дом игральных костей
Ir al canal en Telegram
Здесь нерегулярно и бессистемно буду пудрить мозги, вешать лапшу на уши и растекаться мыслью по древу Автор всех текстов: @avlakho vk.com/houseofdice
Mostrar más4 870
Suscriptores
+124 horas
+17 días
-2230 días
Carga de datos en curso...
Canales Similares
Nube de Etiquetas
Menciones Entrantes y Salientes
---
---
---
---
---
---
Atraer Suscriptores
julio '26
julio '26
+18
en 0 canales
junio '26
+33
en 0 canales
Get PRO
mayo '26
+40
en 0 canales
Get PRO
abril '26
+54
en 1 canales
Get PRO
marzo '26
+84
en 2 canales
Get PRO
febrero '26
+99
en 1 canales
Get PRO
enero '26
+85
en 1 canales
Get PRO
diciembre '25
+122
en 3 canales
Get PRO
noviembre '25
+119
en 0 canales
Get PRO
octubre '25
+165
en 3 canales
Get PRO
septiembre '25
+136
en 1 canales
Get PRO
agosto '25
+55
en 1 canales
Get PRO
julio '25
+34
en 1 canales
Get PRO
junio '25
+52
en 1 canales
Get PRO
mayo '25
+123
en 2 canales
Get PRO
abril '25
+31
en 0 canales
Get PRO
marzo '25
+33
en 0 canales
Get PRO
febrero '25
+130
en 0 canales
Get PRO
enero '25
+82
en 0 canales
Get PRO
diciembre '24
+193
en 0 canales
Get PRO
noviembre '24
+36
en 0 canales
Get PRO
octubre '24
+54
en 0 canales
Get PRO
septiembre '24
+42
en 2 canales
Get PRO
agosto '24
+41
en 1 canales
Get PRO
julio '24
+32
en 0 canales
Get PRO
junio '24
+29
en 2 canales
Get PRO
mayo '24
+48
en 0 canales
Get PRO
abril '24
+40
en 0 canales
Get PRO
marzo '24
+50
en 0 canales
Get PRO
febrero '24
+40
en 1 canales
Get PRO
enero '24
+105
en 2 canales
Get PRO
diciembre '23
+53
en 4 canales
Get PRO
noviembre '23
+52
en 2 canales
Get PRO
octubre '23
+48
en 2 canales
Get PRO
septiembre '23
+53
en 0 canales
Get PRO
agosto '23
+81
en 0 canales
Get PRO
julio '23
+98
en 0 canales
Get PRO
junio '23
+35
en 0 canales
Get PRO
mayo '23
+149
en 0 canales
Get PRO
abril '23
+271
en 0 canales
Get PRO
marzo '23
+67
en 0 canales
Get PRO
febrero '23
+51
en 0 canales
Get PRO
enero '23
+92
en 0 canales
Get PRO
diciembre '22
+50
en 0 canales
Get PRO
noviembre '22
+68
en 0 canales
Get PRO
octubre '22
+77
en 0 canales
Get PRO
septiembre '22
+233
en 0 canales
Get PRO
agosto '22
+71
en 0 canales
Get PRO
julio '22
+61
en 0 canales
Get PRO
junio '22
+51
en 0 canales
Get PRO
mayo '22
+90
en 0 canales
Get PRO
abril '22
+833
en 0 canales
Get PRO
marzo '22
+1 203
en 0 canales
Get PRO
febrero '22
+46
en 0 canales
Get PRO
enero '22
+56
en 0 canales
Get PRO
diciembre '21
+34
en 0 canales
Get PRO
noviembre '21
+140
en 0 canales
Get PRO
octubre '21
+106
en 0 canales
Get PRO
septiembre '21
+557
en 0 canales
Get PRO
agosto '21
+62
en 0 canales
Get PRO
julio '21
+76
en 0 canales
Get PRO
junio '21
+52
en 0 canales
Get PRO
mayo '21
+32
en 0 canales
Get PRO
abril '21
+45
en 0 canales
Get PRO
marzo '21
+74
en 0 canales
Get PRO
febrero '21
+126
en 0 canales
Get PRO
enero '21
+159
en 0 canales
Get PRO
diciembre '20
+2 814
en 0 canales
| Fecha | Crecimiento de Suscriptores | Menciones | Canales | |
| 23 julio | +2 | |||
| 22 julio | 0 | |||
| 21 julio | +2 | |||
| 20 julio | +1 | |||
| 19 julio | +1 | |||
| 18 julio | +1 | |||
| 17 julio | +3 | |||
| 16 julio | 0 | |||
| 15 julio | 0 | |||
| 14 julio | 0 | |||
| 13 julio | 0 | |||
| 12 julio | +1 | |||
| 11 julio | 0 | |||
| 10 julio | 0 | |||
| 09 julio | 0 | |||
| 08 julio | +1 | |||
| 07 julio | +1 | |||
| 06 julio | +1 | |||
| 05 julio | +2 | |||
| 04 julio | +1 | |||
| 03 julio | +1 | |||
| 02 julio | 0 | |||
| 01 julio | 0 |
Publicaciones del Canal
| 2 | То же самое относится к любви и счастью. Эти понятия тесно спаяны, но не так, как кажется поверхностному взгляду. Любовь – это действие, выбор, жертва. Если я люблю кого-то или что-то (Бога, другого человека, своё призвание), я могу не чувствовать себя счастливым в каждый момент – более того, я могу страдать. Но именно в этом страдании, в этой верности без гарантий рождается та глубина, которая в конечном счёте приносит подлинное счастье, несравнимое с мимолётными удовольствиями. И наоборот, если я люблю только ради того, чтобы получить счастье, это уже не любовь, а сделка, которая обречена на провал. «Любовь» тянет за собой «счастье», если ее «поймать». «Счастье» само по себе «поймать» нельзя.
Если я иду по пути любви, творчества, служения, но при этом требую гарантии, что в итоге буду счастлив, – я снова попадаю в ловушку погони. Результативный путь – это прыжок в неизвестность, доверие к тому, что, если я стану тем, кем должен стать, ощущение полноты придёт само, как побочный, но неизбежный дар.
В конечном счёте, смысл жизни не в том, чтобы поймать нужное ощущение, а в том, чтобы постоянно расти, меняться, становиться тем человеком, для которого это ощущение естественно. Деятельность, любовь, творчество, служение – вот что формирует нашу личность. А ощущения, которые мы так ищем, – лишь отражение того, насколько мы стали самими собой. Когда мы перестаём гоняться за отражением и обращаемся к источнику – к нашему внутреннему «я», к нашим поступкам, к нашей вере, – тогда и смысл жизни перестаёт быть вопросом и становится тем, чем мы являемся в каждый миг. | 143 |
| 3 | Вопрос о смысле преследует человека с тех пор, как он начинает осознавать себя. Обычно этот вопрос формулируют как поиск некой внешней цели, миссии или предназначения – будто смысл лежит где-то вовне и его нужно отыскать, как потерянную вещь. Но если присмотреться к тому, как мы на самом деле проживаем свою жизнь, открывается нечто гораздо более простое и одновременно более фундаментальное.
Всякое наше стремление – будь то желание денег, любви, славы, путешествий или творчества – в конечном счёте направлено на одно: мы хотим что-то ощутить. Мы хотим денег не ради бумажек, а ради ощущения безопасности, свободы или власти. Мы хотим любви, потому что нам важно чувствовать себя нужными, тёплыми, защищёнными. Мы хотим славы, чтобы ощутить признание и значимость. Мы путешествуем, чтобы пережить удивление, восторг, новизну. Если убрать все эти ощущения, любая цель становится пустой оболочкой.
Значит, смысл жизни – это не какая-то отвлечённая идея, а ответ на два простых вопроса: «Что я ощущаю сейчас?» и «Что я хочу ощущать?». Это осознание снимает тяжесть вечного поиска: оказывается, мы всегда уже внутри смысла, просто мы его не замечаем, поглощённые привычными заботами. Мы существуем, и наше существование проявляется именно через ощущения – они есть способ нашего «бытийствования», то, как мы соприкасаемся с реальностью.
Но здесь тонкая незаметная ловушка. Как только мы делаем ощущение самоцелью и начинаем целенаправленно за ним гнаться, мы почти наверняка его теряем. Это фундаментальный парадокс: чем сильнее мы хотим испытать счастье, радость, покой, тем недостижимее они становятся. Погоня за ощущением превращает его в призрак, который ускользает, как только мы пытаемся его схватить. Почему так происходит?
Потому что ощущение никогда не возникает в вакууме. Оно всегда является следствием нашего внутреннего состояния, нашей настроенности, того, кем мы стали в процессе жизни. Если я хочу ощущать глубокую радость, я не могу просто приказать себе её почувствовать. Я должен сначала стать человеком, для которого такая радость естественна, – человеком, который живёт в согласии со своими ценностями, который любит своё дело, который открыт миру и другим людям. Само ощущение – это как тень: она не может существовать без тела, а тело – это я сам, моя личность, мой характер, мои поступки.
Поэтому направлять усилия нужно не на то, чтобы «поймать» ощущение, а на то, чтобы вырастить себя как субъекта, способного его вместить. Это меняет всё: мы перестаём быть охотниками за эмоциями и становимся садовниками собственной души. И здесь нам помогают мудрости, которые человечество накапливало веками.
Взять хотя бы буддийскую интуицию: страстное желание, привязанность к конкретным переживаниям – источник страданий. Чем больше ты хочешь чего-то, тем больше ты себе мешаешь это получить. Это не призыв отказаться от желаний вообще, а предупреждение: не делай их целью. Когда ты слишком сильно сжимаешь кулак, вода утекает; когда ты раскрываешь ладонь – она остаётся с тобой. Так и с ощущениями: они приходят, когда ты перестаёшь их требовать и просто живёшь полной жизнью, занимаясь тем, что тебе действительно важно.
Этот же принцип мы видим в современных отношениях с религией. Многие люди, особенно из поколений, выросших в скептицизме, сегодня возвращаются к церкви – но часто с потребительским запросом: «Мне там хорошо, красиво, я чувствую одухотворение». Они ищут ощущение, и это одновременно и опасно (потому что сводит веру к эмоциональному сервису), и обнадёживающе (потому что через это переживание может открыться более глубокий слой). Однако подлинная религиозная жизнь не строится на погоне за «духовными кайфами». Она требует постоянного внутреннего труда, смирения, служения – и тогда ощущение присутствия Бога становится не целью, а естественным плодом этого труда. | 124 |
| 4 |  Sin texto... | 207 |
| 5 | Что бы человек ни думал о смысле своей жизни и о том, чего он хочет, он всегда хочет этого для того, чтобы что-то ощутить, как-то себя почувствовать. Человек хочет денег — значит, он хочет ощутить что-то, связанное с этими деньгами. Человек хочет любви — потому что ему хочется ощущать себя человеком, находящимся в любви. Если человек хочет славы или создать что-то красивое, он хочет ощутить себя так, как ощущает тот, кто сделал нечто ценное и прекрасное. Если человек хочет побывать в разных местах земного шара, то он хочет ощущать эмоции от нахождения в удивительном месте.
Это осознание может показаться очевидным, но люди, точно так же, как они не замечают существования мира и забывают об удивлении от этой незнакомости ощущения бытия, всё время тонут в происходящем, в знакомых вещах, явлениях и ощущениях. Подобно тому, как они забывают про бытие, точно так же они забывают и про ценность собственных ощущений. Именно поэтому люди и задаются вопросом о смысле жизни. Если помнить о том, что всё привязано к тому, что ты ощущаешь, то и вопрос о смысле жизни становится совершенно бессмысленным. В чём смысл жизни? - вопрос не в смысле, а в том, что ты сейчас ощущаешь и в том, что ты хочешь ощущать. Вот оно, решение этого извечного вопроса. | 199 |
| 6 | При всём при этом, понять вопрос «что такое существование/бытие», понять суть проблемы можно на примере абсолютно любого предмета. Для этого достаточно просто посмотреть на что угодно —на карандаш, ноутбук, листок бумаги — и увидеть, что у него есть свойства: форма, цвет, текстура, вес, — а затем абстрагироваться от них, отказаться от вопроса «какой этот предмет» и прийти к тому, что он просто есть. Акцентировать внимание на этом «свойстве» — на том, что предмет есть, — и попытаться объяснить, что это значит. Что означает само это слово «есть»? Какое определение ему можно дать, как его объяснить и разобрать? Когда мы говорим про квадратную форму, мы можем сказать, что это изображение с прямыми углами и равными сторонами. Когда мы говорим про вес, мы можем сказать, что это вещь, которая весит как другая, или как десятая часть от чего-то, или ощущается в руке определенным образом. То же самое касается текстуры и цветов. Но когда мы говорим, что предмет просто существует, что он есть, у нас нет возможности сравнить это с чем-то подобным же образом. Мы оказываемся наедине с этой непонятной загадкой, перед вопросом о том, что это такое, что значит «быть». И в тот момент, когда придет понимание, что это действительно тема, которую не получается привязать ни к чему ещё, что она в каком-то смысле уникальна и незнакома, появляется возможность взглянуть на происходящее, на мир, по-другому — не как на что-то знакомое и обыденное, а как на что-то абсолютно незнакомое, абсолютно непонятное и удивительное.
Когда мы пытаемся объяснить мироздание, мы встречаемся с идеями разной степени распространенности и понятности. Есть нечто совершенно привычное, например, теория Большого взрыва, представление о шариках атомов и молекул, которые сталкиваются и взаимодействуют друг с другом, собираются в предметы, собираются в нас, а всё происходящее — это лишь комбинация этих шариков. Есть интерпретации религиозные — о бессмертной душе или о циклах перерождений. Но во всех этих объяснениях всё равно присутствует некий механизм, некая модель, которая сама по себе является чем-то уже существующим внутри, упорядоченностью внутри происходящего. Когда же мы от этих моделей пытаемся перейти к чему-то более прочному, к тому, на что всё это можно поставить, мы как раз и приходим к вопросу о бытии. Ведь в каком-то смысле даже та же самая материалистическая, физикалистская картина мира кажется замкнутой сама на себя, но она не касается вопроса о том, что такое существование; она говорит о том, что существует, о существующем. И уже даже просто в рамках обычного материализма можно прийти к осознанию, что существующее и существование — это разные понятия. Удивительно, что в науке само понятие существования игнорируется, при том что именно оно является наиболее загадочным, непонятным и необъяснимым. Это то, что мы не можем ухватить мыслью и разобрать на запчасти, на детали. Это буквально величайшая загадка из всех, доступных людям: что значит «быть», что такое существование, какое оно, что это такое.
И несмотря на то что в приближении это кажется пусть и удивительным, но абстрактным вопросом, не дающим никакой применимой пользы, кроме любопытства, удивления и ощущения чего-то нового, на самом деле он открывает возможность погрузиться в нечто предельно прикладное, максимально применимое из всего, что доступно. В том смысле, что вопрос о бытии напрямую приводит к вопросу об ощущениях: каково быть? И это парадоксальным образом решает тот самый вопрос о смысле жизни, который у большинства обычных людей ассоциируется с философией. Потому что если продлить эту мысль о бытии и понять, что жизнь человека — это и есть бытие, то это указывает на фундаментальный, базовый механизм всего, что мы делаем и как мы делаем. Мы существуем, и наше существование заключается в том, что мы что-то чувствуем, что-то ощущаем. Что бы мы ни делали и что бы ни думали о мотивах своих представлений и действий, всё в конечном итоге привязано к нашим ощущениям. | 133 |
| 7 | Когда неподготовленный человек сталкивается с формулировками о «вопросе бытия», о «бытии и сущем», чаще всего это звучит и выглядит для него как тема узкоспецифичная и несколько надуманная. Возникает ощущение, будто она существует скорее для того, чтобы пускать пыль в глаза, а не для рассмотрения чего-то максимально реального и доступного каждому. И это очень интересно, что всё сводится именно к этому.
Если копнуть с другой стороны, существует характерный момент в преподавании философии на факультетах, которые не являются гуманитарными или слабо связаны с ней. Чаще всего такой курс — это нечто неудобоваримое. То, что проходят студенты, по большей части представляет собой не погружение в философские проблемы, а краткий, высушенный список дат, личностей и названий концепций, которые они придумали, с минимальным описанием и погружением в тему.
Люди, впервые сталкивающиеся со всем этим, в большинстве случаев воспринимают такой набор сведений не то чтобы как полный бред, но как нечто вроде теории флогистона или астрологии — как нечто устаревшее, бессмысленное и абсолютно не связанное с реальностью напрямую, как историю заблуждений. Восприятие философии как собрания заблуждений достаточно забавно, ведь на самом деле она имеет дело не с бесконечно далекими от быта и реальной жизни вещами, а с вопросами, которые напрямую доступны каждому человеку. И это вопросы не о «смысле жизни». Хотя, конечно, чаще всего люди, не имеющие опыта знакомства с философией, первым делом вспоминают именно вопрос о смысле жизни. Это показательно и смешно, но это не просто признак поверхностности — это симптом того, как устроена жизнь.
Помимо прочего, особенность всей этой темы «про бытие» заключается в том, что для человека, уже погруженного в философию, базовые вопросы кажутся достаточно простыми, знакомыми и даже немного заезженными. Поэтому, когда погруженный в тему специалист с ними встречается, он словно начинает их избегать, потому что проходил это в самом начале. И это тоже характерный признак, характерный симптом этой темы.
Для человека, который никогда по-настоящему не осознавал вопрос о том, что такое бытие, какой вопрос нужно о нём задать, что такое существование и почему оно отличается от существующего, — все эти и подобные им вопросы выглядят как пустые оболочки для чего-то непонятного, устаревшего, бессмысленного и не такого уж важного. Но если всё-таки суметь подобраться к ним правильным путем, эти вопросы дают удивительно важные открытия, способные напрямую изменить жизнь. В каком-то смысле это своеобразный вызов: суметь рассказать об этом так, чтобы человек с нуля, ни разу не задумывавшийся об это, сразу смог в эту тему погрузиться и понять. Вероятно, хотя бы попытаться это сделать можно.
Вообще, проблема заключается ещё и в том, что незнакомому с темой человеку крайне сложно доказать важность этого вопроса. Увидеть эту важность он может уже после того, как поймет, о чем идет речь, а до того он ничего об этом не знает, и выглядит всё для него как некая высокомерная, бессмысленная чушь, нужная лишь для того, чтобы похвастаться перед другими своим умом. Это создает отдельный, дополнительный барьер понимания. Вдобавок, этот вопрос в целом предрасположен к тому, чтобы быть сложным, замыливаться, теряться и скрываться даже от тех, кто однажды его уже понял. Осознание, мысль о том, что нечто существует, ускользает просто потому, что мир привычен. Суть здесь в том, что мы имеем дело с максимально привычными нам вещами, и этот удивительный, сложный и не всегда доступный для понимания вопрос о том, что нечто существует, пронизывает всё, с чем мы сталкиваемся каждый день, каждую секунду своей жизни. Это буквально находится на нашей сетчатке, на наших пальцах, на нашей коже, на слуховых косточках в ушах, на нашем языке. И из-за привычности этого, из-за постоянного контакта с этим, оно исчезает из сферы нашего внимания. Наш взгляд это не ловит. Он ловит детали и особенности внутри происходящего, но не видит сам тот факт, что что-то вообще происходит. | 145 |
| 8 |  Sin texto... | 275 |
| 9 | А вот еще один пункт на десерт:
16. Эволюционная схема поведения: от интердикции к контрсуггестии как основе сознания
Для углубления концепции Поршнева рассмотрим иерархию поведенческих механизмов — от эволюционно ранних форм интердикции у позвоночных и гоминид к контрсуггестии, формирующей индивидуальность человека и динамику истории. Эта последовательность представляет собой диалектическое развитие: каждый этап возникает как торможение предшествующего, сочетая имитативный рефлекс и тормозную доминанту (по Ухтомскому). Речь (вторая сигнальная система) эволюционирует из дистантного стоп-сигнала в средство защиты от внушения. Низшие уровни — реакция на непосредственные стимулы, высшие — абстрактное сопротивление слову, приводящее к выбору и прогрессу. Психическая структура — цепь последовательных прорывов торможения, где суггестия (безусловное подчинение) провоцирует контрсуггестию (отрицание).
Иерархия включает этапы с указанием эволюционного контекста, механизма, речевого эквивалента и примера. Это динамическая последовательность: от животного ступора к автономии "я", где контрсуггестия разрушает групповое единство, порождая индивидуальность.
Этап 0: Прединтердикция (у позвоночных предков человека). Механизм: имитация неадекватного рефлекса (антидействие на конкретный стимул) без речи. Речевое выражение: отсутствует. Пример: рык вожака заставляет обезьяну замереть во время бега; основа гипнотического торможения жертвы перед хищником.
Этап 1: Интердикция I (ранние гоминиды, ~2–1 млн лет назад). Механизм: универсальное торможение любого текущего действия на расстоянии звуком или жестом (стоп без альтернативы). Речевое выражение: "нельзя" (любое действие). Пример: прерывание еды или полового акта в группе для коллективной охоты; возникновение табу как запрета инстинктов.
Этап 2: Интердикция II (самооборона от интердикции I; дивергенция линий). Механизм: торможение первого торможения, разрешение действия вопреки запрету. Речевое выражение: "можно". Пример: прорыв запрета на убийство себе подобного в конфликтных группах; начало дивергенции Homo sapiens от неандертальцев.
Этап 3: Интердикция III / Суггестия (ранний Homo sapiens, ~200 тыс. лет назад). Механизм: торможение всей деятельности кроме одной, заданной речью; генерализованное внушение с отключением критицизма. Речевое выражение: "должно" (только это). Пример: приказ вождя ("брось всё и следуй") парализует инстинкты (голод, страх); ритуалы и гипноз.
Этап 4: Контрсуггестия I — аффективная (палеолит, ~40–10 тыс. лет назад). Механизм: вегетативный прорыв (страх, гнев, смех) сквозь внушение биологическими импульсами. Речевое выражение: эмоциональное "нет!". Пример: истерическая реакция на чужака; межплеменные конфликты как отказ от подчинения.
Этап 5: Контрсуггестия II — избегание (мезолит/неолит, расселение). Механизм: пассивное удаление от источника сигнала (физическое или сенсорное). Речевое выражение: молчание или игнор. Пример: миграции и языковая дифференциация (глоттогония) как барьер от давления; первая изоляция индивидов.
Этап 6: Контрсуггестия III — непонимание (неолит/ранние цивилизации). Механизм: искажение сигнала — фонологическое, семантическое, логическое (парафазии, критика). Речевое выражение: "не понимаю". Пример: рождение диалектов, философии, ересей как разрушения чужой речи.
Этап 7: Контрсуггестия IV — авторитет (бронзовый век и позже). Механизм: локализация доверия на одного носителя (вождь, бог); отказ остальным. Речевое выражение: "только ему". Пример: иерархия в империях (послушание царю, игнорирование соседей).
Этап 8: Высший — самовнушение (историческое развитие). Механизм: автономное целеполагание, убеждение; контрконтрсуггестия (новые нормы). Речевое выражение: "я решаю сам". Пример: наука, рынок, революции как прорывы к воле. | 236 |
| 10 | Это объясняет, почему человек так уязвим к стрессу: его психика — не возбуждение, а вечная работа по подавлению.
10. Торможение важнее возбуждения
Главная функция мозга — не реагировать на всё подряд, а вытормаживать. У животных это работает кратко, в кризисах (крик ужаса, брачные ритуалы). У человека торможение становится постоянным — основой речи и сознания. Ультрапарадоксальное состояние (слияние "беги" и "замри") — биологическая база языка.
Сознание — не "просветление", а хроническая патология торможения.
11. Диспластия и истина как яд
Диспластия — слияние двух противоположных стимулов в один, когда контрсуггестия проваливается. Истина — такая диспластия: она не отражает мир, а парализует сомнение, вызывая экстаз или фанатизм. От ритуального транса к логике — эволюция инструмента внушения.
Это делает науку и идеологию формами древней суггестии. И это резонирует с ранними представлениями об истине как об ощущении понимания, а не о достоверности (при этом позднюю идею истины как достоверности можно рассматривать как результат путаницы: в таком представлении ощущение смешивается с одним из инструментов, которым можно его вызвать).
12. Логика как суггестия в квадрате
Формальная логика Аристотеля — идеальное оружие: связный текст убеждает сам себя, не нуждаясь в риторике или силе. Письмо усиливает эффект — его нельзя перебить. Медиа сегодня продолжают эту цепь: алгоритмы навязывают сигналы, блокируя личную контрсуггестию.
Это перекликается с древними идеями о том, что и логика, и этика – это, в первую очередь, виды риторики, подходы, способы убеждения в споре, а не сферы знания.
13. Пересечения с другими сферами
Тут можно увидеть пересечение с другими концепциями, например, с психоанализом: суггестия ≈ "наслаждение" Лакана (болезненная одержимость), контрсуггестия ≈ сопротивление. В Марксе классовая борьба — суггесторы vs контрсуггесторы. Даже конспирология — поиск скрытого "палеоантропа" за событиями.
Эти идеи связывают биологию, историю и современные медиа в единую схему вечной войны сигналов.
14. Сознание как сцена вечной «войны за слова»
В сумме мысли выше дают такую картину:
• Человек — это животное, у которого врождённые рефлексы разрушены травмой внушения.
• Язык — это система внешних рефлексов, созданная, чтобы блокировать и искажать первичный смертельный сигнал.
• Культура, мораль, религия, наука, политика — разные формы организации суггестии и контрсуггестии на массовом уровне.
Такая схема универсальна, она одинаково объясняет:
• почему толпа подчиняется лозунгу;
• почему запреты рождают ритуалы и образы;
• почему истина так часто сопровождается опьянением и фанатизмом;
• почему психические расстройства выглядят как искажённые, но логичные попытки защититься от чужих слов.
Все, что было выше – идеи Бориса Фёдоровича Поршнева (1905–1972) и его современные интерпретации. Б.Ф. Поршнев – это советский историк-марксист, специалист по истории Франции, социальный психолог и мыслитель, который в поздних работах попытался заново объяснить происхождение человека, языка и сознания. Его главный труд «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» — междисциплинарная попытка связать антропологию, физиологию высшей нервной деятельности, историю и философию в единую картину антропогенеза. В академической науке эта картина осталась маргинальной, но по глубине и смелости она – как миф с темными, пугающими и завораживающими откровениями о человеке. В каком-то смысле, этот миф сам работает как суггестия, про которую он рассказывает. И не важно, насколько идеи Поршнева близки к истине, они, в первую очередь, представляют собой увлекательную, захватывающую историю, и в этом смысле являются «истиной» - тем, что удачно и точно угадывает расположение кнопок на комбинации восприятия человека и контекста науки и культуры и нажимает на них. В этом смысле идеи Поршнева – как заедающая мелодия или пьесы Шекспира. Не важно, что все это выдумка. | 141 |
| 11 | Чтобы снять его, сообщество изобретает ритуал: боль, жертва, танец, экстаз. Табу меняется на ритуал, запрет — на боль. Это и есть первая «метафора»: одно действие символически подменяет другое. Такой обмен одновременно:
• возвращает возможность жить дальше после травмы;
• закрепляет в памяти сам факт запрета и его опасность.
Суть этой мысли в том, что мораль, религия и даже логика он выводит не из абстрактных норм, а из очень телесной схемы: запрет → накопление ужаса → разрядка через боль и символ.
6. Образ и воображение как побочный эффект запрета
Ещё одна мысль: воображение — это не «дар» и не украшение жизни, а побочная реакция на запрет. Если к объекту нельзя прикоснуться, психика ищет замену: другой предмет, похожий контур, тень, рисунок на стене. Рефлекс достраивает этот «заместитель» до целостного образа, и возникает галлюцинаторное присутствие того, чего нет.
Так появляются:
• образы животных-покровителей и тотемы;
• первые рисунки в пещерах как «застывшие галлюцинации»;
• внутренние фантазии как способ обойти запрет.
Животным воображение почти не нужно: они рационально реагируют на реальные стимулы. Человек — существо, вынужденное жить в мире образов, потому что его первичная реальность была слишком травматична. Отсюда вывод: искусство, религия, миф — не «украшения» практической жизни, а механизм выживания психики.
7. Человек как одомашнённая жертва и тоска по хозяину
И тут все становится еще мрачнее, происходит инверсия привычного сюжета «человек одомашнил животных». Можно предположить, что сначала не люди приручили зверей, а некие хищные гоминиды одомашнили наших предков, отбирая самых внушаемых и послушных. С исчезновением этих хищников люди остались как бы «без хозяина», но с глубоко вживлённой установкой подчиняться чужому сигналу.
Человек по структуре — меланхолик. Внутреннее чувство пустоты, тяга к сильной власти, поиск «старшего», которому можно всё отдать, — это не просто социальный навык, а память о положении жертвы по отношению к хищнику. Даже любовь и самопожертвование можно трактовать как утончённые формы этой древней готовности «быть съеденным». Но при этом тут же можно сказать, что парадоксальным образом жертвы, «неоантропы» — это «новые люди», чья воля — не разрушающая, а созидающая сила, направленная на обретение и удержание баланса жизни. Следующая ступень эволюции — сильный, добрый и созидательный неоантроп, новый человек. Такое видение явно резонирует с идеями Ницше.
8. История письма и медиа как усиление внушения
Тут нужно выделить особую роль письма. Устной речи ещё можно сопротивляться: перебить, осмеять, исказить. Письмо же «молчит», его нельзя перекричать. Оно фиксирует внушающий знак во внешнем мире и тем самым делает его почти неуничтожимым.
Позднее к этому добавляются печать, школа, массовая грамотность, а сегодня — электронные медиа. Всё это можно рассмотреть как цепочку всё более мощных машин суггестии: от голоса шамана до новостной ленты и социальных сетей, которые непрерывно нагружают психику сигналами, не оставляя пространства для спонтанной контрсуггестии.
Здесь его идеи неожиданно выходят в зону современных технологий: усиление нейроинтерфейсов, прямое воздействие на мозг означают, что граница между «внешним» внушающим сигналом и «внутренним» миром может быть размыта почти до нуля. Это выглядит как возвращение к исходному положению жертвы перед хищником, только с гораздо более тонкими средствами контроля.
9. Непроизвольные рефлексы как основа психики
Вся эта система опирается на павловскую школу и Ухтомского: любой рефлекс в мозге сопровождается "анти-рефлексом" — торможением. Обычное поведение возможно только потому, что мозг постоянно подавляет неактуальные импульсы. "Непроизвольные рефлексы" вроде внезапного почёсывания — не случайность, а прорыв скрытого торможения. | 106 |
| 12 | 1. Человек рождается не из прогресса, а из ужаса
Обычная эволюционная схема говорит: обезьяна постепенно умнела, училась трудиться, говорить, и так возник человек. Тут можно предложить другое. В основе человеческого сознания стоит катастрофа: столкновение наших предков с особым хищником — «палеоантропом», который умел вводить жертву в ступор криком или жестом. Этот сигнал не просто пугал, а «ломал» обычное поведение: вместо «бей или беги» наступало оцепенение.
Главная мысль: человек возникает как потомок одержимой, парализованной жертвы, а не как уверенный победитель. Наше сознание — след устойчивого патологического состояния нервной системы, когда два противоположных импульса («беги» и «замри») сливаются и вызывают торможение. Это переворачивает привычную гордость за «венец природы»: мы — результат травмы.
2. Язык как защита, а не средство общения
Второй радикальный шаг: язык появляется не для «передачи информации» и не для сотрудничества, а как способ защититься от разрушительного внушающего сигнала. Хищный крик или жест вгонял предка человека в «ультрапарадоксальное состояние» — болезненный ступор. Выживали те, кто умел «сломать» действие этого сигнала.
Как это сделать? Искажением. Это называется контрсуггестией: вместо того чтобы пассивно подчиниться внушению, организм начинает порождать собственный бессмысленный крик, нелепое движение, «неадекватный» рефлекс. Постепенно эти «срывы» закрепляются, оформляются в устойчивые звуки, которые можно повторять. Так из крика ужаса возникает цепочка звуков, а из неё — слова.
Из этого вырастает почти мистический тезис: изначальная функция речи — не понимание, а непонимание, разрыв прямого канала внушения «хищник → жертва». Язык — не мост, а защитная стена из сигналов.
3. Суггестия и контрсуггестия: скрытый мотор истории
Из этого можно построить всю историю человечества как борьбу двух сил:
• суггестия — одностороннее внушение, которое парализует и подчиняет;
• контрсуггестия — активное сопротивление внушению через искажение, замену, «забалтывание».
Сначала суггестия — это крик хищника, затем — речь вождя, заклинания жреца, приказы начальства, лозунги власти. Контрсуггестия — это ответные крики, шутки, магические ритуалы, ересь, критика, ирония, бред, научное сомнение. Всё многообразие культуры можно свести к бесконечной войне этих двух механизмов.
Важность этого хода в том, что привычные понятия «идеология», «пропаганда», «революция» сводятся к очень простой нервной схеме. История — не абстрактный прогресс идей, а конкретная борьба за то, кто будет внушать и кто будет искажать услышанное.
4. Власть как монополия на внушение
Отсюда следует ещё одна идея: социальная и классовая власть — это всегда асимметрия в доступе к суггестии. Господин — тот, кто может внушать и сам почти не подвержен внушению; подчинённый — тот, кто вынужден слушать и реагировать.
В архаических обществах эта власть была почти буквальной — в виде крика, ритуала, жертвоприношения. В Новое время она маскируется под рациональные структуры: закон, наука, бюрократия, рынок. Но суть та же: одни определяют, какие слова считаются «истиной», другие обязаны этим словам верить и подстраивать своё поведение.
Здесь же появляется его парадоксальное понимание истины. Истина — это не «отражение реальности», а особая форма суггестии, которая пробивает защитный шум и приводит к состоянию экстаза или фанатичной убеждённости. Логический довод, который невозможно опровергнуть, по силе воздействия мало отличается от колдовского заклинания: он лишает возможности возражать.
5. Табу, боль и ритуал как первая «логика»
Тут можно расширить схему до самых древних форм культуры. Вначале возникает табу — голый запрет «нельзя», ещё без объяснения причин. Запрет блокирует естественную реакцию (взять, съесть, вступить в контакт). Это создаёт внутреннее напряжение. | 160 |
| 13 |  Sin texto... | 227 |
| 14 | Есть третий слой пещеры, он самый незаметный, но самый важный. Мы не обращаем внимания на него, потому что он весь покрыт живыми ощущениями. Когда человека сравнивают с ИИ, говорят об ощущениях, о творчестве, о свободе воли. Но что, если разобрать все на отдельные составляющие еще более радикально? Что, если изначально ощущения и разум разделены гораздо сильнее, чем нам кажется? Что, если сознание является чужеродным по отношению к ощущениям?
Наши порывы, цели, убеждения по своему происхождению чужие, они впитаны и усвоены, как и пища, как и впитанный опыт у ИИ. Мы узнали, чего нужно хотеть, а ощущения под это подстроились, оформились вокруг этого мертвого скелета и наделили его жизнью. В этом смысле мы, все человечество с самого начала - киборги, смесь живой чувствующей плоти и словесных имплантов, в своей сути таких же "кибернетических", как кремниевые платы (ведь платы и появились из идеи, за которой стоит и обычный язык общения, и язык математики). | 234 |
| 15 | Мы все живем в двойной, состоящей из двух слоев платоновской пещере. Первый, внешний слой состоит в том, что мы не видим "вещь в себе", не видим мир таким, какой он есть без фильтра, который создается нашим восприятием. Правда, этот фильтр настолько масштабный, что на самом деле мы не можем утверждать даже то, что есть что-то кроме нашего восприятия: "слышен ли звук падающего дерева в лесу если рядом никого нет?".
Второй слой состоит в том, что наше восприятие лишь на малую часть состоит из "внешнего сигнала". Большая часть восприятия - это модели мира из нашей памяти, которые мы натягиваем на каркас из тех сигналов, которые получаем. Например, в случае зрения лишь 5% поля зрения - это четкая "сырая" картинка, остальное - спроецированные из памяти модели (это легко заметить, если попытаться что-нибудь делать в темноте в знакомом месте).
Мы живем в Матрице, которую сами для себя и создаем. А эта "внутренняя" Матрица в свою очередь заключена во "внешнюю" Матрицу, скрывающую от нас "вещи в себе" – «истинный» облик предметов.
У Платона вещи - это тени на стене пещеры. А настоящие, обычные тени – это, получается, тени «теней». Это как будто аллегория на нас самих. Мы тоже тени теней на стене платоновской пещеры. Мы с самого первого вздоха наблюдаем за игрой вещей и усваиваем ее, пропитываемся ей, она отпечатывается в нас тенями. Мы сформированы впитанными извне образами происходящего, тенями теней, и, в конечном итоге, состоим из них. Мы - тени мира и других людей.
Потом мы присоединяемся к этому театру, начинаем играть в нем свою собственную роль, самими собой создавая фигуры на стене пещеры. Мы отпечатываемся в других людях, заставляя и их вступить в игру. Нет ничего, кроме бесконечных производных – мы живем в лабиринте рекурсий и отражений.
P.S. Интересно, что Платон ведь считал истинным именно мир идей, а значит – моделей. Но при этом он помещал эйдосы вовне. В итоге получается дважды инвертированная система: в тексте выше описывается ситуация, где идеи/модели – это что-то максимально удаленное от истинного облика вещей, и при этом находится внутри. А в идее Платона все наоборот, модели и есть истинный облик, и находятся они вовне. Чем-то это похоже на соотношение идей Маркса и Гегеля.
Загвоздка в том, что «истинный облик вещей вне контекста восприятия» - это максимально абстрактная, максимально удаленная от буквального чувственного опыта идея. Но при этом она максимально логична. В итоге получается, что противоположности – две зеркальные идеи с эйдосами внутри и эйдосами вовне - как будто бы замыкаются в круг. Что, если мысль «истинный облик вещей – это эйдосы (модели)», не так уж далека от истины? Что если истинное значение понятий – это буквальное значение: то, которое используется? Тогда через это истинный облик того, что понятия означают – это то самое буквальное значение этих понятий.
Есть еще идеи, которые поставлены в основание модели мира, но максимально удалены от чувственного опыта – как квантовая механика, например. Важно, что выстроена она чистой логикой и чистыми фактами. А чистые факты в своей сути и составляют чувственный опыт. В итоге получается еще один замкнутый логический круг. И еще две зеркальные модели: феноменология и материализм (хотя правильнее было бы, наверное, говорить о «фактизме»). В первом случае в основание ставятся ощущения, «квалиа», а условные «кванты» оказываются в этой модели максимально удаленными от ощущений абстракциями. Во втором случае все наоборот: условные «кванты» стоят в основе мироздания, они – элементарные кирпичики. А ощущения в этой модели оказываются проявлением работы выстроенных из этих кирпичиков структур максимальной сложности.
Но на самом деле факты и квалиа совпадают. «Фактизм» и феноменология - это разные способы собрать в картину одни и те же элементы. Феноменология берет за основу то, что факты указывают на основание всего - "происходящее". Фактизм (физикализм) ставит в основание сами факты и те мотивы (законы), которые из них вырисовываются через их повторение и различение. | 256 |
| 16 |  +2Sin texto... | 277 |
| 17 | язык пройдет.
В итоге получается, что когда мы говорим о происхождении первых условных знаков — не тех, которые буквально означают опасность: «орел», «змея» или «леопард» (когда под каждое значение есть определённый звук, при этом он близок к самым первичным простым крикам, выражающим эмоции – смех, крик боли), а когда есть комбинации звуков, которые означают изначально что-то другое, когда начинает складываться третье значение, — и сама характеристика звука как будто бы частично теряет своё буквальное обозначение, - тогда появляется какая-то первичная символьность. И она, вот эта вот возможность первой символьности, она тоже должна определяться первичными формами тех звуков, которые были изначально.
Можно предположить, что разные крики мартышек не только указывают на хищника, но и неявно кодируют различные поведенческие стратегии: при виде орла — взглянуть вверх/спрятаться в кустах, леопарда — забраться на дерево, змеи — встать на задние лапы и осмотреться. Тогда спонтанная или намеренная последовательность криков могла интуитивно вызывать более сложную или сбалансированную поведенческую реакцию, адаптированную к неоднозначной угрозе. Комбинация, включающая, например, элементы тревожных и успокаивающих звуков, могла означать необходимость повышенной бдительности без потери группового контакта. Или же более радикально, смесь разных звуков создают комбинированный поведенческий паттерн с совершенно новым смыслом (при том что составляющие части не новые, и появиться этот комбинированный звук мог как случайно, так и в виде озарения «для того, чтобы получить от сородича С, надо крикнуть А и В вместе»).
То есть должна существовать какая-то комбинация предрасположенностей к соединению этих звуков, какая-то особая ситуация, совмещающая в себе признаки того, к чему отсылают комбинируемые звуки (к виду опасности и к соответствующему алгоритму поведения). Здесь, вероятно, присутствует и фактор случайности — в определённых обстоятельствах так сложилось, и появился именно такой звук. Но, в целом, получается несколько определяющих факторов. Первый успешный опыт модуляции поведения с помощью комбинации мог произойти в уникальной ситуации, когда спонтанная последовательность криков случайно привела к более организованному и полезному групповому действию, которое затем могло быть подхвачено и закрепиться в памяти популяции через социальное обучение.
Вспомним, что разные звуки у обезьян обозначают разные стратегии избегания опасностей. Здесь не слишком важно, как в деталях это происходит, важен принцип. Как уже было упомянуть, при виде орла нужно взглянуть вверх/спрятаться в кустах, леопарда — забраться на дерево, змеи — встать на задние лапы и осмотреться.
Таким образом, изначальный звук означает не только вид угрозы, но и предписывает определённую стратегию поведения в ответ. Из этой разницы возникают различные варианты значений, которые могут порождаться синтезом этих звуков. И когда ты произносишь комбинацию «орел-змея», то можешь интуитивно побудить другого осмотреться и отойти немного в сторону, под дерево, тем самым закрепляя в памяти ассоциацию.
Если же соединяются звуки «орел-леопард», это может означать необходимость взобраться на дерево и затаиться. Возникает новое, сложное значение.
В итоге получается, что изначальная форма звуков определяет спектр возможных комбинаций и те значения, которые эти комбинации будут приобретать. | 294 |
| 18 | Дальше, по нарастающей, через распределение вероятностей (что более вероятно, что менее вероятно, что с большей вероятностью выживет, а что с меньшей) происходило развитие, увеличение появившегося «генома». А изначальная, самая первая форма стала основой, определившей весь дальнейший путь.
В этом смысле геном является средой и условием для своего собственного дальнейшего развития и эволюции. Уже существующая форма определяет, каким будет последующее изменение и какова будет новая форма. Точно так же, как в кристалле: изначальная группа из нескольких молекул определяет, каким станет кристалл в итоге, когда разрастётся и станет огромным.
Подобный процесс можно проследить и в эволюции звуковой коммуникации. Предположим, первоначально существовал один общий крик, означающий просто «опасность». Он мог возникнуть случайно: например, из-за появления особенности строения гортани (это определялось тем, какая форма горла была изначально), каких-то выростов, которые делали тяжёлое дыхание (вместе с общим напряжением) при бегстве слышимым для сородичей (условно, здесь не важно, как конкретно это появилось, важен принцип, нецеленаправленность и появление возможного из имеющегося материала). Этот признак закрепился, так как повышал выживаемость.
Первоначальная анатомическая форма гортани определила базовый звук — например, высокий писк. Эта форма стала отправной точкой, подобно первичной структуре самовоспроизводящейся молекулы РНК или зародышу кристалла. Гибкость этой исходной формы, возможность её модификации, определила потенциал для возникновения разных звуков. У одних сложное строение носоглотки вместе со сложностью мозга позволило развить несколько дискретных криков. У других существ с простым строением такой вариантности не возникло.
Затем к способности издавать разные звуки добавились сложный мозг, способность к социальному взаимодействию и использованию инструментов. Эти элементы начали синтезироваться. Способность к запоминанию стала ещё одним ключевым компонентом. Всё вместе сформировало сложную «протоформу», давшую начало первым символам и языку.
Возвращаясь к ключевому вопросу о зелёных мартышках: как они впервые «договорились», что определённая последовательность или комбинация звуков может модулировать реакцию группы? Вероятно, здесь работает та же логика предопределения развития исходной формой. Важную роль может играть явление, аналогичное эффекту «буба-кики». Этот феномен демонстрирует врождённую связь между звуковой формой и зрительным восприятием: округлый звук «буба» ассоциируется с круглым предметом, а резкий звук «кики» — с острым. Это связано с артикуляцией: для произнесения «буба» губы округляются, для «кики» — растягиваются. То есть сама форма звука, обусловленная анатомией, несёт в себе «образ», который может влиять на формирование значения.
Первичная форма звуков, которые может издавать животное, определяется формой тела, строением голосового аппарата, типом мышления, средой обитания организма. Киты или дельфины, которые общаются писком, свистом и щелчками не могут издавать звуки, подобные нашим, потому что под водой звук распространяется иначе. И, получается, спектр доступных звуков определяет спектр возможных значений, которые могут с этими звуками связаться, - спектр возможных вариаций смысловыражения.
Как в случае со звуком «буба», где форма рта передаёт круглую форму, так и писком ты передаёшь нечто особенное. И если у тебя нет способности издавать «круглый» звук, то, возможно, ты вообще не сможешь мыслить о круглом или будешь мыслить об этом иначе (как аналогия: если котят в определенный момент их развития поместить в среду, где вообще не будет вертикальных линий, то после они смогут их различать – без стимулов не сформируются соответствующие нейронные сети).
И даже если языковая система разрастется до таких размеров, что охватит все (что спорно), форма итогового языка, а значит и форма мышления, будет определяться путем разрастания этого языка, историей его развития, а история будет определяться условиями – изначальной формой протоязыка, средой и событиями, через которые | 151 |
| 19 | Если не говорить о целенаправленности и о функциях, то получается, что символы, будь то буквы, цифры или элементы генетического кода, представляют собой особую форму существования. Аналогию можно провести с химической эволюцией. Изначально существуют молекулы, выполняющие определённые функции (или вернее, участвующие в определенных химических реакциях). Затем, благодаря особым химическим сродствам (как между аминокислотами и триплетами нуклеотидов), возникает возможность кодирования, появляется новое свойство, новые возможности реакций молекул друг с другом, новые структуры. Одно свойство порождает другое, и это новое свойство оказывается «полезным» в вопросе самовоспроизведения.
В конечном итоге есть просто по каким-то элементарным механизмам происходящие химические реакции и какие-то физические явления, как, допустим, рост кристаллов.
Кристаллы — это очень хорошая иллюстрация того, как может воспроизводиться информация. При этом можно создать такую интерпретацию, в рамках которой не будет потребности использовать понятие «информация». Это важно, так как для восприятия слово «информация» стало настолько привычным, что оно как будто бы означает что-то фундаментальное и нередуцируемое, а это не так. Описать рост кристалла можно на более простом уровне, без использования абстрактного понятия «информации».
Изначально есть просто особые свойства молекул, и эти молекулы, благодаря своей форме и взаимодействиям (ван-дер-ваальсовым, структурным ограничениям), образуют микроскопический зародыш определённой формы. Последующие молекулы, присоединяясь, повторяют эту форму. То есть изначальная форма зародыша определяет, каким будет весь кристалл в будущем — точно так же, как первоначальная форма крика или молекулы нуклеозидфосфата задаёт траекторию дальнейшей эволюции культурного и генетического кода соответственно. Если интерпретировать это с позиции информации, то произошло копирование информации о том, каким должен быть кристалл. Хотя на самом деле просто структурные ограничения, формы молекул определили то, как происходит этот процесс.
На биологическом уровне происходит нечто похожее. Какая информация — «информация» в кавычках — может возникнуть на этом уровне? Процесс аналогичен тому, как структура из молекул кристалла собирается в соответствии с формой отдельных молекул. Из всего множества возможных комбинаций появляющихся полимеров остался один (или несколько), способный к самовоспроизведению. Его форма, определяемая конформацией (то есть тем, в какую глобулярную структуру сворачивается эта цепь, а это, в свою очередь, зависит от последовательности нуклеотидов, их взаимного расположения, их формы и возможности образования водородных связей), — всё это предопределило первоначальную форму вот этой молекулы РНК, являющейся и ферментом, и кодирующей последовательностью одновременно (рибозимом).
И далее эта изначальная форма, возникшая из простейших физических свойств, становится основой для последующей эволюции. Точно так же, как в кристалле новые молекулы присоединяются к уже существующей простейшей форме и повторяют её, — так и дальнейшие изменения и мутации, происходившие с этой одной молекулой РНК, способной к самовоспроизведению, тоже определялись её формой.
Например, при очередном самовоспроизведении копии соединились или не разделились, произошла дупликация — был один домен молекулы, а стало два — это создало возможность для изменения одного из доменов. Первый продолжал обеспечивать функцию репликации себя, а второй — начать выполнять какую-либо другую функцию.
Начались изменения, появились функции, которые дополняли существующие: защищали, повышали эффективность. Это создало распределение вероятностей того, что новый мутант захватит среду обитания и вытеснит остальные варианты. И это тоже в определённой степени определялось и формой физических законов, и свойствами молекул-мономеров, собирающихся в полимер, и особенностями именно того первого полимера, который оказался способен к репликации. | 122 |
| 20 | В основе функционирования цифр и чисел, букв и слов лежит схема, отчасти схожая с системой криков у животных, однако более сложная, поскольку в случае языка форма сигнала не определяет его значение напрямую, как в случае крика (ниже будет о том, как эта форма все же влияет, но косвенно).
Известно, что протоязыковые формы существуют даже у зелёных мартышек. Исследования показывают, что у них имеются специфические крики, означающие «орёл» (или «хищная птица»), «леопард» и «змея» (а также есть некоторые другие крики-символы в системе социальной коммуникации). Эти крики в основе своей закреплены на генетическом уровне: детёныши рождаются со способностью их издавать, хотя и учатся точному применению. Есть мнение, что мартышки могут реагировать даже на то, что никогда не видели: например, популяции, никогда не видевшие хищных птиц, могут реагировать на пролетающий дрон криком «орел». Таким образом, базовая реакция является врождённой.
Однако даже у мартышек наблюдается зачаток комбинаторности: они могут комбинировать крики в последовательности для усиления сигнала или модуляции поведения группы. Например, вслед за тревожным криком могут следовать серии социальных контактных звуков, что, вероятно, помогает координировать действия и снижать панику. Комбинация разных тревожных криков (например, серия, включающая сигналы об разных угрозах) может указывать на общую неопределённую опасность или её высокий уровень, но не является устойчивым «словом» с новым значением вроде «призыв к общему отступлению».
У близкородственных видов обнаружили, что комбинация двух криков может означать не просто сумму, а новую ситуацию: Крик A + Крик B → Значение C («Падающее дерево!» или общая тревога). У верветок такие жесткие «лексические» комбинации (где порядок строго фиксирован и создает новое значение) пока не доказаны окончательно, но они способны гибко выстраивать последовательности в зависимости от контекста. Они также могут использовать хитрости. Например, доминирующий самец может издать крик «леопард!», чтобы сорвать драку между подчинёнными или отогнать их от еды. В таком случае смысл искажается как бы «осознанно», от этого буквально один шаг до синтеза полноценных новых слов - до того, чтобы криком «орел-змея», например, или «змея-леопард» заставить сородича выполнить действие, которое будет синтезировать в себе стандартные алгоритмы поведения для криков в составе такого «слова».
Как это работает? Изначально есть просто способ передачи стимула, который появился случайно, -из серии изменений генома, - а закрепился за счёт того, что был полезен. То есть полезно уметь кричать «орел», если ты живёшь в стае – для того, чтобы другие тоже спаслись, такие популяции с большей вероятностью выживают. Через появление разнообразия символов, знаков образуется возможность для синтеза, появления новых символов на основе старых и накопления информации через передачу друг другу и следующим поколениям. Более того, появляется возможность для существования самого феномена информации и почвы для появления соответствующего понятия.
У некоторых животных, например, у шимпанзе, наблюдается передача навыков сородичам (раскалывание орехов), что можно считать простейшей формой прото-культурного кода. Предел их оперативной памяти («кошелёк Миллера») составляет 2–3 понятия, но даже на этом уровне возникает зачаток культурной передачи.
А потом сложность становится все больше и больше, накапливается все больше информации. И если изначально это были просто способы передачи стимулов от одной особи к другой, со временем это приобретает ещё и функцию сохранения знаний в поколениях. То есть сложившаяся в одно целое со способностью запоминать способность передавать стимулы дала какое-то новое свойство, которое тоже оказалось полезно. И так начал появляться язык.
Но остаётся вопрос: как произошёл первый синтез? Как одна особь впервые догадалась скомбинировать имеющиеся звуки, чтобы выразить новое значение, и как другая её поняла? Этот момент является центральным для понимания генезиса символьной коммуникации. | 201 |
