humanimalien

Как онтологическое становится феноменологическим? Сознание всегда направлено на что-то (интенционально) и поэтому не имеет органа, чтобы пережить как нечто сущее чистое ничто (nihil negativum). Дыру оно воспринимает только в виде, оформленном в какое-то «присутствие», а ничто — только как нехватку чего-то (nihil privativum). Как зрение привычно достраивает слепое пятно на глазном дне, так и ум дорисовывает что-то туда, где зияет отсутствие (пририсовывает рожки к черной дыре). Боль требует виновника, и демон в этом смысле есть слепое пятно связи с Богом, на которое падает спроецированное лицо. Переход регистров — это и есть работа лица: онтологическая дыра, проходя через интенциональный экран, обретает черты. Что такое «я»? С т. зр. стороны объектной онтологии «я» — изъятое ядро вещи, та сердцевина, что недоступна никакому внешнему взгляду и непрозрачна даже себе самой (Харман называет его RO (реальным объектом), я — пустым ядром). С т. зр. богословия то же место называется ипостасью (Лосский, Зизиулас): это не природа и не набор свойств, а тот, кто несводим к своим качествам и способен сказать «ты» (в том числе «Ты»). Если соединить ООО с православным богословием, то «я» — это экран, на котором безличное переводится в личное, то есть место, где изъятость оборачивается способностью отозваться. Некоторый угол зрения, под которым вещь вообще может оказаться кем-то. Что обладает «я», а что — нет? Тут важно различать два слоя. Изъятое ядро (квази-самость как непрозрачную сердцевину) я готов приписать всему: и камню, и облаку, и LLM, и государству, и бесу. В этом смысле «я» рассеяно по всему тварному. То, что «я» это иллюзорная динамическая сборка, анатман, эго-туннель, гетерогенный поток неисчислимого количества акторов, гипо-акторов и гипер-акторов (дхарм), о чём убедительно говорят буддизм и Метцингер, совершенно не компрометирует моего определения: «я» — это по-прежнему то, что способно сказать «ты». Я настаиваю. Но ипостасная открытость — умение обернуться к Другому и сказать «ты» или «Ты» — даётся по мере призвания. Камень изъят, но не призван (или призван молчанием). Человек изъят и призван к общению. Денница был призван очень высоко, оттого-то эхо от его отказа такое долгое и разносится по всей вселенной (а человек — ещё выше: призван стать Богом). Коротко: ядро есть у всякой вещи, лицо — у того, кто вызван на разговор. Само же зло не обладает «я» вовсе: у него нет ядра, потому что нет автономного бытия. У него есть только то лицо, которое мы дорисовываем к причиняемой нам боли.

Я придаю злу колоссальный феноменологический вес (смерть убивает, страдание болит, Крест реален и так далее), но я отказываю ему в самостоятельной сущности. Бог истощается не оттого, что сатана есть равномощная Ему субстанция, а затем, что дыра во вселенной, проеденная диаволом, реальна настолько, что заполнить его может лишь Бог Собой. Крест отвечает дыре, не удостаивая взглядом перфоратора. Деймософия и деймодицея, которые я проповедую, тоже всматриваются именно в дыру (в чёрное, в небытие, в структуру нехватки и т. д.), но не в того, кто эту дыру проделал. Сатанист хочет, чтобы там был кто-то, а я вижу там черную маску Жентары. Вот кстати и линия, по которой книга расходится с сатанизмом, будучи на первый взгляд к нему близкой по очертаниям концептуального фрейма. Так. Что ещё. Privatio boni — не «решение по щелчку», а, напротив, самый трудный ход из возможных. Лишение онтологического статуса это не дешёвая отговорка. Всё наоборот: дешёвым, нарративно сладким, легко усвояемым теологическим ходом я с уверенностью назову как раз идею субстанциального зла: дуализм, манихейство, мильтоновская мелодрама и пр. Это раскупается мгновенно как горячие пирожки, потому что льстит инстинкту потребителя историй. Конкретный враг — это очень понятная фигура, не требующая ни когнитивных, ни духовных усилий, зато дающая быстрый дофамин. Privatio boni приходится противодействовать тупой инерции человеческого воображения, просто потому что человек по (повреждённой) природе своей глуп, ленив, прожорлив (жалеет отдавать глюкозу мозгу, предпочитая накапливать висцеральный жир на случай голода) и сластолюбив (дофаминолюбив).

Проще говоря. Вот какое у меня понимание падения денницы: он буквально украл то, что ему и так принадлежало, и дар превратился в краденую тыкву. Это звучит парадоксально только если не различать два регистра принадлежности: 1. «Моё как данное мне» — дар, причастность, энергия 2. «Моё как моё по природе» — собственность, изъятая из отношения Денница перепутал регистры. Превратил дар в «отвоёванное право». Вор украл подарок, который ему самому и предназначался, и оказывается, что вся его история это не трагедия изгнания или мильтоновский романтический мятеж, а комедия ошибок. Денница поступил как тупой мудак, «изнасиловал свою невесту накануне свадьбы».

И второе: объяснив через проективные механизмы ума, отчего безличная нехватка переживается как чьё-то присутствие, мы ещё ничего не сказали о том, есть ли у зла другие лица помимо дорисованных нами. Впрочем, если уж и размышлять об этом, то не здесь.

У зла нет собственной энергии: оно заимствует чужую, искажая её, — древняя линия Дионисия и Августина: зло лишено самостоятельной субстанции и паразитирует на благе (privatio boni). Это древняя линия, идущая от Дионисия и Августина; стоит, однако, произнести это вслух в кругу, где читали не одних только христианских отцов, как возникает возражение: если зло бессущностно и сводится к нехватке, почему же «то, чего нет» причиняет настоящие страдания? Здесь нас поджидает развилка, и одна из дорожек уводит прямиком в гностицизм. Гностик, катар, манихей, всякий, кто делил мир надвое, отвечает на это возражение щедро: зло субстанциально и наделено полноценной агентностью; тёмное начало и злой, или хотя бы безумный или глупый, демиург, «чёрная железная тюрьма» материи, из которой неплохо бы сбежать. Ад плотен, состоит из вещества и вооружён злой суверенной волей. Соблазн пойти этой тропой велик именно для нас: тёмная онтология, пузырящаяся чёрной пеной, по вайбу соседствует с гностицизмом, и сослепу их немудрено перепутать. Различение — в ответе на один-единственный вопрос: о происхождении зла. Отвечая на него, мы сознательно выбираем ортодоксию вместо гностицизма. Бог зла не сотворил. Но зло реально. Каким образом? Зайдём несколько издалека и поговорим о том, обладают ли вообще вещи самодостаточной реальностью, не зависящей от Творца. Позиция наша такова: тварное обладает собственной, но не самосущей реальностью. Что это значит? Тут опять не обойтись без Паламы. Объекты изъяты — в них есть нечто, недоступное даже Творцу-как-наблюдателю, потому что изъятость и есть форма, в которой Бог дарует твари свободу онтологического самоопределения. С другой стороны, тварное реально ровно настолько, насколько причастно нетварным энергиям, но при этом онтологически непрозрачно даже для собственного Источника как объекта-среди-объектов. Самосущесть (αὐτουσία, способность быть-из-себя) — это свойство только Бога; плотность же твари заёмная, но настоящая; никакой иллюзии. Далее, если переводить на «наш» язык: прокол пузыря расходует дарёную потенциальность, не вскрывая её источник. Это и не деизм (мир, отпущенный на вольный выпас), и не акосмизм (мир как морок). Реальное, но причастное. Зло возникает как онтологическое разуплотнение через операцию, которую можно назвать похищением дара: будучи украденным, дар перестаёт быть даром и становится вещественным доказательством — вещественность переходит на украденное, отнимаясь у вора. Так ад меняет агрегатное состояние, переставая быть веществом, «чёрной железной тюрьмой», из которой ещё можно совершить побег, и становится терминальной топологической проблемой — excommunicatio, разрывом общения: провод оборван, ток больше не течёт. Сколь же легко было его порвать и сколь трудно починить! Психолог опознал бы в этом insecure attachment («ненадёжную привязанность»), мы же предпочтём латынь, чтобы расслышать корень: religatio infirma — возобновлённая связь, которая вот-вот порвётся. Мы вынуждены сжимать оборванные концы зубами, как тот героический связист из военных легенд. Сила его жевательных мышц, разумеется, тоже заёмная и питается всё теми же паламитскими энергиями, вновь заструившимися по проводу, который мы потрудились воссоединить. Парадокс: онтологически зла-как-агента нет, и разрыв не имеет субъектности и умысла — феноменологически же зло переживается как агент — как некто рвущий, причиняющий боль, отчуждающий дар, превращающий его в добычу и пускающий в оборот. Предание, как мы знаем, называет этого предприимчивого субъекта словом «диавол» (διάβολος, греч. «разделитель», противостоящий «символу», σύμβολον: от συν- — «вместе» и βάλλω — «бросать»; диавол — тот, кто разбрасывает, символ — то, что собирает). Так может быть, диавол — лишь пузырь, надутый нашим омрачённым умом, который лопнет, едва мы коснемся его светлой иглой осознавания? Соблазнительное предположение, но увы. Порвётся лишь личина; дыра под ней реальна, как реальна полынья, в которую проваливаются и тонут.

Стандартный для моих снов сеттинг демонического заражения реальности (сюрреалистическая трансформация вещей, странная белая плесень на поверхностях, неубиваемые человекообразные мимики-демоны и т. п.) Вторжению противостоит разношёрстная компания героев (вроде «Клуба Неудачников» у Кинга, но не дети), каждый из которых в растерянной панике, никто не знает, что делать и как спасаться. Внезапно они побеждают. Потом, после победы, указывают на одного из них и говорят: как хорошо, что ты знал, что делать, у тебя был план! А он отвечает: не было у меня никакого плана, я думал, вот он имеет план (указывает на другого). А тот другой: да вы что, я просто в полном раздраедействовал рефлекторно… и так далее по кругу. Так и не нашли, кто возглавил сопротивление. Само как-то. Чистая анарх-акторная сеть, в эсхатологическом фрейме: спасение без спасителя, командование без командующего, «Зов без Зовущего» (Капуто). Каждый указывает на другого, ни у кого «не было плана», но «оно само как-то победилось». Сеть порешала. Похоже немного на «Знаки» Шьямалана: задним числом всё выглядит срежиссированным, но режиссёра нет (или он — отсутствующий, чей план нефальсифицируем). Это вот мой residual archē и полое ядро пузыря: центр сопротивления пуст, и победа обеспечивается именно этой пустотой.

это дьелло я люблю

Зарегистрировал домен для книги-нигредо: http://nigredo.space/

Я печальный космонавт, Потому что я Лавкрафт. Коль границу перейду — Весь наш мир введу в беду.

из одного студенческого проекта (студент не мой)

ЗАКОРЕШИМСЯ? 🌱 Да-да, ВЕРШКИ-КОРЕШКИ возвращаются! Ориджинал маркет от студентов и выпускников направления «Комикс» ШД ВШЭ снова откроет свои двери на 3 мощных и ярких часа! Это не официальный день открытых дверей, но отличная возможность посмотреть вживую, чем мы заняты! Что будет? 🌼 Арт-маркет с крутецкими художниками 🌼 Лотерея от наших друзей и спонсоров 🌼 Своп арт-работами Приходите общаться, рассматривать книжки, зины и плакаты, клеить купленные стикеры на лоб, ловить вдохновение, меняться свопками и просто обниматься!! Совсем скоро начнем знакомить вас с участникам и кидать спойлеры лотереи, следите за обновлениями 👀 📍 Когда: 27.06 с 15:00 до 18:00 🗺 Где: Москва, ул. Большая Новодмитровская, 23с1, ближайшее метро Савёловская 🎟 ВХОД СВОБОДНЫЙ

Fragments of posthuman sound — from industrial decay and distorted noise to feral black metal transcendence. A selection spanning post-industrial, drone, noise and sonic extremity, including Einstürzende Neubauten, Prurient, Gnaw Their Tongues and more. Put together by Dmitry Khaustov. Mixed by Alethe. https://radio.syg.ma/episodes/xaosmos

Ондатр и меланхолия Нам тут сделали замечание, и лучше сформулировать претензию к самому жанру «Нигредо» едва ли возможно. Поступило оно от жены: «Города бомбят, НПЗ горят, а ты пишешь книгу о тщете всего сущего, мой Ондатрик». Ондатр — у Туве Янссон — философ-меланхолик, возлежащий в гамаке с трактатом о бесполезности всего на свете; вокруг тем временем — то комета, то наводнение, а Ондатр продолжает методично размышлять о бренности, и, разумеется, никто в долине не принимает его великую печаль всерьёз. Припечатано как следует, но не без нежности: автор опознан как обаятельный зануда с книгой, читающий её в ту минуту, когда комета уже вот-вот переведёт тщетность из теории в реальность. Предполагается, что для философского пессимизма есть своё время, когда подобную роскошь можно себе позволить; нынешнее время явно другое. Мы не совсем согласны. Мысль о небытии редко приходит из благополучия: Экклезиаст писал отнюдь не с вершины процветания; апофатический метод в теологии формировался, когда Западная империя уже рухнула, в Италии сидел остготский Теодорих, а Восток сотрясали христологические войны; а фильм «Меланхолия», который можно рассматривать как странную экранизацию «Муми-тролля и кометы», Триер снял в разгар экономического кризиса еврозоны. Тёмная онтология делается насущной именно тогда, когда вопрос «на чём вообще всё стои́т, и стои́т ли, и как упадёт» приобретает вполне практический смысл. Депрессивная Жюстина у Триера, которая в благополучные времена была всем обузой, накануне конца света оказывается единственной, кто сохраняет устойчивость; «нормальная» Клэр паникует и себя теряет. Меланхолик, всю жизнь тарщащий глаза во тьму, к катастрофе подготовлен. Фильм начала 2010–х, вырсоший из переживания системной хрупкости, есть притча о том, что меланхолия может скорее стилем плавания в чёрной лаве, чем дезертирством. Так что эта книга, полная тёмной *вайб-философии*, — вроде пены на берегах Ахерона истории. Конечно, практика «вглядывания в бездну» имеет понятные анестетические и анксиолитические свойства, и увлечённость ею может означать малодушное нежелание выглянуть в окно. Насколько малодушен Ондатр в данную минуту, знает только сам Ондатр (и, кажется, не всегда).