humanimalien

Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Конрада, прости ему вся согрешения его, вольные и невольные, аще словом, аще делом, аще ведением и неведением, не погуби его со беззаконьми его и не предаждь вечной муки, но по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих ослаби и прости вся согрешения его и вчини его со святыми Твоими, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная. Сотвори ему вечную светлую память.

Ещё один священник-иезуит и дзенский практик, Уильям Джонстон (1925–2010), так пишет про богословие и мистику св. Иоанна Креста:

Описывая эту ночь [души], святой Иоанн Креста говорит о “ничто” – nada, nada, nada – и о пустоте. Его концепция todo y nada (“всё и ничто”) настолько напоминает азиатские понятия mu (ничто) и ku (пустота), что его даже называли буддистом в христианском обличье. Однако я бы сказал, что буддийские mu и ku вполне могут быть переживанием той же самой непостижимости Бога. Возможно, мистики всех религий призваны объединиться, чтобы искупить безобразие мира и предстать перед непостижимой тайной, которую невозможно выразить словами.

Джонстон, к слову, практиковал у Ямады Коуна в школе Санбо Кёдан и находился под влиянием о. Хуго Эномии-Лассаля. Как-то он спросил Лассаля: – А где Христос в дзен? – Отец, практикуй дзен и ты найдешь Христа! – ответил ему тот. Все цитаты по: William Johnston. Mystical Journey: An Autobiography, 2006. Готовлю сейчас публичную лекцию про христианство и дзен – следите за анонсами.

Четыре версии одного текста Янины Вишневской, связанного с мексиканской легендой о плачущей женщине. Заупокойная речь сталкивается с детской дразнилкой, а горе приобретает почти неприличную бытовую близость. Апокалиптический фолк и экспериментальный трип-хоп удерживают этот плач между страшной сказкой и повторяющимся домашним заклинанием. Nobody Horror · 2024 Одиннадцать композиций, объединённых авторским определением «звуковой ландшафт утраты себя». Экспериментальный дарк-эмбиент встречается с дарк-джазом и авангардным блэком; длинные пьесы чередуются с короткими эпизодами. Название допускает двойное прочтение: ужас отсутствия кого-либо и ужас собственного превращения в никого. Scandinavian Ballad EP · 2024 Четыре музыкальных прочтения одного стихотворения Янины Вишневской, названные именами рун. Северный пейзаж хранит следы насилия, а месть продолжается в судьбах тех, кто появился на свет позже. Блэк-метал и эмбиент помещают балладу в длительное повторение: один и тот же текст возвращается, словно прошлое ещё не закончено.

Послушайте. Собрал альбомы и EP, от новых к ранним; отдельные синглы опустил. Тексты — по твоим аннотациям, стихам и жанровым обозначениям на Bandcamp. old · 2026 Альбом о возрасте, с которым невозможно договориться: собственная биография уже случилась, но признавать её своей по-прежнему не хочется. Блэк-н-ролл и постиндастриал соседствуют с трип-хопом; переделанные знакомые песни становятся частью личного разговора со временем. Между злостью «черепа и молода» и домашним теплом «стекла» старение обретает пространство, в котором ещё можно жить. и это при живом-то боге · 2026 Одиннадцать песен, в которых колыбельная соседствует с левым путём, а изумрудная скрижаль — с поездом №010а. Авангардный пост-блэк и дарк-джаз допускают фольклорную интонацию, постепенно переходящую в хоррор. Название задаёт тон всему собранию: бытовое недоумение разрастается до претензии к устройству мироздания, причём адресат предполагается живым. cor ne valet · 2025 Псевдолатинское название задаёт вопрос «готово ли сердце?» и запускает путешествие через смерть к посмертным испытаниям. Карнавал сближается с мясопустом, прощание с плотью становится одновременно богословским сюжетом и физиологическим событием. В диапазоне от диссонантного блэка до тюремного фолка сердце снова подвергают проверке — без обещания, что оно вообще для чего-нибудь пригодно. Conclave Obscurum · 2025 Музыкальное возвращение к одноимённой Flash-инсталляции 2004 года: у цифрового пространства появляется новая звуковая жизнь. Собственные композиции соединяются с переработками музыки hiddenkid и Свиридова, а также Coil и других авторов. Неоклассика проходит через готический блэк-дум к дарк-джазу, сохраняя связь с личным художественным архивом. #000000 · 2025 Девятнадцать присвоенных песен, объединённых чёрным цветом, — от русского романса до Venom и Current 93. Там, где исходный материал недостаточно чёрен, меняются слова и даже стороны тела: рука Ника Кейва становится левой. Полуторачасовой маршрут по личной фонотеке, в котором дарк-кабаре и блэк-метал позволяют чужим песням говорить о собственной нежности к темноте. la dérive noire · 2025 Четырёхтрековый чёрный дрейф: от «луны в созвездии говна» через «la dérive» и греческий акафист к каверу на Venom. Блэк-метал здесь включён в одну жанровую систему с индустриальным фонком и почерневшим трип-хопом. Сам состав релиза задаёт движение между низовым гротеском и сакральным, причём останавливаться на границе приличий ему незачем. við landamæri úkraínu og íslands · 2025 «Вдоль украино-исландской границы» — альбом, посвящённый Янине Вишневской и расположенный в географии, которой нет на карте. Его основу составляют большие, почти пятнадцатиминутные версии «nihil absconditum» и «heilagur laugardagur», окружённые более короткими частями. Экспериментальный блэк-метал и дарк-джаз дают этой воображаемой границе протяжённость: её приходится пересекать во времени. тахикардия · 2025 Песни начала девяностых, написанные для голоса и акустической гитары, пересобраны в индустриальной и трип-хоповой среде. Весь альбом держится на 96 ударах в минуту: прошлое получает общий пульс, хотя возвращается уже в другом теле. Рядом с ранними текстами появляются более поздние; выпуск приурочен к сентябрьскому лунному затмению 2025 года. λαμπρὸς γνόφος · 2025 Десять переложений песни «Знаю, это Ты», известной в исполнении Ирины Круг, развёрнуты в исследование светозарного мрака. Исходная любовная песня прочитывается через апофатическое богословие: предельная близость оставляет любимого невидимым. Блэк-метал и дум, соседствующие с православными песнопениями, превращают повторение в способ снова подойти к тому, что ускользает. Это не я / It Ain’t Me · 2024 Тринадцать песен на тексты Олега Пащенко, где религиозная образность прорастает сквозь телесный гротеск и личную мифологию. «Акафист» и «Сверкалочка» соседствуют с «Битцей»; дарк-джаз и постиндастриал соединяются с авангардным блэком. Название можно прочитать как отказ от опознания: автопортрет складывается, но изображённый продолжает отрицать своё сходство. Llorona (EP) · 2024

Четыре версии одного текста Янины Вишневской, связанного с мексиканской легендой о плачущей женщине. Заупокойная речь сталкивается с детской дразнилкой, а горе приобретает почти неприличную бытовую близость. Апокалиптический фолк и экспериментальный трип-хоп удерживают этот плач между страшной сказкой и повторяющимся домашним заклинанием. Nobody Horror · 2024 Одиннадцать композиций, объединённых авторским определением «звуковой ландшафт утраты себя». Экспериментальный дарк-эмбиент встречается с дарк-джазом и авангардным блэком; длинные пьесы чередуются с короткими эпизодами. Название допускает двойное прочтение: ужас отсутствия кого-либо и ужас собственного превращения в никого. Scandinavian Ballad EP · 2024 Четыре музыкальных прочтения одного стихотворения Янины Вишневской, названные именами рун. Северный пейзаж хранит следы насилия, а месть продолжается в судьбах тех, кто появился на свет позже. Блэк-метал и эмбиент помещают балладу в длительное повторение: один и тот же текст возвращается, словно прошлое ещё не закончено.

Хахаха

[из Диалектики мифа Алексея Лосева] Зачем человеку так нужна замкнутая форма — за этим огромная тайна, к которой так просто не подберёшься. Как об этом писали ещё со времён Пико делла Мирандолы, человек не имеет сущности, он есть «творение неопределённого образа». Всякая сущность в нём заменяется экзистенцией. Поэтому, наверное, ему так сложно существовать. Человек живёт в постоянном дефиците самоопределения: о самом себе как об оформленной сущности он думать не может, но и смириться с этим не может. Так и бултыхается между рясой и виселицей. То есть уходом из мира и полным растворением в материи. Понятно только, что к форме человек сильно привязан, и более того, способен полюбить только ту форму, которую может замкнуть, отделить от мира. Одной любви, рассеянной во все стороны лучами, как свет, ему никогда недостаточно. Человек компенсирует свою собственную неонтологичность тем, что постоянно производит изображения, и сам всё время превращает себя в изображение, потому что кроме видимости, ему, будем честны, не за что в мире держаться. Стоит лишь указать человеку, особенно перед судом любящего взгляда, на то, что формы он не имеет, что форма его пластична и подвижна, зависит от его костюма, — он впадает в такой космический ужас и уныние, что готов отказаться от всего на свете, даже от спасения своей души. Как поётся в одной стихире «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь». То есть без подходящего костюма даже в рай не пойду.

Закончил читать типографику. Картинка объясняет, почему самые старые (ренессансные) антиквы и самые молодые (гуманистические) гротески существуют в общей логике формообразования. Потому что ризома!

вот мой обсидиан (забавно, что волт похож по конфигурации на карту мира/глобус, только сушу немного поплавило — только сейчас обнаружил)

в 1914 году изобретатель из род-айленда запатентовал механическое устройство*, решающее проблему теодицеи: если бог всеблаг, то откуда и для чего в мире зло? противостояние света и тьмы воплощает пара туго вкрученных одна в другую пружин. из-за разницы в длине они удерживают друг друга в напряжении: короткая растягивается, длинная сжимается длинная «пружина добра» не может проявить свою упругую силу без противодействия короткой, которая служит ему опорой. т.о., зло — это служебный элемент, без которого добро не было бы ощутимым и действенным, активным разумеется, что такая физическая аналогия довольно нелепа, иначе нам придется положить, что бог подчиняется законам ньютона, а следовательно — не всемогущ, итд но вот любопытная теологическая деталь. если добавить в систему человека и сжать всю систему руками, помогая длинной «доброй» пружине, то короткая вернется к своей исходной длине, и ее напряжение исчезнет, — как и все заключенное в ней зло * https://patents.google.com/patent/US1087186A/en

В связи с дискуссиями о применении нейросетей в искусстве нередко упоминается тезис о смерти автора. Часто он звучит с узнаваемым восторгом и облегчением, который вызывает десубъективация, дескать, да, чатжопы натренированы на чьих-то произведениях и генерируют контент на их основе, но за какие такие авторские правы вы там топите, идиоты, АВТОР ЖЕ УМЕР, ха-ха. Тут налицо довольно специфическое понимание концепции смерти автора, поскольку Барт делал акцент на «рождении читателя», на открытость интерпретации при невозможности реконструировать подлинное намерение автора, а раз его невозможно реконструировать, то его можно вынести за скобки (Фуко же объясняет, на каких условиях и почему, напротив, автора следует обратно в скобки внести). Поклонники чатжоп в свою очередь прежде всего делают акцент на тот факт, что авторство всегда есть воровство. Автор всегда что-то цитирует, собственно, факт инициатической кражи (и ее тщательное и осознанное сокрытие) отличает нормальное искусство от ар-брюта, ну и вообще автор — нововременное романтическое изобретение, не (очень) релевантное, например, для народного искусства. Это справедливо, конечно, но замалчивает еще один элемент, который гибнет, когда актор передоверяет творчество ЛЛМ. Произведения, созданные уже в тени концепции смерти автора, но старыми, негенеративными методами, сохраняют то, что я бы назвал внутренним авторством. Этот элемент, релевантный в том числе и для традиционного и народного искусства, связан с самым болезненным аспектом так называемого творчества. Это те самые творческие муки (которые, например, испытываю я, когда зачем-то пишу этот текст). Они вызваны необходимостью выбирать, фильтровать, упорядочивать, темперировать, говоря грубо — заниматься черновой работой оформления, которая переживается буквально как физический труд. Реклама чатжопных инструментов, например, Suno четко бьет в некомфортность этого аспекта: типа, хватит терять время на рутину, сосредоточься на том, что приносит удовольствие. Вопрос лишь в том, возможно ли свести процесс к чистому удовольствию, или сама идея удовольствия обусловлена динамикой и ее перепадами, т.е. наличием неудовольствия. Тут легко свалиться в нравоучительный трюизм, однако я не стану говорить, что именно эти муки придают произведению подлинность. Более того, я не уверен, что наличие этой скрытой работы нужно зрителям и слушателям, хотя я приятно думать, что это наличие (наверное) ощущается. Однако в одном я уверен: именно эта вовлеченность создает внутреннее авторство, которое следует понимать как отношение осмысленности и значимости (лично для тебя как автора, но не для внешнего наблюдателя) между человеком и тем, что он делает — даже если понимать человека как связку потоков, влияний, паука с ниточками бла-бла-бла. (Я оставляю в стороне сейчас проблематику мастерства.) Собственно, только при наличии внутреннего авторства можно брать на себя ответственность за произведение (вопреки тому, что говорит О.Пащенко) и, в конечном счете, считать его своим. Поэтому если применение чатжоп в искусстве и говорит о смерти автора, то в первую очередь о смерти авторства как внутреннего отношения, на смену которому приходит произведение как дабл-клик с его ебуче непрозрачной произвольностью и овеществленной как-бы-непосредственностью. Зритель у таких произведений, кстати, тоже не выживает.

https://knife.media/hajdegger-kamyu-i-fenomenolog-filosofiya-simulyatorov-hodbyiya-shagov/ Хайдеггер, Камю и феноменология шагов: что общего у философии и симуляторов ходьбы

А также второкурсники действительно смеются, если произнести «сикс севен»

А также второкурсники реально смеются, если вслух произнести «сикс-севен»