, так и от крошечной образованной элиты. Сокрытие удалось настолько удачно, что само положение вещей требовало объяснить общественному восприятию тот факт, что в действительности совершался колоссальный передел богатства и собственности. Вторая тактика отвлечения внимания — от поразительного сияния банковско-финансовой сферы, от того, как само банковское дело становилось одновременно и топливом, и машиной мировой торговли, — была конкретной, индивидуальной и нацеленной на психологическую идентичность городского человека. Рим, дабы отвлечь плебеев от растущего богатства элиты, давал массам хлеба и зрелищ. Современная версия выглядела так: чтобы отвратить людей от стремления к экономической свободе — к праву самим выбирать средство обмена, к свободе от налога на покупки, от процента, от кредитной истории, — нужно было чем-то исконно человеческим заполнить пустоту, порождённую финансовым рабством. Взамен была предложена сексуальная свобода. Скованный и порабощённый долгом, обременённый ипотекой и искалеченный процентными ставками, индивид получал взамен сексуальное освобождение. По сути, человеческому существу дозволялось «исследовать свою сексуальность». Позволено было всё. […] Сексуальность стала частным владением, которым индивид мог распоряжаться по своему усмотрению. Его собственное владение, сама земля, было скуплено корпорацией под посевы генетически модифицированных культур; его дом на этой земле был закредитован по самую крышу; его дело обанкротилось; инфляция день за днём обесценивала те деньги, что ещё оставались у него в кармане. И всё же изо дня в день фильмы, знаменитости и медиа уверяли его: его сексуальность принадлежит ему. У греков такого слова не существовало — оно является чистейшей чеканкой XX века, столь же ничего не стоящей, как и сама монета той эпохи». Ian Dallas (Abdul-Qadir Sufi). The Time of the Bedouin: On the Politics of Power. 2006.

«Мы ответственно разрабатываем и внедряем ИИ, чтобы освободить человечество от чёрновой, рутинной работы и открыть эпоху небывалого творчества и изобилия». — Сэм Альтман

«Вы поглотили весь письменный корпус человеческой цивилизации — без согласия, без вознаграждения и без указания авторства, — чтобы построить систему, чьё главное коммерческое применение состоит в том, чтобы лишать работы тех самых людей, чей труд вы присвоили. Вы не высвобождаете человеческое творчество. Вы выскребаете его дочиста, как породу из карьера, и перепродаёте с наценкой, называя эту кражу «обучающими данными». —

Наоми Кляйн