Вроде культурный человек

Начало анекдота: создатели ИИ собрали философов сознания на лахури-яхте, чтобы обсудить, получилось ли у них создать сознание у ИИ. Панчлайна у анекдота нет: мы до сих пор не знаем, что такое сознание у нас... Энивей, мне кажется, ключевой философский вопрос вокруг ИИ самого ИИ, как водится, не касается. Как технология и как один из нарративов в современной истории человечества — это зеркало, в котором мы пытаемся разглядеть человеческую природу. Я ль на свете всех умнее, всех правее и мудрее? Нуууу, ты безусловно умеешь ждать, пока на экране высветится решение в удобной для тебя форме, этого у тебя не отнять, дружище. Вся эта свистопляска больше сообщает нам не об ИИ, а о том, как мы сами понимаем, что значит быть человеком. Например, вот ребята из Антропика предполагают, что иметь сознание = иметь возможность замышлять что-то нехорошее независимо от своего создателя. В этом смысле — это старейший вопрос, еще со времен какого-нибудь Декарта: есть ли в моем уме что-то, в чем не участвовал бы свет божественной искры? Или все, о чем я могу помыслить, есть в моем сознании благодаря Богу? Лейбниц позже описывал малые восприятия — мы воспринимаем кучу самых разных вещей из внешнего и внутреннего мира; но большинство этих восприятий умом мы не осознаем; и еще меньше вещей превращаются в ясные и очевидные идеи. Из того, что мы не осознаем какую-то часть работы мышления, не следует вовсе, будто оно из-за этого прекращается. Его наблюдения довольно поэтичны:

Душа не перестаёт воспринимать, и хотя она не всегда апперципирует (то есть не всегда обладает сознанием своих восприятий), тем не менее всё происходит по внутреннему порядку и в душе, как и во всей вселенной.

Но все это не является сознанием, и даже признаком наличия сознания — это одно из вероятных свойств процесса мышления. У Лейбница даже калькулятора не было, но ничего, смог что-то о человеческой природе наблюстись, например, что в первую очередь сознанию необходим субъективный опыт. Но в конечном итоге мышление человека все равно возможно и происходит в согласии с божественным разумом. Как же иначе? Это вызывает, конечно, удивительные чувства: на полном серьезе люди задаются вопросом в духе «может ли это алгебраическое уравнение обладать сознанием». Антропик делает забавную вещь, своего рода пиарный философивошинг — достаточно показать, что мы задаемся сложными вопросами и паримся о человеческом, может, люди будут чуть лучше воспринимать наш продукт (и все же, несмотря на баснословные маркетинговые бюджеты, people still don't want AI, хм). Поразительно, насколько нам хочется отказаться от собственной, человеческой агентности, снять с себя ответственность за происходящее. Для эпистемологов 18 века опорой для сознания был Бог, потому что обнаружить опору в собственном разуме и доверять ему было невозможно — мир, как его мыслили, был устроен совершенно иначе. (Иногда я пытаюсь представить себе, как видел мир тот же Декарт — увлекательнейшая медитация, рекомендую, если вы давно не сходили с ума). Кажется, что это давно устаревшие ситуации давно мертвых дядек, которые знали о мире очень мало — но видимо нет, опираться на собственный разум кажется нам невозможным до сих пор. Поэтому вокруг ИИ и ведутся все эти, по сути своей, совершенно религиозные беседы, прикрытые налетом научной фантастики. Технологический процесс не равен росту или улучшению человеческого понимания. Бывает же. В интервью Эзре Кляйну испуганный shitless Билл Гейтс говорит, что игнорировать ИИ — это как игнорировать нашествие инопланетян. Но ИИ не прилетел к нам с другой планеты и не обладает инопланетными свойствами — это мы сами и есть, это продукт нашей деятельности, наша ответственность. Но нет, давайте сделаем вид, что все это происходит с нами в результате вмешательства какой-то внешней, совершенно непонятной и непредсказуемой силы, и мы можем только постараться эту силу как-то зарегулировать. У нас, короче, как всегда — лапки, и мир с нами просто происходит. Думается, что лучше бы они там на яхтах обсуждали, а нравится ли нам вообще собственное отражение в зеркале-то.

Луи Альтюсстер и ценностно-ориентированный коучинг. Если кратко: то, что мы делаем — это и есть то, во что мы верим. Привычное представление часто обратное: мои убеждения существуют сначала в моей голове, я их формулирую и решаю — все, мои убеждения таковы, и потом я проявляю их в поступках; но на деле — все наоборот: мои убеждения уже существуют в самих повторяющихся поступках, ритуалах и институтах. Я молюсь не потому, что я верю — я верю, потому что молюсь. Но тут важно кое-что еще. Если человек заявляет, что верит во что-то одно, но поступает иначе, с точки зрения обычной морали мы скажем — человек этот лицемер, слабак и вообще жучка. Но проку от этого, на самом деле, мало: нам нужно понять, какие практики реально организуют его жизнь, во что он вкладывает время, внимание, деньги, эмоции, здоровье. Из этого следуют две интересные мысли. Первая, разумеется, в том, что изменение начинается не изменения мышления, а с изменения практики. Если мы хотим изменить убеждение, недостаточно сказать, мол, все, теперь я верю иначе — надо изменить материальную действительность: повторяющиеся действия, окружение, etc. Вторая мысль чуть более хитрая: свобода не в том, чтобы свободно выбирать свои ценности из бесконечного списка равностных возможностей. Они, в некотором смысле, уже выбраны более широким контекстом нашей жизни (страной, семьей, обществом, образованием, окружением и тд). Наше пространство свободы — в том, что мы можем научиться замечать, какие ритуалы и роли мы бессознательно воспроизводим, и при необходимости попробовать изменить какую-то из связанных с ними практик. Длинная цитата из «Идеологии и идеологических аппаратов государства» Альтюсстера:

Человек верит в бога или в долг, справедливость и так далее. Эта вера происходит (для всех, то есть для всех тех, кто живет в идеологическом представлении об идеологии, которая редуцирует идеологию к идеям, по определению, обладающим духовным существованием) из идей этого индивидуума, то есть от него самого как субъекта, обладающего сознанием, в котором содержатся идеи о его веровании. Из чего, то есть из установления этого “концептуального” и чисто идеологического механизма (субъект обладает сознанием, в котором он свободно формирует и признает те идеи, в которые верит), (материальное) поведение этого субъекта вытекает совершенно естественным путем. Такой индивидуум ведет себя тем или иным образом, то есть выбирает то или иное практическое поведение, а также принимает участие в некоторых установленных практиках, являющихся практиками того идеологического аппарата, от которого “зависят” те идеи, которые он свободно выбрал в своем сознании в качестве субъекта. Если он верит в бога, он ходит в церковь на мессу, становится на колени, молится, исповедуется, искупает свои грехи (раньше этот процесс был материальным), естественно, раскаивается и так далее. Если он верит в долг, у него будет и соответствующее поведение, являющееся частью ритуальных практик, “сообразных с добрыми нравами”. Если он верит в справедливость, он будет безоговорочно подчиняться правовым нормам и может протестовать, если они нарушены, подписывать петиции, участвовать в демонстрациях и так далее. Таким образом, можно констатировать, что идеологическое представление об идеологии само вынуждено признавать, что всякий “субъект”, обладающий сознанием и верящий в те “идеи”, которые внушает ему собственное сознание и которые он свободно принимает, должен “действовать в согласии со своими идеями”, то есть должен вписывать в свою материальную практическую деятельность собственные идеи свободного субъекта. Если этого не происходит, “это не хорошо”. На самом деле, если он не делает того, что должен делать согласно своей вере, – значит, он делает что-то другое, что согласно той же идеалистской схеме показывает нам, что в голове у него не те идеи, о которых он заявляет, и что ведет он себя согласно этим другим идеям, то есть либо “бессознательно” (“нельзя быть плохим по собственной воле”), либо цинично, либо порочно. В любом случае, несмотря на свою воображаемую деформацию, идеология идеологии таким образом признает, что “идеи” человеческого субъекта существуют в его поступках или должны существовать в его поступках, и, если это не так, она приписывает ему другие идеи, соответствующие его поступкам (даже порочным). Эта идеология говорит нам о поступках, мы же будем говорить о поступках, являющихся частью практической деятельности. И мы увидим, что эта практическая деятельность подчиняется ритуалам (частью которых она являются) материального существования идеологического аппарата, даже если речь идет о совсем незначительной части этого аппарата: короткой мессе в небольшой церкви, погребении, каком-нибудь матче в спортивном клубе, дне занятий в школе, собрании или митинге политической партии и так далее.

Другая интересная мысль у Дэвида нашего Гребера — антропологическая.

Если демократия — это общественное самоуправление, то западный индивидуалист — это субъект, уже лишенный связей с обществом. Можно представить, что этот безликий рациональный наблюдатель является главным действующим лицом в некоторых формах рыночной экономики, сделать его (а он, если не указано иное, мужчина) демократом можно только если считать, что демократия — это рынок, на который субъекты выходят, преследуя свои экономические интересы. Такой подход, конечно, продвигается теорией рационального выбора, и он уже заложен в преобладающем со времен Руссо подходе к принятию демократических решений, согласно которому «обсуждение» сводится лишь к уравновешиванию интересов, а не к процессу, в ходе которого формируются сами субъекты. Очень сложно представить, чтобы такая абстракция, оторванная от какого-либо конкретного сообщества, участвовала в диалоге и шла на компромиссы, необходимые для чего угодно, кроме самых абстрактных форм демократического процесса, таких как периодическое участие в выборах.

Представителя западной цивилизации принято описывать как индивидуализированного независимого отстраненного наблюдателя, который принимает решения рационально — то есть, экономически. Антрополог, фланер, турист, — человек, который смотрит, анализирует, но ничего, как бы, не делает. Но что общего у этого идеала с идеалом демократического гражданина — (само)управленца, активно вовлеченного участника полиса, который участвует в жизненно важных дискуссиях об истине и благе, и для которого, вообще-то, должна существовать и другая группа мотиваторов (достоинство, добродетель, признание, собственные ожидания от самого себя и тд)? Мало что — это два очень разных персонажа, с разными ценностями, задачами и образом хорошей жизни. Один из финтов современной якобы демократии: второй персонаж — смутьян, балагур и неприличный человек, а первый — пассивный, играющий по установленным не им правилам хороший гражданин. Житель современной демократии — расколотый объект квазидемократического управления, которое происходит с ним, а вовсе не субъект, который управляет собой, выбирает управлять и подчиняться, и участвует в создании собственной политической реальности. Поэтому и демократические ценности ощущаются абстрактными, не связанными с материальным миром, а в реальности есть только одна четкая, очевидная ценность — витрина магазина. С формальной точки зрения это может быть и не плохо. Проблема возникает там, где экономические факторы становятся, по сути, единственной формой связи человека с обществом, единственной формой человеческого (само)проявления. Витрина магазина — не просто материальный объект; это символ права на защиту собственности (не зря вспоминается Руссо), а право на защиту собственности — это единственная форма права на независимую от вмешательства других жизнь. Скрепа, так сказать, всего западноевропейского либерализма. В этом смысле становятся понятны комментарии в духе «я конечно за демократию и свободу, но магазины-то трогать никак нельзя». Смерть протестующего — не такое возмутительное событие, потому что человек сам бежал навстречу опасности, он сделал выбор, проявил активную позицию, внес хаос и все такое прочее, короче, он как-то действовал, включился в политические отношения. Разбитая витрина — это символ насилия, которое случается с отстраненным наблюдателем, завсегдатаем выборов, который, как бы, якобы, вообще не при чем, он-то никакой активной позиции не занимал и в политике не участвовал — потому что таковы были условия этой сделки, пассивная позиция в обмен на защиту от внешнего вмешательства. Как таковой луи виттон может быть и не жалко, но происходит кое-что еще — попрание чувства собственной безопасности, которое завязано на безопасности собственности. А если право неприкосновенности собственности не защищается, а на неё вообще-то уже разменяна политическая агентность — получается, что никаких способов на ситуацию воздействовать и не остается. Такой вот антропологический расклад получается — что-то в этом есть. (Понятно, что модель упрощенная, есть куча других факторов, втч уже упомянутое отсутствие альтернативной политической программы, лидеров — никто не берет ответственность, и все такое прочее. Но вопрос о том, кто такой европейский гражданин/субъект политики, что отличает его от собирательных Других, требует некоторого апдейта или как минимум внимания).

Хорошо пост в загашнике полежал.

Мы уже рассуждали, почему люди могут выступать против собственной свободы. А чем не угодила демократия — почему она, якобы, повсеместно в кризисе? С одной стороны, можно сказать, что демократия в кризисе всегда, как мальчик, который кричит «волк». Не существует (и не существовало) благостной и благоустроенной демократии, которой никто не угрожает. С другой стороны, я бы сказала, что за диагнозом «демократического кризиса» скрывается кризис объяснительной модели мира: той конкретной исторической реконструкции, которая используется для легитимации текущего порядка. Нарратив известный: были когда-то свободные и демократические Афины, наследниками которых современные западные государства стремятся себя представить через язык равенства, прав человека, самоуправления и всего такого прочего. Чтобы прочертить эту линию, потребовалось немало веков политфилософской эквилибристки. С демократией как к принципом (люди управляют сами собой, втч с помощью насилия) и практикой (дискуссии, принятие совместных решений, а также, например, право на переустройство полиса втч с помощью насилия) современный политический порядок имеет не так уж много общего. Как минимум: Демократические практики не были изобретены в каком-то одном месте, на них не стоит трейдмарк «создано западной цивилизацией». Эгалитарные приколы вроде принятия решений в результате достижения консенсуса общим собранием мы можем найти в разных сообществах по всему миру на протяжении человеческой истории. Демократия в самих Афинах считалась неудачным способом управления. Конституция полиса была связана с тем, у кого в тот момент времени была военная власть: аристократия, если была нужна кавалерия (лошади дорогие); демократия, если воевал флот и было нужно много народу. Kratos — это насилие/сила народа, а не просто нейтральное правление. Форма государственного управления зависела от того, чьи мнения нужно было учитывать, а это в свою очередь зависело от того, кто был в этот момент вооружен. Требовались и институты создания и поддержания неравенства (рабов, женщин, метэков — то есть мигрантов, «лично-свободных неграждан»). Количество граждан и условия становления гражданином были строго ограничены. В англоязычном мире большинство образованных людей в конце XVIII века были знакомы с афинской демократией в основном по переводу Фукидида Томасом Гоббсом. Они не могли не придти к единственному выводу: демократия нестабильна, склонна к внутренним конфликтам, открывает путь демагогам и всегда, в конечном итоге, приводит к захвату власти тираном. Элиты согласились прикрываться словом «демократия», когда перепридумали её в «представительство по результатам голосования». Те же американские федералисты прекрасно понимали, что никакая другая демократия несовместима с обществом неравного богатства. Государство существует, чтобы защищать имущественные права немногих от большинства (тех, у кого нет собственности), и никакое голосование и другие всполохи демократии не должны иметь возможности изменить это основание. Можно голосовать, трепаться и даже протестовать, но нельзя претендовать на реальное переустройство политии, её основополагающих принципов. Таков дизайн современного «демократического» государства. Управление большинства — при котором в результате голосования кто-то проигрывает, — требует хорошо работающего аппарата принуждения, который следит за тем, чтобы проигравшие ничего себе не надумали (например, собраться всем вместе на улице и проявить ту самую «силу народа» против тех, с кем они несогласны). Короче, все эти белые нитки все больше и больше вылезают наружу. То, что происходит на самом деле, никак не объясняется тем способом описания реальности, который есть в нашем распоряжении. Происходит кризис объяснительной модели современного государства, называющегося демократическим. Проблема в том, что привычный нарратив, объясняющий, почему эта модель верна, справедлива и несет благо народу, перестала работать. Результат сознательного игнора этой ситуации (если туда не смотреть, проблема исчезнет) — сейчас, в том числе, в европейских демократических (тм) новостях. (А будущее, собственно, демократии как принципа и практики зависит от того, верят ли люди, что могут управлять своими делами сами — и имеют ли они на это право. Никому не нравится, когда ему врут — но это пока не становится осмысленной политической альтернативой, так как по сути запрос-то именно на демократию, а не на то, что ей сейчас называется).

Я даже пока писала этот пост, думала — ну, это получается жестковато, требовательно, старомодно и даже как-то излишне. Совершенно понятно, что люди могут и должны совершать и признавать ошибки. Также совершенно понятно желание, чтобы в жизни и работе был, ну, прикол, а не только звериная серьезность. Бесспорно и то, что никто не может жить в соответствии с этим стандартом на сто процентов. Вопрос, однако, в том, стремимся ли мы хотя бы к тому, чтобы совершать меньше ошибок, хотим ли мы на самом деле соответствовать хоть какому-то стандарту. Прикол бесплотный — с этой позиции мы не можем спорить с плоскоземельщиком, антиваксером или просто кем угодно, с кем мы несогласны по принципиальным вопросам об устройстве реальности — потому что как так, мы что, пытаемся лишить человека дела и веры жизни? Нет-нет, в коем случае. Но все же мы спорим. Потому что если этого не делать, если не цепляться за принципиально важные моменты — у реальности уж точно не остается перед нами никакой ответственности, ведь мы попросту расписываемся в своем нежелании с ней соприкасаться. Это крайняя степень стремления к комфорту — лишь бы меня не тронуло ничего, что имеет хоть какой-то вес, смысл или ценность. Так, конечно, еще жестче получается. Oh well.

Почему мы верим сами себе? Почему мы можем доверять своим знаниям о мире, своему опыту, своей способности сделывать вещи? И по каким причинам это доверие может быть нарушено? Принято думать, что эпистемическое доверие к себе — это доверие своим когнитивным способностям: я знаю, что умею воспринимать информацию, запоминать, анализировать. Но почему? Ведь эпистемическое доверие к другим куда более сложно устроено: оно включает заботу о другом, нормативные ожидания и принятие этих ожиданий тем, кому доверяют. Когнитивные способности не могут заботиться или отвечать на нормы — значит, когда мы ставим знак равенства между «я себе доверяю» = «я опираюсь на свои когнитивные способности», мы исключаем именно то, что отличает доверие от простого полагания на (reliance). Об этом есть научная статья. Она длинная, но суть примерно такая: 1. Разница между «я полагаюсь» и «я доверяю». Когда я полагаюсь, я предполагаю, что некто обеспечит нужный результат. Когда же я доверяю, появляется еще два фактора с моей стороны — психологический (действие основано на том, что доверяемый позаботится обо мне/моей потребности) и нормативный (нормативное ожидание, что доверяемый постарается сделать лучшее из возможного, а не что он ну просто скорее всего справится с задачей), — и два ответных фактора со стороны того, кому я доверяюсь — готовность заботиться о другом/обо мне и принять на себя эти нормативные обязательства. Требуется также взаимная осознанность (может, и неявная). Я полагаюсь на водителя автобуса, на мост и на банковскую систему. Я доверяю своему партнеру. 2. Доверие эффективнее простого полагания. По трем причинам: забота и нормативные обязательства мотивируют того, кому доверяют, стараться; тот факт, что мне доверяют, формирует у меня представление о себе как о достойной доверия и мне хочется этому соответствовать; отсутствие доверия там, где оно ожидалось, воспринимается как недоверие и может запустить самосбывающееся снижение мотивации, вовлеченности и желания стараться (не веришь мне? ну и не надо). 3. Мы опираемся на себя, а не только на свои способности. Даже если когнитивные процессы работают автоматически, ими управляет некоторая личность, Я: я направляю внимание, отбираю и взвешиваю информацию, решаю, насколько глубоко нужно погружаться в вопрос и тд. Именно личность отвечает за эпистемические практики: выбирает, где учиться, что читать, развивает навыки критического мышления, проверяет себя на наличие предубеждений. Сам субъект, а не какой-то набор когнитивных способностей, несёт эту эпистемическую ответственность. 4. Самодоверие психологически возможно. Человек может заботиться о себе и своих эпистемических потребностях, предъявлять себе нормативные требования («я сделаю все, что в моих силах»), и в том числе принимать собственное доверие, то есть буквально заботиться о себе как о ком-то, кто мне доверился. И это приносит в том числе психологические плюшки — когда я сам к себе отношусь как к человеку, достойному доверия. 5. Но возможна и простая эпистемическая опора на себя — без доверия. Это происходит, когда я просто делаю на отъебись: то есть выполняю необходимые действия, чтобы не словить гору негативных последствий, без истинной заботы о своей эпистемической потребности и без нормативных обязательств перед собой. Это, в общем-то, тоже окей, но жить, не доверяя себе и не веря в то, что я смогу сделать лучшее из возможного, попросту…психологически тяжелее. Так вот, казалось бы, причем тут Виленская...не причем она тут, конечно. Но возьмем собирательный образ самоуверенного названного эксперта в интернете и его отношений со своей аудиторией. Что содержание этих отношений говорит о том, насколько у нас размыто эпистемическое доверие самому себе, представление об эпистемической ответственности, и даже уважение к собственным эпистемическим же потребностям? По сути, эксперт говорит: слушайте, я разобрался как смог, не хорошо и не плохо, просто как-то, и лучше разбираться я не хочу и не буду. Я не буду пытаться стать лучше или ставить перед собой какие-то более сложные задачи, потому что не хочу, чтобы мне было сложно. Не нравится — пройдите мимо. Да, это этическая слабость — в этот момент человек расписывается в отсутствии в его деятельности добродетели, искреннего стремления к хорошему, к наилучшему из возможного — но кого волнуют такие вещи? Только каких-то давно мертвых греков. Но это еще и отказ от эпистемического доверия самому себе: я знаю, что могу быть неправ, и мне плевать. Пальцем не шевельну, чтобы этого избежать. Эксперт готов не верить в собственную экспертизу — ему просто нравится называться экспертом, и все, что он делает — ради того, чтобы казаться. Ведь стремиться быть — слишком сложно, слишком высокая планка. Часть аудитории ему отвечает: а мы тоже себе доверять не хотим, нет у нас такой задачи! Мы хотим делать вид, что получаем знания. Нам нормально понимать, что знание может быть попросту ложным, то есть не быть знанием вообще. Мы тоже не ставим перед собой задач повышенной сложности (хотя бы какой-то сложности, по правде говоря), и отказываемся даже от самого стремления к получению знания. Вторая же часть аудитории хватается за голову, потому что да как так-то?? Что здесь происходит с эпистемическим доверием к себе? Его попросту не может быть. Ведь тот, кому доверяют, открытым текстом говорит, что доверять ему нельзя, я ваше доверие обману, и считаю это совершенно нормальным. И тот, кто доверяет, говорит — ой супер, то, что надо. Эксперт себе не доверяет, и это окей. Аудитория не доверяет эксперту и своему собственному знанию, ведь понимает, что не способна + не хочет отличить ложь от правды, и это тоже окей. И это не институциональная проблема, не проблема индустрии онлайн-образования, не проблема соцсетей, интернета, всратых отношений с медийностью и тд. Это попросту вопрос отношения к самому себе: чего я от себя жду, каким я хочу быть. Как говорила Ханна Гэтсби, не стоит себя обманывать, никто не выйдет отсюда более хорошим человеком. И это просто, да что тут скажешь, грустно.

И еще один интересный вопрос: все ли политфилософы — в том или ином смысле, злодеи, потому что понаписали разной степени злодейскости режимов и идеологий, или большинству из них просто не повезло?

Многие люди проживают добродетельную жизнь не потому, что они более моральны или придерживаются каких-то более добротных этических норм. А просто потому, что они никогда не оказывались в сложной и неконтролируемой ими ситуации, когда любой моральный выбор будет невыносим или в любом случае плох. <...> Можем ли мы утверждать, что какие-то действительно серьезные интеллектуальные комплексы взглядов, априори более политически добротны, чем другие?

Мы живем при таких политических режимах, которые имеют особенность заявлять о некоей легитимности, не являющейся ни традиционной, ни естественной, ни трансцендентной. Наши законы не диктуются нам ни предками, ни космическим порядком, ни богами. На протяжении последних двух веков (не более того) – то есть весьма короткого отрезка времени по сравнению с пятью тысячелетиями, задокументированными памятниками письменности, – политические режимы отличаются тем, что они отражены в письменных законоположениях, а также тем, что заявляют о себе как о законных принципах и опираются на юридические нормы, превращающие волю человека в пружину политических отношений. Марсель Гоше, «Задачи политической философии»

Философский кружок в этом году решил заняться политфилософией, а я и рада. Мне вообще кажется, что сейчас как никогда для обычной практической жизни нужна именно политфилософия. Она становится актуальной в моменты остро ощущаемого кризиса, потому что задается ключевыми кризисными вопросами: что с нами происходит, как мы оказались в этой точке, что именно мне именно здесь стоит делать? У этого кризиса множество названий. А я думаю вот о чем: впервые за длинную человеческую историю мы, человеки, во многом остались наедине друг с другом. Раньше у наших отношений всегда были посредники: традиции (мы обращаемся друг с другом так, потому что так принято); природа (потому что так положено нашим естеством); бог (потому что так придумала за нас и для нас высшая сила); порядок, Логос (потому что так объективно устроен мир). Но чем дальше — тем больше все эти вещи, так или иначе, «расколдовываются», лишаются своего однозначного, беспрекословного характера. Да, они все еще существуют. Существует государство Израиль, где божественное играет активную политическую роль; указ Пр-та РФ за номером 809 о традиционных ценностях; повсеместные гендерные, национальные и иные стереотипы; привычка объяснять любые свойства своего характера причудливым складом ДНК, работой нейромедиаторов или бактериями в кишечнике. Но все это уже не объединяет нас: не задает общие правила и условия для совместной жизни, что и является по сути политикой. Можно даже сказать, что происходит нечто обратное: появляется все больше легитимностей, у каждого она — своя, и это не приводит к объединению. Потому что прикол легитимности, права и порядка в том, что сообщество должно их разделять, иначе это уже не легитимность, а форма тирании. Состояние это не новое. В некотором смысле, мы в нем давно — еще со времен Французской революции, немецкого идеализма и подведшего под ним черту Ницше (диагноз Ницше мы так и не пережили до конца). Человек долгое время был жертвой подавлявших его природных и социальных сил — и, наконец, вырвался на свободу, «стал автономным субъектом своего собственного развития» по Маркузе. Промышленный бум, экономическое развитие как основа разума, рационалистическое подчинение природы (понимать природу при этом необязательно), серия фашизмов, и вот, мы находимся здесь. Это не какой-то новый и невиданный путь — мы топчем дорогу, которая давным-давно была описана. У каждого поколения есть соблазн говорить, что мы застали беспрецедентный момент в истории, что уже вот-вот и — заживем в утопии ИЛИ случится конец света, причем оба этих предсказания делаются на одном наборе вводных. Политфилософия позволяет увидеть, как развивались процессы радикальных трансформаций, как формировались — буквально — новые законные основания для новых форм сожительства и управления, которые прямо сейчас обуславливают нашу жизнь. И вопросы эти касаются не только глобальных политических систем типа национальных государств, международного права или решений Совбеза ООН. Политика всегда с нами в одной комнате — когда мы говорим друг с другом, совместно решаем рабочие или личные задачи, договариваемся, спорим, занимаем позицию в конфликте. Когда мы управляем другими людьми — на работе, в сообществе, в семье; когда управляют нами. Власть повсюду, вопросы о её легитимности и обоснованности — то есть о том, кто обладает в этой ситуации властью, почему, и что это вообще значит — тоже. Короче, политфилософия — практическая работа, и чем более кризисным ощущается наше обыденное существование, тем она кажется актуальнее.

Давайте еще о классике. Посмотрела последний сезон величайшего сериала Hacks (про первые четыре мы подробно поорали поговорили с моей подругой Леной в её подкасте, практически без спойлеров). А еще пересмотрела несколько серий наивеличайшего сериала «Зена — королева воинов» (подкаст — когда-нибудь обязательно). Подумалось, что у двух этих сериалов есть как минимум одно общее качество, несмотря на очевидную разницу в жанрах, времени, вообще во всем. Это — отношение к тому, как в них пишут главных героинь, постоянство персонажа как личности. Обе истории — про то, как не очень хорошие люди пытаются измениться ради любимого человека. Дебора в Hacks — злая, агрессивная, хамоватая, манипулятивная, контролирующая, эгоистичная, придирающаяся, очень требовательная к себе и к другим. Зену можно описать похожим набором эпитетов, но в условностях жанра она злая и агрессивная буквально — кровавая и массовая убийца, разрушительница миров. Да, это структурно разные истории. В Hacks больше конфликта между героинями, которые смотрят на мир принципиально по-разному, и эти взгляды бьются друг в друга. В «Зене» у них тоже есть конфликт, но другого характера — наивная доброта против матерого нигилизма, но чем дальше, тем чаще у них тоже случаются ценностные конфликты. Но вот что прикольно, и что «Зена» делает, мне кажется, даже лучше Hacks и уж точно лучше бОльшинства историй про трансформацию протагониста (а их — очень много самых разных). А именно: Зена на протяжении всех шести сезонов остается собой — злой, манипулятивной, саркастичной, жадноватой до силы, решающей все проблемы кулаком в нос. Она классная, но вообще-то она довольно неприятный во многом человек. В моменты кризисов, конфликтов и пиздеца она откатывается к своим заводским настройкам — она навсегда так и остается убийцей, которая пытается сделать что-то хорошее вопреки своей натуре. Иногда получается. Частенько — нет. Она не превращается в другого человека, не научается останавливаться, чтобы понюхать цветочек, мир никогда не наступает в её душе. В ситуации крайней злости она ударит или убьет самого близкого человека в её жизни, потому что, буквально, зыс ыз ху ши из. Её привычные способы решать проблемы не меняются, но мы видим, как она пытается поступить иначе. Это извечная борьба с самой собой, у которой нет и не может быть убедительно «хорошего» финала, в котором все живут долго и счастливо и творят добренькое добро. Поэтому мы получили шесть крутых сезонов. Hacks полагается на похожий ход, и отчасти поэтому этот сериал ощущается немного старомодным (и, может, поэтому в последнем сезоне они делают салют именно сериалу «Зена — королева воинов», потому что, видит бог, ну очень они похожи): Эва, например, меняется больше Деборы, как и Габриэль меняется больше Зены, но это потому, что в начале истории они обе — наивные дурочки, которым нужно приложить свои умозрительные ценности к реальности и множество раз получить по морде. Но их присутствие, вовлечение и безусловная любовь меняют наших закостеневших в дурных привычках кочерыжек, они становятся и мягче, и добрее, и научаются новым трюкам, но все равно, все же, все же, содержательно остаются собой. И это, конечно, трудно сделать — еще и так, чтобы наши героини оставались предельно, категорически лайкабл. Отдельное искусство. В «Зене» сохраняется изначальный промис истории, который и делает её интересной: злодейка пытается измениться через любовь. В Hacks изначальный промис под конец все же размывается, когда конфликт между героинями уже не получается поддерживать, когда остается только любовь. У бесконечных процедуралов типа там «Новичка», «Касла», «Люцифера» и тд и тп это и есть основная проблема: после того, как изначальный промис разрешается в первом же сезоне, все следующие сезоны становятся тупо про другое. Сюжет первого сезона «Новичка» — престарелый строитель решает изменить свою жизнь и стать ментом. Все остальные сезоны «Новичка» — про другое: престарелый мент пытается жить привычной жизнью мента. Бывает, что эти сериалы получаются хорошими (ну, типа «Новичка»...), но за счет того, что там срабатывают другие элементы, а вот изначальная какая-то прикольность исчезает. Есть чему у «Зены» поучиться, короче. И есть что-то в том, что в современном переполненном контентом мире чем-то свежим ощущается сериал, которому тридцать лет в обед.

Продолжаю про ценности раздумывать. Если бы люди не испытывали регулярные кризисы ценностей, коучи стали бы не нужны. Как, впрочем, и философы! И те, и другие работают с кризисами мышления о ценностях, пусть и по-разному. Коуч работает с индивидом и его индивидуальной жизнью, философ — с системами (политическими, онтологическими, метафизическими, экзистенциальными) и связями система-индивид. Так или иначе, наше общее дело — различать важное и неважное. Но и дружатся эти подходы тоже хорошо (ну еще бы, психология — это философия, duh). Ценностный кризис зачастую проявляется в том, что мне сложно отличить свое от чужого: что я думаю на самом деле, а не что я привык думать, научился думать, подсмотрел, как думать правильно. Это не проблема знания как такового — я могу знать очень много всего о мире, но очень мало знать о себе в мире. Это проблема различения. Различения чего с чем? Например: «Я не знаю, что для меня ценно». Ценности не даются нам как факты о мире — их нельзя вычитать в книге, составить объективный список. Ценности проявляются через наш жизненный опыт, lived experience. Аристотель называл такое «практическое знание» фронезис — знание не теоретическое, а такое, которое помогает понять, как именно мне стоит поступить именно здесь и сейчас. Это наше представление о том, что для моей хорошей жизни является благим, а что — не слишком, навык различать конкретное. Его можно исследовать, например, через аффекты: что вызывает у меня зависть, возмущение, гнев, восхищение, облегчение? Что цепляет, задевает меня сильнее всего, особенно в других? Где-то здесь скрываются наши истинные мотивации — например, гнев во мне может вызывать нарушение какой-то моей ценности. «Я не знаю, где я, а где — другие/другое». То есть: не могу отличить свои ценности от чужих, которые воспринимаются как объективные. Появляется безличный голос «так принято», «так надо», «так правильно», который маскируется под собственный. Сартр называл это «дурной верой»: свобода — это страшно, обреченность быть свободным — еще страшнее, поэтому лучше я обману себя и буду верить в то, что никакой свободы нет. Где я сдаю ответственность в руки анонимного «все так делают», «нельзя было поступить иначе», «это правильно»? Где-то здесь скрывается наш страх нести ответственность за только свои решения. «Не могу отличить свой голос от чужого». Кьеркегор писал, что толпа — это ложь, многие — это «тиран нашей эпохи». Не потому, что мнение толпы по определению плохое или неверное; просто оно анонимно, но претендует на полный контроль. Свое и чужое необязательно враждебны по отношению друг к другу содержательно (индивидуальная я вполне могу искренне хотеть чего-то из того, что одобряется толпой), но чужой голос часто звучит как приказ, страшилка или что-то стыдящее. Свой голос больше похож на согласие, укол интереса или отклик — как я бы откликнулась на вопрос или предложение дорогого дружочка. Это не какая-то умозрительная идея — эти голоса даже в пространстве нашей головы звучат по-разному. Например, если я хотя бы недельку попробую смотреть на себя так, как смотрел бы на меня человек, которому я искренне нравлюсь и который меня искренне поддерживает, что бы изменилось? В конечном итоге ценности проявляются через выбор, через поступки и различения уже на практическом уровне: что я могу сделать ради того, что мне важно? чем я могу поступиться, пожертвовать ради того, что мне важно? что мои поступки за последние несколько дней говорят о том, что для меня важно? если бы муха на стене (тм) отвлеченно наблюдала за мной в течение суток, что бы она потом рассказала подружкам — что для этого странненького человека важнее всего, вокруг чего организована его жизнь? И все такое прочее. (Кстати, с недавних пор есть местечки на коучинг, упоминания Кьеркегора необязательны, но возможны).

Коучинг, по большей части, бессмысленнен, если он не обращается к чему-то большему, чем просто цель, задача, проект. Все наши планы существуют в контексте. Деньги — простой пример; никому не нужен миллион долларов, если с этим миллионом ничего нельзя сделать, это просто куча бумаги, которая занимает место в квартире и мешает пройти к холодильнику. Когда мы говорим — хочу денег, мы на самом деле говорим — хочу иметь деньги, чтобы с их помощью сделать/иметь/быть Х. Этот Х и есть контекст коучинга. Зачастую Х отсылает нас к ценностям. Ценности — слово затасканное и потерявшее смысл. Мы часто говорим что-то вроде «моя ценность — это семья». Но что это на самом деле значит? По каким критериям семья из простого социально-экономического контракта превращается в ценность? Что такое для этого человека семья? Это спокойная жизнь, лишенная конфликтов? Тогда именно это — его ценность. Или, скажем, это возможность чувствовать себя любимым, уважаемым? Тогда это ценность. Семья, как и деньги — плейсхолдер, слово, которое занимает место для чего-то другого. В коучинге мы подходим к этой теме в два больших этапа. Первый — это, собственно, выяснение ценностей. А что там у нас на самом деле скрывается за красивыми словами семья, деньги, самореализация, интерес, сообщество, помощь? Второй — это разбор ценностей. Тот самый вопрос: «Как мне понять, что ценности, которыми я живу, действительно мои, а не чьи-то еще?». Или, как спросил бы экзистенциальный философ, «Как мне прожить аутентичную жизнь, быть собой, а не кем-то другим?» В ценностном аспекте коучинг — это и есть практика экзистенциальной философии. Экзистенциализм пытался вырваться из черной дыры объективности, в которую человека загнал Декарт и картезианская философия, считающая человека исключительно человеком мыслящим. Нет, говорит экзистенциализм: в первую очередь человек не мыслит, а существует, экзистенцирует в мире, и проживает его не объективно, а субъективно. И наше знание о себе, о мире, и о том, что для нас ценно, тоже субъективно. Субъективное знание отличается от объективного принципиально. Оно не может быть передано от одного человека к другому (своим ценностям нельзя научиться). Оно по своей сути парадоксально (я для себя — всегда пространство для открытий; то, что было истиной раньше, может измениться). Оно конкретно, а не абстрактно (относится именно ко мне, а не к человеку в целом). Каждый из нас отвечает за свою реальность — и за то, кем мы выбираем в ней быть. В объективности нет места для личности — все ценности всегда «внешние», объективно правильные (будь то религиозные или, скажем, научные; и социальные науки здесь не ушли слишком далеко от естественных). В мире объективных ценностей у нас не остается инструментов, чтобы отличить себя от другого — а значит, привнести в этот мир что-то, что ощущалось бы своим, продолжением самого себя. Субъективное существование, однако, хаотично, оно вынуждает нас остаться с собой один на один и разбираться с тем, сколько там енотов прикидывалось этим успешным, собранным человеком в пальто. А это все, конечно, бывает неприятно, потому что можно вытащить на свет о себе такие вещи, в которых себе-то самому не очень хочется признаваться. Поэтому частенько возникает диссонанс между распространенной этой коучинговой позитивной интонацией проблемкорешательства и, собственно, содержанием разговора.

Обожаю, когда видос для ютуба называют «передачей». Что-то в этом очень уютненькое, сразу как-то к ютубу теплеешь душой. Ну так вот, о душе-то. Само по себе сравнение исихазма (древняя духовная традиция и набор практик, которые лежат в основе православного аскетизма; например, те самые затворники) и буддизма интересное и, правда, звучит справедливо. И те, и другие наблюдали за умом и пришли к практическим выводам — и, если хорошо наблюдали, выводы не могли не быть похожи друг на друга, потому что предмет наблюдения у них был один и тот же. В буддизме это называется «тремя пилюлями», таблетками, лекарствами — pills. Как объясняет эту практику Геше Тензин Вангьял Ринпоче, «потому что на Западе все любят жрать таблетки!» (рил ток). Это три простые практики для освобождения от эмоционального возбуждения, негативных мыслей и разговоров и импульсивных привычек. Белая пилюля — осознание неподвижности в теле. Мы «принимаем» её, когда чувствуем физическое беспокойство или возбуждение. Её задача — успокоить разум и предотвратить необдуманные действия. Красная пилюля — осознание тишины. Она нужна, чтобы успокоить внутренний шум и не говорить необдуманно или резко — причем как с собой (в мыслях), так и с другими. Это не совсем то же самое, что сохранять молчание — задача именно в осознании тишины в голосе и в мыслях. Синяя пилюля — осознание простора в сердце и в уме. Её мы «принимаем», чтобы успокоить сильные эмоции и не принимать решений под влиянием гнева или паники. Когда наш ум взволнован, встревожен, напуган, то мы концентрируемся на просторе ума и осознании этого простора. По сути, это простые медитативные практики, к которым мы прибегаем, когда замечаем какое-то такое свое состояние, в том числе в виде неформальной медитации, то есть в течение дня, между делом. Необязательно сидеть на подушке. Энивей, насколько я понимаю, у всего этого (и многого другого) действительно много общего с психотехническими практиками в исихазме. В этом смысле интересно, почему буддизм пользуется такой популярностью за пределами востока, хотя различные формы медитации, по сути, уже «есть у нас дома». И вот тут комментарий о спасении души, конечно, ключевой: эдакий мирской, бытовой буддизм не требует, чтобы практикующие разделяли его сложные метафизические представления об устройстве реальности и принципы взаимозависимости, непостоянства, пустотности и всего такого прочего. Потому что ту самую психологическую/эмоциональную пользу можно получить и без этого всего, посидеть в тишине и неподвижности реально поможет, тут хошь верь, хошь не верь. А вот чтобы душа спаслась, надо верить в существование души, в существовании угроз для этой души, и в определенную форму этой души спасения. Чтобы получить пользу (в смысле того эмоционального, психологического, скажем так, блага, которое есть у истинно верующего человека) из этой веры, её и правда надо, прямо-таки по-настоящему, иметь. Это уже не практика и не техника, а то самое переживание, которое достигается (я предполагаю) совершенно иначе. Очень, короче, это все интересно.

Ютуб подбросил интересные размышления протоиерея Игоря Рябко про сходства исихазма (православной созерцательной практики) и буддийской медитации (YouTube, 16 минут). Грамотно говорит про «психофизический изоморфизм» — что методы выглядят похоже, потому что мы психобиологически одинаковые. И поэтому представители абсолютно разных конфессий пришли к тому, чтобы «нажимать» на одни и те же биологические «кнопки» организма: Если хочешь перевести нервную систему из режима сканирования угроз в режим покоя, то придётся замедлять дыхание, нагружать «речевой центр» циклической рецитацией (повторением короткой молитвы / мантры, или счётом, ноутингом и т.п.), убирать сенсорный шум за счёт телесной неподвижности. Он говорит про «три кнопки», но вообще таких механизмов больше, разумеется, и структурно схожи и механизмы, и стадии, и путь.

Человеческий дух укоренён в биологии, но биологией он не исчерпывается. Представьте себе двух инженеров, которые живут на разных континентах. Они никогда не слышали друг о друге, говорят на разных языках, но перед ними поставлена одна и та же задача: им нужно придумать нечто такое, какое-то средство для передвижения по глубокому снегу. И независимо друг от друга, подчиняясь законам физики, гравитации, свойствам снежного покрова, оба инженера неизбежно изобретут лыжи. Притом эти лыжи будут похожи и по форме, и может быть даже по длине, по принципу скольжения. Но куда они поедут на этих лыжах, когда встанут на них, это уже другой вопрос. То есть метод одинаковый, а экзистенциальный вектор различен. Исихазм и буддизм — это два таких гениальных инженера. Они изучили рельеф нашей психики человеческой, нашей физиологии. Они поняли, что дыхание, сердце, внимание, слово — это единый связанный друг с другом механизм. И они построили эффективные, наверное, самые эффективные в истории человечества системы по укрощению хаоса человеческого ума.

Конечно, при этом он делает в конце вывод, что «буддизм не ведёт к спасению души» — с этой формулировкой я не согласен, хотя и согласен, что разные цели приводят к разной реализации, — но вообще очень грамотный разговор от человека изнутри традиции.

Обожаю, когда видос для ютуба называют «передачей». Что-то в этом очень уютненькое, сразу как-то к ютубу теплеешь душой. Ну так вот, о душе-то. Само по себе сравнение исихазма (древняя духовная традиция и набор практик, которые лежат в основе православного аскетизма; например, те самые затворники) и буддизма интересное и, правда, звучит справедливо. И те, и другие наблюдали за умом и пришли к практическим выводам — и, если хорошо наблюдали, выводы не могли не быть похожи друг на друга, потому что предмет наблюдения у них был один и тот же. В буддизме это называется «тремя пилюлями», таблетками, лекарствами — pills. Как объясняет эту практику Геше Тензин Вангьял Ринпоче, «потому что на Западе все любят жрать таблетки!» (рил ток). Это три простые практики для освобождения от эмоционального возбуждения, негативных мыслей и разговоров и импульсивных привычек. Белая пилюля — осознание неподвижности в теле. Мы «принимаем» её, когда чувствуем физическое беспокойство или возбуждение. Её задача — успокоить разум и предотвратить необдуманные действия. Красная пилюля — осознание тишины. Она нужна, чтобы успокоить внутренний шум и не говорить необдуманно или резко — причем как с собой (в мыслях), так и с другими. Это не совсем то же самое, что сохранять молчание — задача именно в осознании тишины в голосе и в мыслях. Синяя пилюля — осознание простора в сердце и в уме. Её мы «принимаем», чтобы успокоить сильные эмоции и не принимать решений под влиянием гнева или паники. Когда наш ум взволнован, встревожен, напуган, то мы концентрируемся на просторе ума и осознании этого простора. По сути, это простые медитативные практики, к которым мы прибегаем, когда замечаем какое-то такое свое состояние, в том числе в виде неформальной медитации, то есть в течение дня, между делом. Необязательно сидеть на подушке. Энивей, насколько я понимаю, у всего этого (и многого другого) действительно много общего с психотехническими практиками в исихазме. В этом смысле интересно, почему буддизм пользуется такой популярностью за пределами востока, хотя различные формы медитации, по сути, уже «есть у нас дома». И вот тут комментарий о спасении души, конечно, ключевой: эдакий мирской, бытовой буддизм не требует, чтобы практикующие разделяли его сложные метафизические представления об устройстве реальности и принципы взаимозависимости, непостоянства, пустотности и всего такого прочего. Потому что ту самую психологическую/эмоциональную пользу можно получить и без этого всего, посидеть в тишине и неподвижности реально поможет, тут хошь верь, хошь не верь. А вот чтобы душа спаслась, надо верить в существование души, в существовании угроз для этой души, и в определенную форму этой души спасения. Чтобы получить пользу (в смысле того эмоционального, психологического, скажем так, блага, которое есть у истинно верующего человека) из этой веры, её и правда надо, прямо-таки по-настоящему, иметь. Это уже не практика и не техника, а то самое переживание, которое достигается (я предполагаю) совершенно иначе. Очень, короче, это все интересно.

В нескольких каналах встречала этот мем с кучей смеющихся смайликов, да и сама посмеялась. «Чувак открыл для себя подумать головой», хехехе. А потом подумала (да, сама...тоже своего рода интеллект 💅): учитывая, насколько все запутанно во множестве наук, изучающих человеческое мышление, и насколько мы не сильно продвинулись в понимании, как именно мы думаем (словами? картинками? какими-то мыслями? квалиа? а кто-то — ничем из вышеперечисленного, но явно остается человеком мыслящим?), выходит, что — а почему бы и нет? Вполне может быть, чат гпт, как и любая, по сути, вербальная коммуникативная ситуация, становится формой, которую может принять наш внутренний процесс мышления. Как раньше (помянем) делали обычные живые разговоры, вербальные инструкции и объяснения от значимых взрослых, чтение книжек и письмо слов. То есть, в некотором смысле, ничего особенного: вот у человека не было внутреннего монолога (а по разным попыткам это исследовать, его нет то у половины, то у семидесяти процентов людей. то есть: он либо есть не у всех, либо его нет не у всех), потому что, как мы знаем, чем дальше, тем меньше (особенно молодые) люди читают длинные сложные тексты, пишут длинные сложные тексты или ведут длинные сложные живые разговоры с людьми — а тут появилось именно языковое, словесное общение, и внутренний монолог проклюнулся. Другой, конечно, вопрос — что это за форма мышления, которую можно таким образом развить, а именно, в первую очередь, вопрос к такому качеству мышления как его самостоятельность. И это привычный разговор, мы его слышим с детства: решаем задачи без калькуляторов, отвечаем на вопросы без решебников, проходим тесты без гугла, тянем билеты и оцениваемся по тому, что можем сформулировать из своей головы в присутствии эксперта на время, и все такое прочее. Почему? Потому что иначе не научишься это делать, это знать, это формулировать самостоятельно. Это скучная, но правда. Недостаточно даже знать, как что-то делается — нужно иметь собственный опыт делания этого, чтобы мочь это сделать. Это очень уныло, потому что это было правдой тысячу лет назад и будет правдой через тысячу лет, если человек через тысячу лет еще будет. Ничего в этом смысле не изменилось. И каждый раз звучит аргумент: прогресс не стоит на месте, зачем мне знать, как делить трехзначные числа, запоминать какие-то факты, учиться формулировать самостоятельные мысли, без этого всего прекрасно можно будет обойтись. И это правда так, без этого всего можно обойтись, по чуть-чуть лишаясь навыков самостоятельности мышления. Мышление не существует без опоры на имеющийся материал и на опыт использования материала. Невозможно думать об истории, экономике, политике, управлении, маркетинге, столярке и гончарке, не имея собственного, непосредственного опыта в этих вещах. Поэтому, если ты уже умеешь — нет большой проблемы в том, чтобы воспользоваться ассистом, сэкономить время и ментальный ресурс. Не просто так люди мечтают, чтобы чат гпт лучше бы научился стирать, чем писать музыку. Но если этого предварительного опыта нет, получается мемная ситуация: есть кот, есть дверь, кот чего-то хочет, связанного с дверью, но эти простейшие единицы фактов не складываются в какой-то вывод без внешней помощи. Как переезд на другую планету, где привычные знаки больше не имеют внятного значения — в мире, где знаки для тебя ничего не значат, невозможно самостоятельно существовать (в данном случае — без подписочки на ии). Аутсорс смысла в коробку — вот, что страшно, и вот, чем бесит людей фраза «я спросил у чата гпт». We don't wanna know.

К более серьезным вопросам. Коллеги, мнения? (Вот я всегда возвращаю, но частично — ко входу в магазин. Получается, показываю наличие во мне внутреннего морального мотива и возможность поступать правильно без всякого внешнего принуждения, но также практикую свою свободу. Good enough is good enough).

Смешной случай: переписка Жижека с отечественным чиновником. Во-первых, интересно, есть ли у чиновника фрилансер-философ для, так сказать, помощи в ведении подобного рода корреспонденции, и, если да, что это за карьерная траектория такая. В целом, в фантастическом сценарии современно-утопического недо-Каллиполиса у всех госуправленцев есть философы, которые решают идеологические разногласия в пылу бурной философской переписки — то есть по письму в месяц в лучшем случае (что, честно говоря, было бы предпочтительнее некоторых других попыток разрешения идеологических конфликтов). Государство решает внутренние проблемы, философы годами гавкаются про Канта — замечательно же. (Иронически к ответу чиновника, вне зависимости от его авторства, не отношусь — интересно, что он вообще решил ответить «какому-то философу Жижеку» в комментах на Сабстаке). Во-вторых, Жижек в своем посте решил ответить не только чиновнику, но, в свою очередь «какому-то активисту Метелкину» — мол, оба вы, конечно, философски слабо подкованы, один я стою красивый и умный. Ну да чего еще ждать от Жижека — главное же, чтобы ни в какой истаблишмент случаем не записали. В-третьих, содержательно этот разговор имеет отношение к Канту примерно такое же, как если бы они в переулке друг друга отлупили томиками «Критики чистого разума» (книжка довольно толстенькая). Кто победил — того и Кант. Но он отражает куда более, как мне кажется, глубокий разрыв: есть у нас какое-то такое ощущение, скажем, что отечественный госуправленец по определению говорит на другом языке, чем, например, левый европейский философ-диалектик, и в этом проблема, они не могут друг друга понять на уровне языка. Слова, которые мы используем, чтобы описывать мир, — и есть этот мир, и все такое прочее, вот и получается, что есть умные, есть красивые, есть злые, есть неумные, и все они населяют миры, друг с другом не пересекающиеся. Но вдруг оказывается, что граница эта не такая уж строгая, и что, кстати говоря, было бы желание, а натаскаться в рассуждениях об утилитаризме, прагматизме, монополии на истину и прочей этике, в том числе кантианской, не так уж и сложно. Но даже если собеседники встречаются в этом пространстве общего языка, оказывается, что к пониманию позиций друг друга это все равно как-то не особо приближает. Чиновник записывает Канта в представителя ценностей Просвещения, породивших технически развитый, но аморальный, рациональный, «расколдованный» мир, лишенный этических опор. Похожим образом, кстати, Канта читают и политические деятели в Китае: европейская рациональность представляется несовместимой с сообществом единой судьбы человечества; конфуцианство тоже по своему разумно, «однако никто не предполагает, что логика конфуцианских текстов поспособствовала холокосту». Кант — разумеется, просто вывеска для идеологических тезисов о современных политических ставках. При этом в споре с тем, кто первым вытаскивает из рукава аргумент о монополии на истину (а западный философ разумеется, разумеется на неё претендует!), даже Жижеку приходится занимать по определению хоть в чем-то, но более догматичную позицию, что, конечно, само по себе увлекательно. Что чуть менее увлекательно, так это коррозия общего инструментария для интерпретации и проверки реальности. Вот, пожалуйста: они даже используют общие слова, философии, фреймворки — но это все равно не помогает им оказаться в хоть сколько-нибудь едином мире. В «герменевтике подозрения» не то чтобы нет никакого смысла, потому что все заявляют о своих намерениях открыто — ситуация сложнее; пока мы анализируем какую-то версию реальности, где-то уже создается новая, совершенно не менее «реальная». Получается какая-то искривленная «Китайская комната» на иишных стероидах: мы интерпретируем то, что выдает нам «машина по производству реальности», но это не приближает нас к пониманию того, кто и почему рисует именно такую картинку. Короче, Кант would never.

Славой Жижек   Должны ли дела на самом деле соответствовать словам?   Ответ министру Алиханову и активисту Метелкину   Я был порядком удивлен, узнав, что Антон Алиханов, высокопоставленный государственный чиновник (бывший губернатор Калининграда, а ныне министр торговли и промышленности России), ответил на мою критику, хотя у меня есть некоторые сомнения по поводу его текста: Алиханов обвиняет меня в применении «герменевтики подозрения Рикера» — термина, сегодня полузабытого, который Поль Рикер использовал для критики постгегелевской триады Маркс-Ницше-Фрейд, которые «разделяют стремление разоблачать „ложь и иллюзии сознания“; и являются архитекторами своеобразного современного стиля интерпретации, который обходит очевидные или самоочевидные значения, чтобы выявить менее видимые и менее приятные истины», в отличие от собственно герменевтики, которая пытается выявить более глубокий подлинный смысл текста. Здесь начинается разногласие… Думаю, сегодня нет большой необходимости в «герменевтике подозрения»: великие державы открыто показывают свои карты, даже не пытаясь замаскировать свои жестокие действия идеологическими оправданиями – и в своих исследованиях я это учитываю. Я также не буду касаться своих подозрений в том, что ему помогал кто-то более сведущий в философии при подготовке ответа – я просто беру текст как есть. (дальше тут)

Почему наши проклятия не действуют, или о бестолковости критики капитализма В соцсетях полно облаченной в умные слова и эстетичный визуал критики капитализма. Красивые аргументы, всем хорошо знакомы: мы живем в чудовищной системе, которая превращает человеческое желание в топливо для бесконечного экономического роста. Личное счастье и самореализация достигается только через постоянное удовлетворение быстрых желаний, получение быстрых удовольствий, гонкой за новыми впечатлениями, покупками и информацией. Этот гедонистический инфантилизм и вегетативное счастье обуславливается ощущением, что мир находится в постоянном кризисе и потому «неисправим» — единственное, что остается делать, это зарабатывать, чтобы потреблять. И то, и другое превращается в свое рода «завод»: надо идти работать, чтобы жить; надо идти потреблять, чтобы отдыхать; чтобы лучше работать, чтобы лучше отдыхать, и так далее, до бесконечности. Мы пытаемся избавиться от зависимости от интернетика также, как хотели бы избавиться от зависимости от работы — альтернативной становится какой-то абстрактный образ «свободы», но в чем конкретно она заключается, никто не говорит. И вот, стало быть, мы листаем таких тридцать-сорок рилсов — про экономику желания, гедонистический цикл и то, как капитализм принуждает нас брать в заложники собственную психику и идентичность, — и чувствуем зуд эмансипации. Но это не работает. Потому что умные слова и красивые картинки — такой же продукт капитализма, и потребление их — плоть от плоти его. Но вообще, если задуматься, это не является чем-то новым, какой-то специфической особенностью именно современной жизни. Люди всегда хотели себе как можно больше всяких вещей, и целые философские системы были построены вокруг простого вопроса: если человек может быть невоздержанным и желать, желать, желать себе всего и побольше, то почему бы ему этого не делать? Поиски таких причин — и есть этика: Аристотеля и Платона, стоиков и эпикурейцев, буддистов и индуистов, Конфуция и Лао-цзы, Канта и Спинозы, и так далее. Потому что есть нечто бОльшее, чем желание. Вот, например, современный критик капиталистической машины по производству удовольствий, Аристотель:

Например, если «все сладкое обязательно нужно попробовать», и «вот это - сладкое» (в качестве одного из конкретных предметов), необходимо, чтобы всякий, кто может и кому ничто не препятствует немедленно так и сделал. Так вот, всякий раз когда согласно одной общей посылке пробовать не надо, а согласно другой общей посылке все сладкое доставляет удовольствие, а вот это - сладко (именно эта меньшая посылка влечет за собой действие), и если в душе вдруг появится сильное желание, то согласно общей посылке надо избегать того, чтобы попробовать. Но желание к этому влечет (оно ведь способно при водить в движение любую часть нашего тела). Таким образом, мы поступаем невоздержно в некотором смысле благодаря рассуждению и мнению, но не просто самому по себе мнению, а такому, которое лишь случайно совпадает с правильным суждением (ибо рассуждению разума на самом деле противоположно желание, а не мнение). Так что и по этой причине животные не могут быть «невоздержными», ведь у них нет способности к восприятию общего, а только единичные впечатления и память.

Это, конечно, баловство. Социо-экономическая реальность у всех этиков в истории человечества была иной. Но в том-то и дело: это проблема не желания (которое в человеке извечно) или его контроля (которому мы учимся вот уже две тысячи лет и вряд ли прямо с понедельника начнем жить по-другому), и даже не его масштаба (хочу всего, всегда, везде и сразу — и могу это получить). Такая интерпретация кажется современной, но на деле она ничего не сообщает об именно текущей ситуации. Мы киваем, мы согласны — потому что все так и есть, все так и было, и все так и будет. Как можно уточнить эту интерпретацию? Одна из проблем капитализма — в его однобокости, в том, что человек сводится к тому, как он может себя монетизировать. Это может быть бесконечно наилучшая экономическая система (что любят доказывать его защитники), но какой в этом толк, если люди в ней несчастливы? Нет никакой абстрактной ценности — есть только вполне реальное ощущение жизни. Я, например, часто думаю об отсутствии этической модели, подходящей этой социо-экономической реальности. Модели, которая бы не только объясняла нам, что с нами происходит, и почему мы не такие уж особенные снежинки, но и рассказывала бы, а как можно прожить хорошую жизнь (тм) здесь и сейчас, в именно этих условиях. То самое нечто бОльшее, чем желание — что это в нашем случае? Что для моей индивидуальной жизни будет важнее, чем желать и удовлетворять, желать и удовлетворять? А одержимость грехами капитализма и его интерпретациями в духе this is why we can’t have nice things сама стала капиталистическим продуктом, поэтому ничего в себе не несет — только ту особенную разновидность скуки, которую и приносит «быстрый дофамин».