дом игральных костей
رفتن به کانال در Telegram
Здесь нерегулярно и бессистемно буду пудрить мозги, вешать лапшу на уши и растекаться мыслью по древу Автор всех текстов: @avlakho vk.com/houseofdice
نمایش بیشتر4 852
مشترکین
+224 ساعت
-17 روز
-1130 روز
در حال بارگذاری داده‌ها
کانال‌های مشابه
ابر برچسب‌ها
اشارات ورودی و خروجی
---
---
---
---
---
---
جذب مشترکین
نوامبر '26نوامبر '26
نوامبر '26
+8
در 0 کانال‌ها
اکتبر '26
+30
در 0 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '26
+48
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اوت '26
+27
در 2 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '26
+20
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '26
+33
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مه '26
+40
در 0 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '26
+54
در 1 کانال‌ها
Get PRO
مارس '26
+84
در 3 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '26
+99
در 1 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '26
+85
در 1 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '25
+122
در 3 کانال‌ها
Get PRO
نوامبر '25
+119
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اکتبر '25
+165
در 3 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '25
+136
در 1 کانال‌ها
Get PRO
اوت '25
+55
در 1 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '25
+34
در 1 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '25
+52
در 1 کانال‌ها
Get PRO
مه '25
+123
در 2 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '25
+31
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مارس '25
+33
در 0 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '25
+130
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '25
+82
در 0 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '24
+193
در 0 کانال‌ها
Get PRO
نوامبر '24
+36
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اکتبر '24
+54
در 0 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '24
+42
در 2 کانال‌ها
Get PRO
اوت '24
+41
در 1 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '24
+32
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '24
+29
در 2 کانال‌ها
Get PRO
مه '24
+48
در 0 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '24
+40
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مارس '24
+50
در 0 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '24
+40
در 1 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '24
+105
در 2 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '23
+53
در 4 کانال‌ها
Get PRO
نوامبر '23
+52
در 2 کانال‌ها
Get PRO
اکتبر '23
+48
در 2 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '23
+53
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اوت '23
+81
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '23
+98
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '23
+35
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مه '23
+149
در 0 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '23
+271
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مارس '23
+67
در 0 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '23
+51
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '23
+92
در 0 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '22
+50
در 0 کانال‌ها
Get PRO
نوامبر '22
+68
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اکتبر '22
+77
در 0 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '22
+233
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اوت '22
+71
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '22
+61
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '22
+51
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مه '22
+90
در 0 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '22
+833
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مارس '22
+1 203
در 0 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '22
+46
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '22
+56
در 0 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '21
+34
در 0 کانال‌ها
Get PRO
نوامبر '21
+140
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اکتبر '21
+106
در 0 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '21
+557
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اوت '21
+62
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '21
+76
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '21
+52
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مه '21
+32
در 0 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '21
+45
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مارس '21
+74
در 0 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '21
+126
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '21
+159
در 0 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '20
+2 814
در 0 کانال‌ها
| تاریخ | رشد مشترکین | اشارات | کانال‌ها | |
| 07 نوامبر | 0 | |||
| 06 نوامبر | +2 | |||
| 05 نوامبر | +5 | |||
| 04 نوامبر | 0 | |||
| 03 نوامبر | 0 | |||
| 02 نوامبر | +1 | |||
| 01 نوامبر | 0 |
پست‌های کانال
| 2 | Ключом к ответу здесь может быть маленькая особенность мышления, отличие феноменов вспоминания и напоминания. Есть такой забавный очевидный момент: если указать человеку на какую-нибудь локацию со сложным названием и спросить: "как называется это?" – он почти наверняка не сможет вспомнить. А вот если спросить: "знаешь, что такое это Х?" – он сразу вспомнит. Как это работает? | 177 |
| 3 | Чтобы отказаться от какой-нибудь привычки, привязанности, любого привычного алгоритма поведения или потребности, ничего особенного с самим возникающим внутри желанием делать не нужно, не нужно его побеждать. Нужно найти новое поведение, новое решение, а не увеличить усилия. Это работает в любой сфере жизни. Нужен ключ, а не таран. Таран-то ведь все равно приделать делать из самого себя. Если ты не сделан из того, из чего делают тараны, то тараном ты и не станешь. Ну а если сделан – то это и есть твой ключ.
Как обычно все происходит? В какой-то момент появляется зудящее желание ощутить что-то. И ты следуешь этому побуждению, зачастую даже не задумываясь, что между возникновением желания и его исполнением вообще может что-то находиться. В такие моменты стоит обращать внимание на само желание, замечать его возникновение. Говорить себе что-нибудь вроде: «Вот сейчас я ощущаю, что мне хочется Х». То есть выделять это ощущение, наблюдать за ним, признавать его существование, но не следовать ему. Сам по себе этот алгоритм совсем не нов. Но вот в чем соль: возможно, именно здесь и следует искать то, что мы привыкли называть свободой. Не в какой-то загадочной способности принимать решения независимо от причин (это как раз путь тарана), а в особом устройстве сознания, позволяющем человеку не подчиняться собственным побуждениям.
До того как ты обратил внимание на желание, оно было не предметом твоего сознания, а способом, которым твоё сознание было направлено на мир. Когда тебе хочется курить, например, ты вовсе не обязательно думаешь о собственном желании. Ты думаешь о сигарете, о возможности покурить, о предстоящем удовольствии. Желание не находится перед тобой как отдельный предмет. Оно участвует в определении того, что именно ты замечаешь, что представляется тебе привлекательным, на что направлено твоё внимание и к какому действию ты склоняешься.
Можно сказать, что ты смотришь на мир через желание, не замечая самого желания. Но в тот момент, когда ты произносишь: «Я хочу курить», происходит некоторое изменение. Прежде желание определяло направление твоего внимания, а теперь само становится его предметом. Ты как будто обнаруживаешь то, посредством чего только что воспринимал ситуацию.
Тут суть в том, что когда ты испытываешь побуждение, оно непосредственно включено в механизм действия. А когда ты его осознаешь, включается конкурирующий механизм/алгоритм, - наблюдать, слушать. Вероятно, изначально этот алгоритм вырастает из такого же неосознаваемого, древнего биологического фундамента. Просто изначально он был нужен, чтобы наблюдать за чем-то вовне. Но мозг человека за счет увеличившегося кошелька Миллера получил возможность в происходящем заметить не только мир, но и себя.
Вообще, может быть, за всеми уникальными особенностями человеческого разума и в целом за феноменом озарения, решения задач стоит механизм расползающихся областей применения локальных функций психики. Такие «мутации» могут происходить, вероятно, в любой сложной нервной системе. Но у человека это происходит быстрее, чаще и масштабнее (как раз из-за большого кошелька Миллера).
Здесь, конечно, возникает интересный вопрос: чем в таком случае является само проговаривание ощущений, вербализация? Что она делает? Да и вообще, что представляет собой феномен замечания? Оно кажется очевидным, что это вот как бы такое ощущение замечания, но здесь есть, видимо, еще какой-то особый момент освобождения, то есть, когда ты что то проговорил, заметил, зацепил сознанием, вот именно в этот момент, возникает возможность для свободы. Тут нужна механистическая модель того, что делает внимание на уровне нейронов и что делает вербализация. Что происходит в мозгу, когда ты замечаешь что-то новое и находишь ему название? | 176 |
| 4 |  بدون متن... | 296 |
| 5 | Какая-то подобная естественная топологическая картина должна быть и в случае памяти о времени: вероятно, помимо участия специальных нейронов времени и рампы, структура, определяющая восприятие времени, как стрелы, должна появляться как побочный эффект того, что события идут одни за другими и глобальная сеть памяти за счет этого в своей основе сохраняет такую направленность, это как годичные кольца на спиле ствола дерева.
В эволюционном смысле то, что человек видит, слышит или иначе ощущает, по своему изначальному назначению является не истинной картиной мира, а комплексом факторов, необходимых для выполнения реакции, позволяющей избежать повреждения и смерти. Нервная система не собирает информацию для построения картины мира, она не показывает картину мира – она ищет следы, маркеры в происходящем, которые позволяют выполнить реакцию, обеспечивающую выживание. В этом плане память является хранителем правильных настроек системы реагирования на такие факторы: существует врождённая система сбора информации и запуска реакций, а также новый уровень – адаптивная система, запоминающая конфигурации, позволившие выжить и сформировать адекватные реакции. Именно эти конфигурации и составляют то, что называется памятью.
Если упрощать ещё сильнее, то связь – это предсказание активации одной сети другой сетью. Тогда «предмет» – не побочный эффект несовершенства системы, а необходимая структура сложной системы предсказания. Когда система начинает предсказывать свои собственные предсказания (второй порядок), она вынуждена оперировать стабильными узлами в пространстве возможностей, и эти узлы суть предметы.
Вопрос в том, чем именно являются эти предсказания/конфигурации, что они из себя представляют. Каким образом эти запоминаемые конфигурации системы реакций превращаются в картину мира? Как хранилище конфигураций реакций организма стало картиной мира, хранилищем информации о мире? Как произошло смещение от хранения конфигураций реагирования к хранению самих факторов как таковых? Раньше конфигурация была памятью о том, что есть некий фактор, и на него следует реагировать определённым образом, при этом самой памяти о факторе как таковом не было. В текущей же конфигурации мозга кажется, что память о факторах всё-таки сохраняется. Однако, возможно, даже в сложной системе мозга это лишь иллюзия: на самом деле нет информации о факторах внешнего мира, есть только конфигурация реакции – пришёл такой-то сигнал, значит, следует отреагировать вот так. Просто каким-то странным образом эта система памяти о необходимых реакциях стала системой объектов и картиной мира. Всё это указывает на истинную сущность того, что мы привыкли считать предметами, картиной мира. Это не реальный мир, а, по сути, конфигурации ответов, которые неким образом приобретают эмерджентные свойства, именуемые нами предметами и внешним миром. На самом деле это вторично, это не истинная картина, не отражение мира – это дополнительный, побочный эффект, побочная картина, или, вернее, даже не картина, а просто объединение в одном эмерджентном свойстве различных элементов, содержащих информацию о настройках системы реакций на маркеры внешнего мира. То есть: не было никакого превращения запоминаемых конфигураций системы реакций в «картину мира», потому что никакой «картины» нет. И, кстати, если мир - не то, что нам кажется, то и наше тело - не то, чем нам кажется. И наш мозг, и нейронные сети, и связи.
В контексте всей этой мысли если внешний мир соответствует эмерджентному свойству комплекса реакций, которое мы называем «картиной мира», если «картина мира» действительно является «отражением» и каким-то образом копирует «мир», то это само по себе является удивительным, очень странным и по-настоящему фундаментальным фактом, который не стоит воспринимать как что-то очевидное и упускать из виду. И тут все так же, как с феноменом соотношений, которые кажутся вторичными, но на самом деле являются фундаментом и элементарными кирпичиками. | 255 |
| 6 | Если суммировать: вернемся к модели, согласно которой один нейрон содержит информацию об объекте. В контексте вопроса о содержании отдельной связи такая модель начинает выглядеть абсурдно. Каким образом это может быть реализовано, какой вообще может быть механизм? Из всего рассмотренного выше становится видна бессмысленность самой постановки вопроса. Нейрон не может содержать информацию об объекте не только и не столько из-за нехватки места в мозге для множества «бабушкиных» нейронов, а потому, что нейрон не является единицей памяти – это машинка, обслуживающая истинные единицы памяти, связи. Всё самое важное возникает в связях, а ещё более важное (то, что связи обслуживают и в тени чего скрывается истинная элементарная функциональная единица памяти – соотношение) – в структуре или архитектуре из связей и в их взаимном соотношении в пространстве и взаимном влиянии или взаимодействии. Связи содержат память о соотношениях, а соотношение связей порождает эмерджентное свойство – мир объектов.
Похожая проблема существует и в отношении восприятия. Часто задаётся вопрос: в мозг поступает информация, но кто её «смотрит», как кино? Такая постановка вопроса столь же бессмысленна, как и вопрос о нейроне как единице памяти. Она предполагает, будто в голове находится маленький человечек перед экраном мозга, и этот человечек и есть «я». На самом деле «я», «тот, кто смотрит», чистое «я» вне контекста внутреннего монолога – это обозначение очерченной суперпустоты, её формы, создаваемой обрамлением из процессов взаимодействия (читай: соотнесения) частных пустот объектов друг с другом. Внутренний же монолог – это проявление данных соотнесений: пустоты меняют положение относительно друг друга, растут, сжимаются, лопаются, меняют форму, подобно пузырям в пене на воде, и тем самым неизбежно влекут за собой привязанные к ним слова (через связку соотношений между предметами с соотношениями между словами). В итоге соотношение слов в смысловом пространстве изменяется, и это изменение проявляется во внутренней или внешней речи. Всё вместе создаёт единый суперпузырь «я».
За всеми этими процессами стоит серый кардинал – связь-соотношение, который кажется лишь обслугой, вспомогательной деталью, выглядит как обрамление, являющееся лишь побочным эффектом существования границ того, что он обслуживает. Однако на самом деле ничего, кроме этих границ, нет. Предметы – это на самом деле не то, чем они кажутся. Сущность и свойства здесь оказываются перепутаны местами. Смысл существует относительно того, что мы не выделяем в качестве отдельной сущности.
Предмет – это пустота, обрамлённая связями-соотношениями. Пустота – или скорее фон. Квалиа и свойства в этом смысле представляют собой маловариативный фон (чистых ощущений не так много), отдельные участки которого обведены обрамлением из соотношений. Слово же является «этикеткой» для обрамлённого участка.
Все размышления выше дают ответ на вопрос, как формируется память о новых предметах, когда уже накоплен пул моделей предметов-«пустот». А как быть с первыми воспоминаниями младенца, как быть с первой моделью, к чему привязана она? Какая здесь может быть основа, из которой все вырастает?
Если задуматься о том, чем была синаптическая связь в филогенезе, а не в онтогенезе, то, вероятно, изначально появилась такая функция: в ответ на приближающуюся опасность подавался сигнал, вызывающий реакцию, спасающую от опасности. По сути, нервная система изначально действует как детектор, который по внешним признакам – косвенным или прямым – определяет приближение опасности. И основа этой системы (та самая основа) должна быть биологически, генетически обусловленной, в этом смысле у первых связей нет коррелята во внешнем мире, даже если они появляются только при наличии контакта с ним: есть генетически детерминированный механизм создания фундамента соотношений из простейших первичных связей между нейронами, который затем начинает обрастать тем, что уже можно назвать первым простейшим коррелятом чему-то внешнему: границам света и тени, границам между звуками и т.д. | 120 |
| 7 | И в контексте этих двух идей возникает такая модель, что в мозгу между связями – нейроны, но они не содержат память о предметах. А в речи между связями – слова. Что, если они работают примерно также? Не они сами означают предмет – его означает невидимый контекст смысла, а смысл содержится в ощущении различения предметов. То есть, опять же, не самим словом определяется предмет, а соотношениями и местом слова в структуре, определяемом структурой этих соотношений. Нет связи между означаемым и означающим. Есть взаимодействия и соотношения, различия и границы в мире, смысл как ощущение связан именно с ними. Структура речи – это структура связей между словами. И она связана со структурой различий в мире, она отражает её и живёт за счёт неё, а не за счёт самих предметов. И именно структурой соотношений определены и предметы, они – места в структуре, а не самостоятельные сущности. Связь же между миром предметов и миром слов в случае одного конкретного слова и одного конкретного предмета находятся не между этим словом и этим предметом. Связей, устанавливающих соответствие одного слова одному предмету множество и каждая из них соединяет не сущности, а тоже связи: две связи – между словом и словом в мире слов и предметом и предметом в мире предметов.
Когда мы долго размышляем, чем одно похоже на другое, и внезапно мысль проскакивает, мы начинаем ощущать, в чём именно состоит связь. Это ощущение проскока, ощущение возникающей связи, когда одно следует за другим, как будто указывает на сущность нейронных связей. Сама по себе нейронная связь, по-видимому, связана с ощущением связи одного с другим. Это звучит тавтологично, но выражает именно то, что имеется в виду.
(продолжение в комментарии) | 89 |
| 8 | Нет грача, который связан с формой, которую стая создает, каждый грач просто движется по сложной траектории, согласующейся в реальном времени с траекториями других грачей. Но вместе это формирует как будто-то бы живущую отдельной жизнью сущность. Однако никакой общей «целой» формы нет, она есть только для нас, потому что то же, что делают грачи, делают нейроны в нашем мозгу.
Всё это важно по двум причинам. Во-первых, это даёт ответ на изначальный вопрос о том, как формируется память: вероятно, она формируется из первичных связей, из фиксации моментов вроде «это похоже на это, это не похоже». Именно эти соотношения записываются первыми, а затем уже на их основе возникает иллюзия объектов, и эта иллюзия поддерживается существованием речи.
Во-вторых, подобная система выглядит правдоподобной, поскольку нечто аналогичное наблюдается в работе механизмов живого в целом – например, генов. У нас нет генов, непосредственно определяющих форму руки (эдакий аналог концепции «целого»), которые бы буквально описывали, что должно быть пять пальцев, что на каждом пальце сверху должен быть ноготь. Гена, отвечающего за такие признаки, не существует. Вместо этого имеются взаимоотношения нескольких генов, эти гены могут отвечать за синтез других белков, за иные функции, но в совокупности они формируют контекст, в котором один или два гена довершают формирование, и в результате получается форма руки. Если отключить такой ген, рука немедленно приобретает иной вид, но сами эти гены не отвечают за форму «в целом».
В каком-то смысле похожая система действует и при формировании и восприятии объектов (да и в работе мозга в целом: в нем есть «грачи», и нет «дирижера»). Цепочка ассоциаций собирается вокруг некой лакуны, которая и есть объект, описывая его, а то, что окончательно собирает его воедино, – это, по сути, слово, обозначающее данный объект. Возникающее по поводу этой пустоты ощущение – это эмерджентное свойство (граница), наслоенное на другое эмерджентное свойство (качество).
Следует отметить, что объекты «существуют» и без слов – у животных, у младенцев. Их «пустоты» скрепляются не словами, а практикой, действием с объектом. Младенец создаёт объект, хватая его и отправляя в рот. В этом смысле «слово» – это лишь частный случай действия.
Помимо прочего, косвенным подтверждением модели, согласно которой физические нейронные корреляты памяти представляют собой не отдельные предметы, а ассоциации, связи, отношения «похоже/непохоже», «одно следует из другого», «одно связано с другим», служит следующее наблюдение. Когда мы видим нечто новое, что не можем первоначально распознать, мы смотрим на это как на нечто ощущаемое, но не можем описать и запомнить. Это воспринимается как новая информация, абстрактный узор. Однако мы резко запоминаем это, и оно остаётся в памяти именно тогда, когда находим сходство: замечаем, на что это похоже. Стоит увидеть в абстрактном узоре изображение лица или животного – и образ сформирован, появилась буквально одна ассоциация, связавшая всё воедино. И уже из этой единственной ассоциации мы получаем память об этом хаосе. Соотношения определяют память.
Вероятно, в таком контексте сами нейроны не имеют особого значения в том смысле, что клетки – это лишь «машинки», обслуживающие связи. В этом отношении нейрон является отражением «объекта» - он кажется функциональным центром и элементарной единицей, но это не так.
Интересно, что сама система, в которой информация о предмете содержится не в отдельном нейроне, а в сети, заключает в себе ключ к интуитивному пониманию того, что в мозгу нет места, где могла бы быть записана информация о предмете самом по себе. Кроме того, эта модель перекликается со структуралистской идеей о том, что связи между означающими важнее, чем связь означающего с означаемым. Это буквальное воплощение данной идеи: объект не важен, важна сеть связей объекта с другими объектами, и именно эти связи его определяют, а не он сам по себе. Аналогично и в языке: не само слово имеет значение, а его соотношение с другими словами и то, как оно с ними соотносится. | 89 |
| 9 | Интуитивно кажется, что в памяти должны содержаться воспоминания именно об объектах: что есть структура, которая содержит в себе отпечаток объекта, как след, «фотографию». В мире, захваченном компьютерами, проще думать о том, что элементарная единица памяти должна хранить информацию о каком-то объекте, о его пикселе. Но эта аналогия не работает для описания механизмов памяти в мозге. В памяти есть физические эквиваленты, которые содержат в себе информацию именно об отличиях между предметами, а не о предметах. И эта память об отличиях и делает возможным формирование феномена предметности: «обрамление» из памяти об отличиях – это и есть границы предметов, которые потом мозг ассоциирует со словами, обозначающими эти предметы.
Кажется, что в такой системе обязательно должен быть какой-то эквивалент самого предмета, к чему это должно быть всё привязано. Но на самом деле конкретные предметы – это то, что уже было записано, старые пустоты, обрамлённые отношениями. По сути, когда мозг столкнулся с новым предметом, зажглись части сетей, которые отвечали за что-то похожее – старые обрамления, – но зажглись не полностью так же – и тогда появилось что-то новое. В этой особой «подсвеченной» конфигурации прорастают новые связи, и благодаря им возникает новый контур, новая наслоившаяся структура соотношений, которая не только через старые связи и не только через новые, но и через сам факт наслоенности – соотношение соотношений – становится памятью о предмете.
И все старые соотношения, активировавшиеся в этот момент, также выглядят как соотношение с каким-то конкретным предметом. Однако фактически это соотношение с другими соотношениями, точнее – с конгломератом других соотношений, обрамляющих иной, ещё более ранний предмет.
В таком контексте память о конкретном объекте представляет собой, по-видимому, нечто вроде комбинаций ассоциаций с другими комбинациями ассоциаций. Иными словами, у нас вообще нет ничего, кроме ассоциаций: это некая особая конфигурация связей. В этой конфигурации связь между чем-либо является не просто отношением, «условным воображаемым знаком», а буквально физическим элементом, кирпичиком. В памяти об объекте на уровне нейронов элементарной единицей памяти служит не объект, а соотношение, ассоциация. Каждый объект в такой сети существует как конгломерат ассоциаций: условно говоря, яблоко – это не отдельный объект, а то, что похоже на апельсин или на траву – по цвету, на сахар – по вкусу, на солнце – по форме. Именно эти «как, как, как» и являются, по сути, физическим отображением яблока в нейронной сети. Иллюзия же того, что в памяти хранятся конкретные объекты, а не ассоциации, возникает благодаря наличию речи и слов, «наклеенных» как ярлыки на пустоты, обрамленные соотношениями.
Объекта как такового нет – это силуэт, иллюзия, порождаемая обрамлением из соотношений. Это эмерджентное свойство соотношений, которое одновременно является и ощущением, и тем, что обозначается словами. То есть силуэт, созданный обрамлением из связей-соотношений, проявляется в виде ощущения и обозначается словом.
Память содержит «следы» предметов. След содержит форму, форма определена границами, границы – это то, что различает, соотносит. Память содержит отпечаток как форму, форма – это границы, а границы – это соотношения.
Но для того, чтобы понимать, что одно соотносится с другим, необходимо понимание целого, отличного от другого. Из какого фундамента строится это понимание? Какой механизм создаёт ощущение целого? Можно предположить, что ощущение целого создаётся как бы обслуживающей функцией различения. Это напоминает формирование торнадо или процессы выветривания и вымывания. Река со временем изгибается настолько сильно, что пробивает новый путь между излучинами, оставляя старицу – озеро в старом русле, и течёт отдельно. Или когда встречаются два воздушных фронта, вода конденсируется и капли просто начинают падать, они сами никак не связаны с закрученной спиралью торнадо, они падают прямо, но воздух по-особому с ними взаимодействует и закручивается вихрь. Или как стаи грачей. | 98 |
| 10 | Вот есть идея: что память и восприятие – это феномен работы нейронных сетей в мозгу, а нейронная сеть – это нейроны, связанные друг с другом особыми контактами, по которым проходит сигнал. Эта идея кажется очевидной, она известна всем. Но если задуматься: «а что именно содержится в одной связи между нейронами, коррелятом чего она является?» – иллюзия очевидности исчезает.
То, насколько это непростой вопрос, видно уже хотя бы в том, что, например, до определённого времени существовала идея о «бабушкиных» нейронах – клетках, которые отвечают за синтез всей информации о конкретном объекте и за память об этом объекте. Такие точки «кристаллизации» кажутся логичными: на каждом уровне существуют детали, которые складываются в предметы на более высоком уровне, и кажется, что каждая конструкция из этих деталей должна иметь определённую точку, в которой хранится информация о ней. Однако в действительности оказалось, что память о каком-то конкретном объекте – это сеть из нескольких нейронов. Если выключить один из элементов этой сети и подключить другой, получится память не о первом объекте, а о каком-то другом, похожем на первый, содержащем общие с ним черты. Таким образом достигается экономия пространства. Если бы реализовывалась первая модель, где за каждый объект отвечает отдельный нейрон, нейронов в мозге просто не хватило бы для содержания всей информации. Когда же существуют сети, каждый конкретный нейрон участвует в запоминании информации сразу о множестве объектов.
Одни и те же нейронные сети должны отвечать за память о разных объектах. Например, условно, есть десять нейронов и связи между ними. В случае модели «бабушкиных» нейронов такая система может запомнить только десять каких-то людей, десять актёров. Но в реальности память об определённом актёре – это какая-то конфигурация из этих нейронов, и за счет этого система может хранить информацию о гораздо большем количестве людей. Упрощенно: есть два похожих по внешности актёра, и память о них содержится в одной и той же нейронной сети, просто с некоторыми отличиями: один контур замкнулся через девять нейронов из десяти, а другой – через семь, и один из этих нейронов был другим, тем, который в первой системе участвует. Эти контуры отвечают за память о каком-то конкретном актёре, а общая часть нейронных сетей выражает то, что в них есть общего. В конечном итоге отдельный нейрон отвечает скорее не за память об объекте, а за память о качестве.
Вообще, это отдельный важный вопрос – за что отвечает отдельный нейрон и отдельная связь. То есть отдельная связь, допустим, обеспечивает прохождение сигнала из одной сети в другую, она обеспечивает связь, что вот это с вот этим связано. И в таком контексте память об объекте – это нейронная сеть. А нейронная сеть – это как будто бы пустота, обрамлённая связями-соотношениями. В каком-то смысле основа нейронной сети – связи, а не нейроны. Один нейрон может участвовать в разных отпечатках памяти, он не является чёткой частью структуры. А у конкретной связи есть конкретная функция.
Ощущение и феномен предметности возникает из обрамления ассоциациями и отношениями. То есть связи, которые входят в состав сети, отвечающей за память, например, о конкретном человеке, являются обрамлением, которое определяет, какой этот предмет, какой этот человек. Ведь, по сути, буквально выделение предмета из всего остального – предмета или человека – определяется тем, какой он, как он соотносится со всеми остальными. И в нейронной сети это как раз и воплощается: каждая сеть содержит в себе информацию о том, как вот это соотносится с этим, с этим и с этим.
Объекты появляются как контуры, составленные связями-соотношениями. Собственно, что значит, что нейронная сеть содержит память об объекте? Если каждая связь – это соотношение, то сеть соотношений – это по сути контур, который обводит что-то, что в восприятии предстаёт как «объект». | 182 |
| 11 |  بدون متن... | 305 |
| 12 | Даже в случае выдумок, заблуждений, мифов или откровенной лжи и сказок – всегда есть что-то реальное, к чему они отсылают. Вопрос только в правильном вопросе: в правильной интерпретации, выстроенной правильным вопросом. Так как идеи о феноменологии, о научном фактическом знании и культурном коде как детерминанте мышления не складываются в единую сеть связей, очевидно, правильный вопрос о происходящем все еще не был произнесен.
Здесь, помимо прочего, полезно задать дополнительный ракурс: а зачем люди вообще говорят, или, точнее, зачем они «высказывают мнение»? Важно не «о чём» говорит человек, а «зачем». Зачем мой организм прилагает это усилие сейчас? Это почти никогда не связано с задачей «передать информацию А человеку Б». Почти всегда «говорят» о совершенно других вещах, просто на поверхности лежит та или иная тема. По сути, тот же «смол-ток» — это чистая «перестрелка жестов». Большие мастера, наверное, могут вести её, используя абсолютно случайные слова, но при этом совершенно верно выстраивая сам «жест». Это особый вопрос: Люди высказывают мысли, которые подходят им как жесты, соответствующие конституции их личности. А жесты – это инструменты и действия, направленные на результат: передать информацию, убедить другого что-то сделать или парировать, заболтать и исказить смысл высказывания другого, чтобы не делать от него то, что он от тебя хочет (некоторые даже считают, что это последнее назначение речи – самое важное, и что именно оно развило и усложнило культурный код через, условно, «политическое», иерархическое противостояние). В этой плоскости любая самая сложная мысль снова становится равной самому простому – крику-приказу «стоять!» или переданной информации «берегись!» - и в том смысле, что тоже является инструментом, и в том смысле, что может быть даже менее действенной чем простейший крик. | 274 |
| 13 | А вот сложные атмосферные переживания так просто не воспроизвести — ни в памяти, ни с помощью внешних средств, поскольку для них либо нет инструментов, либо они недостаточно точны, либо работают лишь при особом стечении обстоятельств. Но: в конечном итоге, оба ощущения одинаково «базовые», находятся на одном уровне, редкость и сложность воспроизведения на это не влияют.
На уровне слов всё иначе. Слова о квалиа — это, по сути, слова о моделях, описывающих буквально всё, что происходит, и потому они представляют собой максимальную абстракцию, то есть самое сложное. А самые простые слова – это слова, выражающие квалиа, мотивированные ими. Ощущения просты, а вот слова о простейших ощущениях — максимально сложны.
Тут становится понятнее, почему многим эти идеи не даются. Хайдеггер был прав, говоря, что бытие — это ближайшее. Но когда человек научается это видеть, он не внезапно начинает различать то, что у него прямо перед носом – это, в каком-то смысле, буквально, физически невозможно. Скорее, он обходным путём, через усложнение, находит способ взглянуть на это сверху, с позиции ещё более абстрактной, чем фундаментальные законы физики. Это именно усложнение, а не редукция, как полагал Гуссерль. Нужно суметь ухватить вниманием не просто весь мир, а буквально Всё («мир» - это только часть этого Всего). Это иронично и очень красиво, что выше упомянутое «Всё» - это самое близкое, буквально «лежащее на сетчатке, на барабанных перепонках», самое простое, нередуцируемое, фундаментальное, элементарное, из него состоит всё, а оно состоит только из себя самого. И при этом оно же - самое сложное, самое общее, нет того, частью чего оно само было бы.
А еще смешно, что само понимание или непонимание этой концепции — это мелочь, просто жировая ниточка в мозгу - связь между нейронами, «кротовая нора» в терминах Анохина. Она либо есть, либо ее нет, либо мозгу удается ее прорастить, либо нет. Именно от этого зависит, будет ли понятна феноменология человеку или нет. Кстати, с любой другой сферой жизни все аналогично – понимание современного искусства, умение различать ноты, понимать язык – это все определяется наличием комплексов из «кротовых нор». Феноменологическое мышление – это тоже навык, тоже особый язык и способность. Оно отсылает к чему-то реальному, как и любое умение. И это важный момент, который стоит заметить: есть особый мотив в происходящем, в реальности, который является причиной воспроизводимого появления «кротовой норы» феноменологического понимания у разных людей.
Если предположить, не углубляясь в логику и феноменологическую редукцию, что физический мир существует без предварительных оговорок и у него есть некие фундаментальные свойства, более глубокие, чем физические константы, определяемые самим его существованием, — то именно эти свойства и выражаются в том, что люди могут заметить ощущение как что-то фундаментальное, заметить бытие, заметить вопрос о существовании и ощутить удивление от него. На стыке свойств мира и свойств человека лежит это более глубокое, чем «мир» и «человек», скрытое, трудное для восприятия свойство происходящего. У некоторых людей понимание этого свойства воспроизводимо возникает, в этом есть закономерность – и эта закономерность отсылает к этому свойству. Но, помимо всего, действительно важно осознать, что это еще и просто связь в мозге: либо она есть, либо её нет.
А если это просто связь, то что, если это просто мотив в культурном коде?
Конечно, это мотив в культурном коде. Но это не мешает ему быть чем-то реально существующим. Культурные мотивы усваиваются, становятся популярными и понятными не просто так — для этого должна быть почва, выражающаяся в особом «рельефе» происходящего. То есть культурный код, даже порождая противоположные точки зрения, всё равно отсылает к чему-то реальному в мире. Даже когда культурный код создает мысли и ощущения о том, что есть только в нем самом – как в случае некоторых видов современного искусства – у этого его порождения все равно есть связи с «физическим миром». | 176 |
| 14 | Способность к абстрактному мышлению, или экзистенциальный интеллект, — это нечто вроде умения видеть спрятанные рисунки на стереограммах. Нужно особым образом «скрестить глаза» и этим изменить воспринимаемую картину так, чтобы заметить в ней некую скрытую фигуру. Без этого картинка выглядит просто как повторяющиеся мазки, как шум — подобно тому, как для человека, знающего только один язык, шумом, пародией или бессмыслицей будет любой другой язык. Или как музыка для некоторых является просто ничего не значащим звуком, а современное искусство — мазнёй («чёрный квадрат я и сам нарисую»). Это как неспособность различить ноты «до» и «ре». Или зеленый и синий цвет - кстати, древние греки, например, их не различали. Неспособность понять проблему квалиа - это «экзистенциальный дальтонизм», только в отличие от обычного дальтонизма от него можно избавиться.
Но даже если вы умеете, условно говоря, видеть скрытые фундаментальные фигуры на мировых «стереограммах», это не гарантирует того, что вы сумеете различить скрытый узор на самой абстрактной из них. Он просто не складывается в единое целое. В поисках фундаментальной опоры мысль обращается либо к фактам, либо к культурному коду как детерминанте мышления, либо к непосредственным ощущениям. Во всех случаях возникают парадоксы. Факты не объясняют бытие и связь квалиа с активностью в нейронах, установки культурного кода не отменяют факты, а феноменология, хоть и решает пролему квалиа, не отвечает на вопрос о бытии и остается мотивом в культурном коде.
В последнем случае, в случае феноменологии, помимо прочего, возникает особый парадокс. Попытки феноменологической редукции, стремление найти «самое близкое» — непосредственные переживания и квалиа — не приближают к реальности, а, напротив, удаляют от неё даже сильнее, чем самые абстрактные физические теории. Осознающий важность Бытия или ощущений строит не простую мысль, а максимально широкую сеть, соединяющую самые удалённые участки знания, думая буквально обо Всём, что происходит. Теория всего в физике чудовищно сложна, поскольку охватывает весь физический мир; решение трудной проблемы сознания и ответ на вопрос о бытии окажутся ещё сложнее – ведь они должны охватить вообще всё происходящее.
При этом, вероятно, самое простое и близкое для нас — это не заметить красный цвета как цвет. Это как раз максимально сложная абстракция. Самое простое — это «смол-ток», когда ты разговариваешь с кем-то, делишься новостью, высказываешь эмоцию, говоришь о погоде или настроении. Вот что подлинно просто и доступно каждому: такие автоматические, простые вещи и есть элементарный базовый уровень. А когда ты начинаешь искусственно выискивать в своём опыте паттерны и выделять их в отдельные «пиксели» («смотри, вот ощущение красного, как интересно!»), ты совершаешь нечто очень сложное. Ты говоришь о простом, но действуешь на уровне максимальной сложности. Кстати, и с обыденным общением, получается все так же: простейшие вещи — это бытовые вопросы, неформальный разговор ради интереса, незамысловатые комментарии по поводу событий или своих чувств. Само это поведение просто. А вот то, как мы сейчас выделяем это как нечто простейшее, — это что-то максимально абстрактное и сложное.
Путаница возникает из-за того, что существует уровень ощущений и уровень речи. На уровне ощущений действительно существуют простейшие элементы — квалиа. Но проблема в том, что все квалиа в основе своей одинаковы; все ощущения в целом находятся на одном уровне, различаясь лишь редкостью и сложностью воспроизведения. Квалиа «красное», например, легче ощутить, конечно, чем квалиа «saudade». Но это ничего не говорит об уровнях сложности. Красное можно легко ощутить: достаточно взять любой красный предмет или просто вспомнить его. Получается, инструмент доступен, а ощущение настолько знакомо, что его легко можно найти и активировать в памяти по своей воле. | 208 |
| 15 |  بدون متن... | 426 |
| 16 | Мы постоянно взаимодействуем со своим окружением, и оно связано с тем, что мы собой представляем, гораздо сильнее, чем может показаться.
Есть множество известных идей об этой связи: теория разбитых окон, представление о том, что быт определяет сознание, и другие рассуждения о взаимном влиянии внутреннего и внешнего мира. Однако во всём этом есть ещё один важный момент, который мы часто упускаем.
У нашего внутреннего мира есть собственная динамика развития. Желания, мысли, представления и решения непрерывно меняются, складываясь в некоторую историю. Можно сказать, что существует два параллельных фильма: один разворачивается во внешнем мире, другой — внутри нас. И эти фильмы далеко не всегда синхронизированы.
Например, человек может уже принять какое-то решение, внутренне пережить перемены, которые с ним связаны, но внешний мир к этому ещё не готов. Обстоятельства продолжают существовать в прежнем состоянии, не позволяя принятому решению воплотиться в реальность. Человек может внутренне уже покинуть какое-то место, отказаться от прежней жизни, но физически продолжать находиться там же. И тогда даже совершенно привычные вещи начинают восприниматься иначе. То, что ещё вчера казалось естественным, сегодня может раздражать, угнетать или вызывать ощущение бессмысленности, хотя во внешнем мире ничего не изменилось.
Именно из этого зазора между двумя историями, из их соответствия или несоответствия, рождается огромная часть доступного нам эмоционального спектра. Внутренняя история может опережать внешнюю, отставать от неё или неожиданно с ней совпадать. Иногда внешний мир словно подхватывает происходящее внутри нас, а иногда сопротивляется ему. Всё это создаёт напряжение, которое мы переживаем в виде самых разных чувств и состояний.
Но здесь возникает ещё один интересный момент. Сам эмоциональный отклик тоже не остаётся без последствий. Ощущения, возникающие при столкновении внутреннего и внешнего миров, порождают новые мысли, мнения, представления о себе и об окружающей действительности. А они, в свою очередь, меняют нашу внутреннюю историю, приводят к новым желаниям и решениям, которые снова сталкиваются с внешним миром.
Получается бесконечный поток изменений, возникающих из взаимодействия двух историй, каждая из которых обладает собственной динамикой. Причём ни одна из них не существует независимо от другой. Внешние обстоятельства меняют внутренний мир, а изменения внутреннего мира заставляют нас иначе воспринимать обстоятельства и действовать в них, тем самым меняя уже сам внешний мир.
В этом есть что-то похожее на электромагнитную индукцию, где изменение одного поля порождает изменение другого. Два непрерывно изменяющихся мира, взаимодействие которых поддерживает само движение. И, возможно, значительная часть того, что мы называем своей личностью, возникает именно в этом непрекращающемся процессе. | 398 |
| 17 |  بدون متن... | 327 |
| 18 |
И для этого не требуется ни единого управляющего замысла, ни сознания самой системы. Всё возникает из взаимодействия людей, которые действуют в пределах доступных им возможностей, приспосабливаются к обстоятельствам и тем самым изменяют условия существования следующих поколений.
Машина никогда не останавливалась. Её работа и есть непрерывный процесс собственного ремонта, перестройки и воспроизводства. А механики – один из продуктов этой работы. | 332 |
| 19 |
Получается необычное противоречие: прошлое даёт системе знания и одновременно становится причиной их устаревания. Она непрерывно накапливает опыт, изменяя обстоятельства, в которых этот опыт был получен.
Это обстоятельство важно учитывать и при попытках преобразования системы. Иногда приходится сначала создавать дополнительные ресурсы и связи, которые не принесут немедленного результата. Иногда необходимо допустить временное ухудшение отдельных показателей, чтобы избавиться от старого способа компенсации и устранить саму причину проблемы. Кризис способен резко расширить пространство возможных действий, разрушив прежние зависимости. Но вместе с ними он уничтожает ресурсы и создаёт новые ограничения. Даже радикальный разрыв с прошлым происходит внутри истории, из уже существующих элементов и отношений.
Впрочем, похожим образом устроена и жизнь отдельного человека. Его привычки, представления и способы мышления сложились под влиянием прежнего опыта. Некоторые из них появились в обстоятельствах, которых давно нет, но продолжают определять поведение. Изменять себя приходится с помощью тех же навыков и представлений, которые сами могут быть частью проблемы. Человек не способен остановить собственную жизнь, разобрать психику и собрать её заново. Он меняется в процессе существования, причём вместе с ним могут измениться сами цели и представления о желаемом результате.
Прошлое, таким образом, сохраняется в настоящем гораздо глубже, чем принято думать. История существует в законах, распределении ресурсов, устройстве городов, отношениях между людьми, их привычках и мышлении. Она продолжает действовать даже тогда, когда никто уже не помнит породивших её обстоятельств.
И здесь метафора древней машины приобретает новый смысл.
Сначала мы представляли огромный механизм, к которому каждое поколение приделывает новые элементы, заменяет сломанные детали и заклеивает возникающие дыры. Но если проследить его историю достаточно далеко, выяснится, что почти каждая деталь когда-то сама была такой заплаткой. Временные решения становились частью конструкции, на их основе возникали новые механизмы, а первоначальные причины их появления постепенно забывались.
Возможно, под всеми этими наслоениями вообще нет никакой исходной машины, к которой можно было бы вернуться. Всё её устройство сложилось из последовательных приспособлений. Одни из них закрепились в материальных объектах, другие – в общественных отношениях, третьи – в самих людях.
И это, пожалуй, самое интересное. Люди, которые обслуживают машину, тоже были сформированы ею. Их навыки, представления о разумном и необходимом, способы мышления и даже понимание того, что считать неисправностью, возникли в процессе приспособления к её устройству. Теперь именно эти приобретённые свойства помогают ей продолжать работать.
Поэтому связь может сохраняться после замены всех её участников, а сами участники могут постепенно приобретать совершенно другие свойства и функции. Устойчивость системы заключается в непрерывности воспроизводства отношений, а вовсе не в неизменности её деталей.
Мы привыкли представлять человека, систему и историю как отдельные сущности. Но человек несёт в себе результаты предшествующего развития общества, участвует в воспроизводстве его устройства и своими действиями создаёт условия для следующих поколений. История существует в нынешнем состоянии человека и системы, а их настоящее становится причиной будущего.
Никто не находится полностью за пределами этого процесса. Даже пытаясь понять устройство системы или освободиться от её ограничений, человек использует мышление и возможности, сформированные её предшествующим развитием.
Получается машина, которая производит собственные детали, собственных механиков и способы своего ремонта. Она формирует представления о том, что в ней неисправно, какие изменения допустимы и какой она вообще должна стать. | 227 |
| 20 |
В результате возникает устойчивый порядок, которого никто не планировал.
Например, все руководители могут считать бюрократию чрезмерной, но каждый вводит дополнительные согласования, чтобы обезопасить свой участок работы. Все понимают необходимость изменений, однако для каждого в отдельности сохранение привычного порядка оказывается менее рискованным, чем попытка его нарушить.
Общий результат расходится с намерениями участников, хотя вполне закономерно вытекает из их взаимодействия. Никому не нравится сложившееся положение, но отказаться от него поодиночке трудно. Потребовалось бы, чтобы многие одновременно изменили поведение, а для каждого такой шаг связан с собственным риском.
Эта устойчивость создаёт иллюзию скрытого замысла. Руководители сменяют друг друга, политические программы пересматриваются, одна реформа следует за другой, а какие-то особенности системы остаются. Кажется, что кто-то должен сознательно их сохранять.
Но одинаковый результат ещё не означает согласованности намерений. Люди, оказавшиеся в похожих условиях, проходящие через похожий отбор и приобретающие похожие навыки, способны независимо друг от друга приходить к одним и тем же решениям.
То, что выглядит последовательным осуществлением плана, порой оказывается последовательностью приспособлений.
При таком взгляде меняется и представление о власти. Руководитель не находится над системой, откуда можно свободно перестраивать её устройство. Власть – особое положение внутри неё. Оно даёт возможности действовать и одновременно связывает человека множеством зависимостей (которые часто он сам не до конца осознает и понимает – просто действует рефлекторно, по ориентирам, без карты происходящего в голове).
С продвижением наверх от решений человека зависит всё больше процессов. Но вместе с влиянием растёт и зависимость от их сохранения. За каждым изменением стоят обязательства, интересы других участников и последствия для соседних частей системы. Чтобы сохранить возможность действовать завтра, приходится поддерживать существующий порядок сегодня.
В результате человек может всё лучше понимать устройство отдельных механизмов и всё сильнее зависеть от их работы. Приобретая власть над системой, он порой теряет свободу в выборе направления её изменения.
Однако устойчивость системы вовсе не означает её неизменности. Напротив, она продолжает существовать благодаря постоянной перестройке. Возникающие проблемы требуют новых решений, которые меняют сложившиеся связи и со временем сами становятся источником новых проблем. При этом у системы нет единственной правильной конфигурации. Разные участники преследуют разные цели, а улучшение для одних может обернуться разрушением механизмов, необходимых другим.
Но у этого непрерывного процесса есть ещё одно важное следствие. Меняется не просто текущее устройство системы, а само пространство её будущих возможностей. Каждое решение делает одни действия доступнее, другие – сложнее или вовсе невозможными. Возникают новые зависимости, навыки и представления о допустимом. В дальнейшем они будут определять, какие решения вообще смогут появиться и оказаться работоспособными.
Поэтому два общества с одинаковыми ресурсами, законами и учреждениями могут иметь совершенно разные возможности развития. Их участники пришли к нынешнему состоянию разными путями и приобрели разный опыт. За внешне одинаковым устройством могут скрываться совершенно разные механизмы дальнейших изменений.
По этой же причине нельзя просто перенести успешное решение из одной системы в другую. Оно возникло в определённых обстоятельствах, среди конкретных отношений и зависимостей. В новой среде результат может оказаться совершенно иным.
Более того, даже собственный успех невозможно воспроизвести в точности. После первого применения решения система уже изменилась. Люди приобрели опыт, скорректировали поведение, возникли новые отношения. Повторять приходится в условиях, которые отчасти созданы самим первоначальным действием. | 99 |
