Вроде культурный человек

touching grass should be treated as a pillar of leftism (выход из комнаты — это еще ладно, но кто вообще пробовал выйти в интернета) нравится, что все чаще звучит идея, что медиапространство — это нечто отдельное от материального, и даже социального мира, и нам стоит соответственно к нему относиться. деятельность в интернете не является деятельностью в реальности, а из шоколадных яиц не получится яичница. почему все набросились на контрапойнтс? она настаивает, что хочет быть индивидуализированным исследователем/эссеистом, производителем контента, который приносит ей просмотры, лайки и деньги подписчиков, и это её основная задача. её критикуют за то, что её слова плохо «переводятся» на материальный/социальный язык реального мира, что она не хочет вступать в политические дискуссии, отвечать за свои слова за пределами колеса сансары контент-продакшена. совершенно верно, но это не ее личная неправота, так все и задумано: она не политик и даже не политический мыслитель, она делает контент на темы, связанные с политикой, чтобы собрать аудиторию в интернете. намного полезнее и вернее будет обсуждать политику с таксистом, потому что он-то в материальном мире действует и с реальными людьми общается по долгу службы. (кто тут вообще знает, кто такая контрапойнтс?) такие скандалы случаются все чаще — вероятно, часть ютуб-аудитории вырастает из видосов типа феминизм для самых маленьких и вы ненавидите не понедельники, а капитализм. и начинают спрашивать — видосы это конечно хорошо, ну а делать-то что будем? как мы собираемся менять несправедливо устроенное общество? но этот вопрос бессмысленно задавать на платформе, которая существует для публикации и просмотра видосов: мы делать ничего не будем, несправедливо устроенное общество нам не враг, а материал для контента, отвалите, пожалуйста, но спасибо что накрутили энгейджмент. это не контрапойнтс поломалась, изменились запросы части аудитории. которые им некуда направить, так как медиапространство обманчиво прикидывается реальностью — которой, конечно, вовсе не является (шоколадные яйца и тд). это прикольно и внушает оптимизм. но есть и еще одно интересное наблюдение. контрапойнтс с сожалением говорит, что невозможно «вычитать обратно» теорию (имея в виду левую теорию, на эссе о которой она и построила себе онлайн-заработок — и которая, похоже, ей не слишком-то нравится). а зачем хотеть вычитать теорию обратно? теория помогает направлять действия в реальном мире — тот же карл маркс говорил, что теория нужна не только для того, чтобы понимать мир, но чтобы его менять. и теорию карла маркса уж точно нельзя обвинить в бездеятельности и отрыве от реальности. с другой стороны, если действовать в реальном мире ты не собираешься, если теория была нужна только до тех пор, пока её популярная версия привлекала неофитов, и если уж ты на самом деле не согласна с её основными положениями, но твой бренд целиком от неё зависит — тогда да, наверное, тяжело. прикол еще в том, что любое действие в реальности всегда будет менее совершенным и идеальным чем, собственно, идея, которая лежит в основе, которая толкнула это действие вперед. любую теорию нужно проверять в материальном мире, и любая теория в моменты такой проверки может выглядеть...по всякому. иногда коллективное действие бывает несовершенным или глупым, но это не значит, что само по себе стремление к коллективному действию глупое. но это очень комфортная позиция — позволяет и ничего не делать, и сохранять моральное превосходство, и зарабатывать на критике сложившейся системы. в итоге разочарованы все: и производитель контента, от которого ждут того, на что он не подписывался, и аудитория, которая ждет от производителя контента того, чего он никогда не обещал. в общем, интернет-левых и правда не существует. левые теории помогают понять и действовать в материальном мире — поэтому и все эти попытки выстроить когнитивный онлайн-капитализм перманентно в то в одном, то в другом кризисе. просто ничего другого — содержательно — и не может быть. (это должен был быть короткий и быстрый пост, но к себе у меня, обвс, все те же вопросы).

Мем, разумеется, тут сам себя подобрал, даже вопроса не стояло.

На стыке всех моих интересов (качаться, философствовать и выпивать) инстаграм принес серию рилсов, где качки (и любители периодически выпить) общучивают чувака, которому два бокала вина сломали супер-эффективную, продуктивную, спортивную, здоровую и созидательную жизнь записывателя видосов об эффективной продуктивности. Смешнючки смешнючками, но вообще это разговор о том, где мы сами себе врем, в какую ложь выбираем верить. Оговорка этого чувака (он рассказывает, как выпил пару бокалов вина и это разрушило три дня: он спал менее эффективно, что-то там дофамин и кортизол, поэтому он не пошел в зал, поэтому часы ему сказали, что его состояние не оптимальное, поэтому он хуже вел подкаст (кхм) и тд) показывает изнанку того, что мы привыкли считать нормой. А именно: люди, которые стали образцом ЗОЖа, эффективности и продуктивности на деле...живут как хрупкие старики. Это само по себе не плохо, но вызывает неуют — а...зачем? У этой эффективности нет моральной ценности — они это делают не потому, что это трудно, или требует дисциплины или этики жизни, нет, они просто иначе не вывозят. Получается, то, что называется и маркетируется как что-то одно — здоровье, сила, устойчивость — обращается в противоположность, — не-здоровье, слабость, хрупкость. Нам говорят, что здоровье — это мониторить свои жизненные показатели и принимать решения на основе медикализированных данных. Как в больнице: в среднем люди с [такими показателями] должны вести себя так, получить такое лечение. Сильный человек живет по четкому распорядку — активность, сон, диета. Но любое нарушение распорядка ведет к коллапсу, разладу организма. Съел что-то не то? Жаль этого добряка. Поспал плохо? Помянем. Чтобы сохранять жизнеспособность, приходится заниматься поддержанием жизни. И все это нужно чтобы иметь силы, я, конечно, извиняюсь, сидеть в мягком кресле в кондиционированном помещении и записывать подкаст? Как так получилось, что здоровье стало значить невозможность делать вещи? Это ведь контр-интуитивно. Кажется, что здоровый человек как раз может вкусно, красиво (не слишком эффективно и правильно) поесть, выпить, и на следующий день просто пойти на работу. Он сохраняет жизнеспособность даже тогда, когда условия далеки от стерильно-больничных — в этом и есть весь смысл. Например, просто идет в тренажерный зал немного невыспавшись, спит, ест и пьет то, что хочет, тогда, когда хочет, а не тогда, когда ему велят данные на подключенном к нему мониторе. Короче, устойчив и может жить, несмотря на неудобства и общую изменчивость окружающего пространства. В какой момент обычное человеческое существование стало сложным научным экспериментом с кучей датчиков, бадов и практик, а обычная способность делать штуки — хрустальной вазой, которая лопается от малейшего напряжения? И, самое главное, почему современный культ здоровья и эффективности на деле требует тебя жить так, как будто ты уже состарился и висишь на лайф саппорте? Возможно, потому, что невозможно придумать (и продать) гаджет, который измерит наше экзистенциальное удовольствие от полноты жизни. Это надо почувствовать самому, а независимое существование, куда невозможно добраться с продуктом или контентом, недопустимо. Человек должен целиком состоять и зависеть от гаджетов, сервисов, подписок, данных и алгоритмов. Зачем? Пшшш, don't think about it too hard. А почему это вызывает неуют? Не потому, что такой образ жизни плох — раздражает ведь притворство, то, что вещь, которая является чем-то одним, притворяется чем-то другим, и требует окружающих поддерживать эту иллюзию. Обман. (Как тут не вспомнить принцип золотой середины Аристотеля? Добродетель хороша, когда её не слишком много и не слишком мало. Например, мужество: если его слишком много, это безрассудство. Если слишком мало — трусость. Мужество становится добродетелью, когда её ровно столько, сколько нужно. Так и получается: слишком много здоровья и слишком мало здоровья суть одно — болезненное состояние, а здоровье как добродетель, то есть то, что позволяет тебе жить полной, включенной жизнью — золотая середина. Древние мудрецы что-то понимали).

Ту же двойственность личности я испытываю, когда пишу теоретические посты и когда ищу для них мемы.

Тут с понятиями еще сложнее. В общем-то, это та же самая демофобия, которой грешит и государственная власть (причем не только наша, любая — тут мы, действительно, в некотором смысле в авангарде). Государство считает народ опасным, оппозиция — глупым и рабским, в этом посте люди предстают наивными, но в любом случае они какие-то не такие. Но что, если они — такие, в смысле, такие, какие они есть на самом деле? Во-первых, это не они, а мы. Во-вторых, у нас вон за последние 100+ лет сменилось три государственных строя и еще больше режимов. С чего бы нам верить государству — и вообще хотеть в нем участвовать? Это же заведомо жестокий, дурацкий и, главное, недолговечный проект. Может, это и театр вождей, но зритель у него крайне циничный — пока вожди корчатся на сцене и дуют щеки, мы, люди, занимаемся своими делами и пытаемся уменьшить уровень влияния / возможность вмешательства государства в нашу жизнь. Конечно, ковровые попытки как-то сформулировать национальный характер, особенно насколько огромной и мультикультурной толпы народу (количественная характеристика), всегда слабое теоретизирование. Но я бы сказала, что главная сложность для политиков или мыслителей, которые про народ думают / хотят с ним работать, это не глупость, наивность, инфантилизм, пассивность и вся остальная привычка к рабству. Это цинизм. Причем цинизм не Диогена в бочке, отщепенца-провокатора, мрачного индивидуалиста — нет, это цинизм повсеместный, массовый, усредненная социальность, которую люди друг в друге распознают с порога. Это прямая противоположность наивности, потому что способствует выживанию в мире, который постоянно меняется и который вовсе не построен на принципах добра и справедливости; но это и не глупость, потому что любой циник прекрасно знает, к чему все движется — к великому Ничто, можно подыграть, можно бороться, но финал всегда один. И не то, чтобы циник не знал, «как лучше», или не верил, что это лучше бывает — но безопаснее об этом не думать, ничего не любить и ни в чем не нуждаться. Такой вот злобный эгоистический реализм, который всегда будет насмехаться на европейским невротизмом стремления к лучшей жизни любой ценой, пусть даже ради этого потребуется сжечь пол-мира. И все разговоры о том, как бы народ «подтянуть» политически, научить верно мыслить и шагать в правильном направлении — они чертовски привлекательны для просвещенческого (просвещенного) сознания, где знание является и высшей ценностью, и этическим идеалом, которое делает «нас» лучше «их». И оно считает, что его противники — автократы и правые, традиционалисты и консерваторы, агрессивные националисты и милитаристы, прозападные квази-демократы и пост-перестроечные либералы, короче, всякие серьезные, в общем-то, люди. А народ — это так, ресурс, материал, в лучшем случае, простецкая, идеологически неразвитая абстрактная структура, понимать там нечего, надо менять, вот когда народ изменится, подтянется, начнет соображать...то что? Вот вопрос, ведь эта задача так нигде и никем не была решена. А о том, почему люди выступают против собственной свободы, я уже тут рассуждала. (Я думаю, у каждого философа должен наступить период, когда так и тянет задвинуть телегу про русский народ. Такой вот этап взросления. При этом, свою собственную двойственную натуру тоже небесполезно увидеть: сознательно можно быть за просвещение, практически можно действовать цинично, — что в сумме дает попросту просвещенный цинизм).

Мне тут недавно было видение, практически религиозный опыт, инсайт от Золотого Орла — я решила, что с политической точки зрения тратить время на обсуждения, критику и даже юморок по поводу российской оппозиции бессмысленно, а также попросту вредно для моей бессмертной души. Заснула с легким сердцем человека, который начинает новую жизнь не с понедельника, проснулась, полезла в телефон, а там этот пост. Мысль первая, про оппозицию, — может, в какой-то момент появится другое слово, чтобы описать этих людей и эти организации. Ключевая, на мой взгляд, черта политической оппозиции — это борьба за власть. Люди, ругающиеся в твиттере друг с другом или пилящие видосы на ютубе, борются за что угодно — лайки, просмотры, гранты, приглашения на заштатные конференции, возможность продавать билеты на круглые столы для эмигрантов и тд. Здесь не нужен Карл Маркс, чтобы заметить, что это не политическая работа, а производство медийного капитала. Содержательно в этом может не быть ничего плохого и даже вредного, такая работа, поиск средств к существованию и самоутверждению, просто это не имеет никакого отношения к борьбе за власть. Это разговоры о политике, а не сама политика. Можно даже радикализировать этот тезис — если каким-то волшебным образом власть упадет им на коленки, они не будут знать, что с ней делать. Потому что они никогда, на деле, её не хотели. Они играют в оппозицию, их различие с действующей властью мнимое. Если западные левые в «демократиях», как писал наш друг Бодрийяр, выдают революцию по капле в гомеопатических дозах, не имея никакого реального плана что-то изменить, то тут нет и этого (они даже не левые!). Это как оценивать, как человек пробежал стометровку, хотя он просто из дома в тапочках вышел за пивом. Можно, конечно, да, плохо пробежал, но...о чем вообще речь? Показательно при этом, что даже какую-то значительную медиаимперию, основанную именно на аудиторной, а не грантовой, фондовой или, скажем так, альтернативно-политической финансовой поддержке, построить, на мой взгляд, не особо-то получилось. А если интернет-оппозиция не может с помощью аудитории поддержать даже свое интернет-существование, как можно говорить о влиянии на реальность, в реальности, на реальных людей? Тот же Мамдани использовал интернет, чтобы добраться до реальных людей в реальном Нью-Йорке и убедить их за себя проголосовать — здесь же ничего подобного не происходит. (Есть и специфика российского медиапространства — в среднем по больнице, на мой взгляд, в России люди сильно менее «медиализированы», — меньше доверяют интернету, пользуются им скорее практически, чем чтобы идентифицироваться с чем-либо, и так далее). И да, это имитация, возможно, мошенничество, возможно, трата ресурса, да, они не занимаются политикой, предают людей и самих себя, ведут себя недостойно — но это все, по сути, этические претензии. Они не занимаются воспитанием в людях политического мышления — да, но они, вообще-то, и не вызывались. Мысль вторая, про народ — отдельно.

Нет ничего сложнее, чем научиться вольно обращаться с национальным [Nationelle – у этого прилагательного нет той же исключительно политической коннотации, которое оно постепенно обретет в другой форме: National]. <...> Это звучит парадоксально, но я еще раз повторяю это и предлагаю тебе поразмыслить над этим замечанием и воспринять его: то, что подлинно национально, по мере развития культуры всегда останется чем-то наименее выдающимся. <...> Но собственному нужно обучаться так же, как и чуждому. Поэтому без греков нам не обойтись. Вот только как раз в нашем собственном, национальном мы не сможем подражать им, поскольку, как я уже сказал, вольное обращение с собственным — самое сложное, что есть на свете.

Гёльдерлин в письме другу, 1801 На лето план: «интересоваться национальным». Русской историей, философией, современной литературой (по последнему пункту совсем тяжело идет ПОСОВЕТУЙТЕ что почитать). Параллельно думаю: как просто было вылупиться из школы (я готовилась в том числе к экзаменам по истории) и из лучших московских университетов по гуманитарным наукам (журналистика, культурология, философия — не для галочки, плюс три года я занималась репрезентацией советской истории на российском ТВ и в работе с советским архитектурным наследием — какие нарративы разыгрывались в зависимости от меняющихся политических задач) и все равно обнаружить, что ты лучше подкован, лучше представляешь и можешь оперировать чужими историями, авторами, идеями. И кажется, что свое — оно, ну такое, понятное, банальное, ты же в нем живешь, ты его понимаешь на каком-то внесознательном уровне, оно в дешифровке не нуждается, и мнение формируется само собой. Но свое — оно, вообще, какое? И почему это описание ощущается как попытка увидеть обратную сторону собственного глаза? Во-первых, дистанция позволяет вольнее обращаться с материалом на концептуальном уровне: намного виднее, как там другой неправильно живет, чем со своими проблемами разбираться. Проще рассуждать, в чем неправы твои политические, идеологические соперники, чем формулировать и докручивать свою позицию. Негативное мышление проще, чем позитивное, критиковать не предлагать, ломать не строить, и вот это всё. Но это позиция, которая всегда прыгает на одной ножке, быть умненьким и уметь критиковать — не значит обладать мудростью. Во-вторых, чтобы лучше понять, что непосредственно вокруг тебя и в тебе происходит, лучше не книжки теоретические читать и рассуждать о технокапитализме и прочих сверхдержавах, а, что называется, заниматься практикой — разговаривать, вовлекаться. Insight comes from engagement. (Это отдельно — моя личностная проблема). В-третьих, своему обучаться сложнее: оно и менее новое, и менее интересное, но при этом и более требовательное, ведь, в конечном итоге, греков читать — может сойти за эскапизм, а с книгами о перестройке так уже не получится. Чужой нарратив еще и выглядит как-то попроще, попричесаннее, менее нюансированным, а свой весь в петухах и торчит во все стороны, попробуй собери. Наконец, здесь и сложные отношения между гражданской позицией (которая вроде как — право каждого вне зависимости от уровня подкованности в истории и неоднозначных вопросах общественного блага), и развитием в себе гражданских добродетелей, которые помогают не только в мире сориентироваться, но еще и действовать в соответствии со своими ценностями, избегать моральной коррупции и прочих неприятностей. Кажется, что пока мы трепались об идентичности гендерной, сексуальной и всякой прочей, вопросы идентичности национальной, культурной или политической либо не стояли, либо считались заведомо закрытыми, либо кринжовыми, либо я просто проспала эту пару, тут уж не знаю. Одно все-таки точно: рассуждений о «неродном» было и остается больше, чем о «родном» и о том, а что оно вообще такое означает, а ведь это необходимо — и для основ собственной идентичности, и для того, чтобы что-то во внешнем мире менять, и для того, чтобы от чего-то отказаться без крушения. (Гёльдерлин с такими размышлениями сошел с ума и тридцать лет ходил кругами по комнате, так что. Сами понимаете).

Все мемы на эту тему, конечно, не слишком смешные. Совершенно же очевидно, что вопрос о съедобности мухоморов давно обширно и широко раскрыл Михаил Вишневский — в книгах, справочниках, статьях, а также, например, в видеоматериале «Пищевое использование и токсикологическая безопасность красного мухомора». (Вообще грибы — это же чистый эпистемологический кошмар, за то и любим, и ценим, и едим).

Частенько в беседах об ИИ звучит слово «доверие» — мол, этому чатику я доверяю, должны ли мы доверять ИИ, я вот ИИ кое в чем не доверяю. Все думаю, какая это удивительная формулировка. Могу ли я доверять гуглу, доверять инстаграму, или, скажем, доверять бумаге, на которой напечатана книжка «Новые опыты о человеческом разумении»? Если на плотной мелованной бумаге напечатано, то доверюсь, а если на туалеточке — то есть сомнения. Звучит абсурдно, но ведь так и есть — наше доверие к информации формируется не только на основе самой этой информации и её отношения к истине. Это ставит вопрос об эпистемологическом доверии: нашей готовности воспринимать коммуницируемое нам знание как надежное, релевантное и поддающееся генерализации. Доверие к знанию на ранних стадиях развития лежит в основе социального обучения и функционирования человека в мире и обществе. Это наша готовность доверять тому, что нам говорят опекуны и другие «значимые взрослые». Доверие находится в балансе с эпистемологической бдительностью — то есть способностью распознавать ложную информацию. В результате у человека (должен) сформироваться навык распознавать факты, понимать их важность и интегрировать их в свое понимание мира. Нарушение этого навыка приводит либо к высокой степени недоверия/скептицизму (ничему не доверяю/ничто не является важным, устойчивым или вообще фактом), или излишней доверчивости/наивности (доверяю всему подряд/не имею собственных навыков для определения истинности/важности фактов). В обоих случаях есть риск потерять контакт с реальностью. На эту тему была предложена уйма философских дилемм. Одна из них — это мистер Трутемп Кита Лерера: человеку в голову вживили приборчик, который а) всегда знает, какая за окном температура и б) способен сгенерировать в мозгу человека эту мысль. Иными словами, мистер Трутемп всегда точно и абсолютно правильно знает, сколько за окном градусов. Процесс формирования этого знания стопроцентно надежен. Но есть нюанс: мистер Трутемп не знает, что в его мозгу есть волшебная вафля. Обладает ли мистер Трутемп знанием? Конечно, нет. Да, его процесс получения знания надежен и достоверен, но сам мистер Трутемп не в курсе. Он считает, что на улице двадцать градусов, и это правильно, но он не знает, верна эта мысль или нет, и у него нет никаких возможностей проверить свой процесс получения этого знания. Мистеру Трутемпу больше тридцати лет, и на его примере часто рассуждают о сочетаниях машинного и человеческого интеллекта — идея вживления всяких чипов нас никак не покидает. Но даже без чипов — количество информации, с которой человек сталкивается каждый день, растет. Все больше у нас убеждений, которые вполне могут оказаться случайно верными, но верность которых мы сами никак не можем проверить. Человек конечен, интеллект маловат, жизнь — коротка, and we will never know all of the things. Проблема не праздная. Мы выносим суждения об истине каждую минуту каждого дня. Оценка, категоризация и сравнение знаний — и есть бытие человеком. Чем меньше мы замечаем, что нашим представлением о реальности управляют (пользуясь неслучайно нарушенными отношениями между эпистемологическим доверием и бдительностью), тем меньше мы можем на реальность влиять. В политике это заметнее, громкие события обсуждаются массово и публично — мы видим, как расходятся даже не интерпретации, а как одно событие превращается в два, или пять, и происходят они не в одной реальности, а в двух (или пяти). Если мы не подвергаем сомнению информацию и её источники, то не замечаем, как становимся ведомыми — и послушно принимаем решения, основанные на привычных, но не обязательно истинных предположениях. Когда мы подвергаем сомнению реальность ad nauseum, то рискуем оказаться во власти конспирологического мышления. Таков мир, в котором нам полагается жить более или менее не отлетевшую жизнь — и можно понять желание довериться чему-то, что звучит убедительно и напечатано на красивой, дорогой бумажке, но это все же не то же самое, что и обладать навыками для поиска и суждения об истине, и доверять себе.

В продолжение разговоров о Ницше — и о том, зачем о Ницше (или о каком угодно еще авторе умных мыслей) разговаривать, что такого полезного древние мертвые мужики могут нам сказать. В философию за практическими советами к собственной жизни ходить — себя не жалеть. Но мне кажется, что это только так и может работать: в конечном итоге мы просто ищем ответы на вопросы, которые нас волнуют не в абстрактном мире рациональных умных идей, а в очень реальном мире, который мы населяем, где мы думаем, чувствуем и делаем вещи. И ведь мы это делаем по-разному. И выбор этих всех философских направлений, авторов, текстов, которые нам хочется читать, — это выбор, в первую очередь, эстетический. Когда нам нравится то, что мы читаем, мы находим это убедительным. Соответственно, мы, на деле, находим человека, который озвучил что-то созвучное нашим собственным мыслям, или описал словами то, что мы и так вроде как чувствовали, или мы находим — что, пожалуй, важнее всего остального, — собеседника, того, кто видит мир примерно таким же, каким его видим мы. (В случае с философами, надо сказать — собеседника очень дисциплинированного, который сделал огромное усилие и последовательно, тщательно записал свои мысли и аргументы. Такой уровень понимания собственных мыслей — огромная редкость). Конечно, нужно читать и тексты, с которыми мы не согласны. Такое чтение вызывает интеллектуальное беспокойство, сопротивление, желание спорить, — но зачастую это все равно помогает нам даже не занять новую точку зрения, а улучшить, усилить, «заточить» ту позицию, которую мы уже занимаем. Мы все, так или иначе, занимаем какие-то философские позиции, имеем свои взгляды на мир, но они часто где-то в «слепой зоне», потому что, по многим причинам, нас не учат так думать. А ведь именно эти взгляды на мир и определяют то, что мы считаем важным, как мы решаем действовать, к чему мы стремимся, как и с кем строим отношения. Витгентшейн начинает свой «Логико-философского трактат» с такой фразы:

Эту книгу, пожалуй, поймет лишь тот, кто уже сам продумывал мысли, выраженные в ней, или весьма похожие. Следовательно, эта книга — не учебник. Ее цель будет достигнута, если хотя бы одному из тех, кто прочтет ее с пониманием, она доставит удовольствие.

Это может звучать наивно и даже смешно, но, в конечном итоге, я думаю, что так и есть. Витгентшейн злился, что окружающие его люди никак не могут понять, что именно он пытается сказать — и пришел к выводу, что язык сам по себе недостаточен для того, чтобы действительно описать то, как мы воспринимаем мир. А ничего другого у нас и нет. И вот тут Витгентшейну можно было бы предложить современный контр-аргумент — у нас есть вайбы. И философия — это, во многом, вайбы и есть, поэтому да, давайте выбирать книжки по обложке, цитате, мему или тиктоку, читать, просто потому что нравится или просто потому что бесит, использовать не по назначению, но, главное, использовать.

Ницшеанская практика: ху из май уберменх Ницше пытался найти лекарство от нигилизма. Его принято считать плохим парнем, отрицателем морали, грабителем караванов и убийцей бога, но Ницше пытался спасти человека от безысходности, в которой обнаружил себя западный человек. Он уже убил бога, технологизировал и рационализировал свою жизнь — и оказался совершенно один в мире, где можно делать что угодно. Обещание определенности, которое давала вера в бога, разрушено. Как спастись от отчаяния, вызванного радикальной свободой, обратившейся пустотой смысла жизни? Короче: если можно делать, что угодно, что делать? Как преодолеть сомнение? И как не прожить случайно жизнь, отдавшись чужим ценностям? Ницше не выступает против аскетической практики — то есть против сознательного ограничения, воли, направленной вовнутрь ради тех задач и целей, которые я сам перед собой ставлю. Но он выступает против аскетической морали — когда ограничение накладывается на нас кем-то/чем-то внешним, когда мы ограничиваем себя в чем-то ради того, чтобы получить что-то от других, от внешней системы власти-надо-мной. Отличие кажется формальным, но оно, на самом деле, ключевое — почему я делаю то, что делаю? Чьи ценности отражает мое поведение? На что я рассчитываю, когда это делаю? Делаю ли я это потому, что другие одобрят — или потому что я реализую какой-то свой собственный жизненный проект? Чтобы показать разницу, у Ницше есть два философских персонажа: уберменх (сверхчеловек) и last man (последний человек). Каждое наше действие приближает нас к одному из этих состояний. Сверхчеловек действует в соответствии со своими ценностями. Он преодолел ожидания других, чужие идеалы, и, самое главное, нигилизм, то есть уверенность в том, что ничего не имеет смысла. Проблема нигилиста в том, что он прав: бог мертв, мир в хаосе, зло существует, человек одинок, далее — везде. Но сверхчеловек готов, понимая все это, выбрать свой смысл, поверить в него, и действовать. Найти бога внутри себя — уверовать даже в мире, который уничтожил все абсолюты, оставив только догматы. Человек живет в напряжении — в конфликте между тем, что ему кажется важным, и тем, какое поведение будет безопасным и комфортным. Сверхчеловек выберет напрягаться. Последний человек действует в соответствии с ценностями других. Это путь, который ведет к комфорту, отсутствию конфликтов, безопасности — живи себе спокойно как все, действуй, надеясь получить одобрение других, будь аполитичным и успешным. Последний человек ничего не хочет, кроме как заработать себе на долгую, безрисковую, безальтернативную жизнь «в тепле». Он делает все маленьким, сводит жизнь к работе и деньгам и даже близко не догадывается, что бога — в смысле, того, что последнему человеку кажется смыслом жизни, — больше нет. Последний человек стремится убежать от напряжения. Своего сверхчеловека нужно придумать. Это интересный момент в философии Ницше: необходим рывок, смелость сказать — да, вот так я представляю себе свое идеальное Я. Последний человек будет менять свои ценности, чтобы вести себя, как от него ожидается. Сверхчеловек будет менять свое поведение, чтобы соответствовать своим ценностям. Сверхчеловек скажет: «да, я очень этого хотел, и у меня не получилось, я попробую еще раз, потому что очень этого хочу». Последний человек скажет: «да, у меня не получилось, но в общем не очень-то и хотелось». Это очень напряженная жизнь: всегда знать, на каком расстоянии мое текущее Я находится от моего идеального Я, и всегда знать, что совершенно никому нет дела до того, справлюсь я с этим напряжением или нет. Все это — продукт моего собственного воображения. Смысл моей жизни важен только мне — это всего лишь моя (индивидуальная) попытка сформировать мир в моем воображении. Мысль, что смысл нашего существования — это наше собственное творение, а не какая-то внешне заданная мораль, бог или набор правил поведения, — неуютна и сомнительна. Но что же теперь, говорит Ницше: «Только как эстетический феномен существование и мир вечно оправданы».

Почему мои проклятия не действуют (тм).

Частенько думаю о том, насколько таинственным был мир для «классических» философов, но насколько же, как будто бы, поэтому и интереснее им было в нем разбираться. Несмотря на религиозность мышления, которое из современной точки может казаться ограничивающим, оно все равно мне чаще кажется куда более свободным и безумным. В смысле, у людей реально в полную силу работало воображение, пусть и использовали они его для создания догматов. Задача расколдовать мир звучит очень увлекательно — правда, мы-то, не-классические философы, в результате оказались в мире расколдованном, которым рулит зануднейший техноэкономический скептицизм. Все-то нам в этом мире понятно и ничего-то больше не удивляет — и ничего, конечно, нового и безумного туточки уже и не придумать. Выжженная земля в сознании — выжженная земля в мире идей — выжженной землей и становится мир, который мы можем в таком состоянии создать. Из статьи про Лейбница (философа, математика, физика, логика, психолога, политика, отца кибернетики, описавшего двоичную арифметику, благодаря которой мы сейчас можем листать рилсы, и тд — вот были у людей увлечения) и китайскую «Книгу перемен»:

Известно, что Лейбниц, в целях усовершенствования «искусства открытия», стремился найти не столько решения отдельных проблем, сколько методы самих решений. Для этой задачи потребовался бы некий алгоритм выведения истин из известных данных, с такой же ясностью и последовательностью, как это возможно в математическом анализе. Подобная идея отсылает нас к «искусству комбинаторики» Раймонда Луллия, в котором заключение делается на основании перебора всех данных комбинаций высказываний, путем устранения неподходящих и противоречивых. Известная Лейбницу со времен юношеской диссертации, идея развивается им в проект универсального исчисления. «Если бы существовал какой-то точный язык (называемый некоторыми Адамовым языком) или хотя бы истинно философский род писания, при котором понятия сводились к некоему алфавиту человеческих мыслей, тогда все, что выводится разумом из данных, могло бы открываться посредством некоторого рода исчисления, наподобие того, как разрешают арифметические или геометрические задачи». Лейбниц предполагает, что подобным языком могла быть Каббала, арифметика пифагорейцев или Характеристика магов; увидеть ее в «Книге перемен» помог патер Буве.

Иногда кажется, что мы маловато думаем о Каббале, арифметике пифагорейцев или Характеристике магов, и многовато — о всякой скучной, рационалистской, линейной фигне. Интересно, однако, другое:

Такое мышление в контексте целого, на примере китайского материала получает название «коррелятивного» у Дж. Нидема в его фундаментальном труде «Наука и цивилизация в Китае». Нидем пишет, что для китайской мысли категория «отношение» является более значимой, чем «субстанция», и там, где западный ум спрашивает «что это по существу?», китайский — «как это соотносится со всем остальным?».

Одна из главных задач западной философии — называние вещей. Мы очень хотим конкретики, мы все пытаемся схватить реальность в прыжке и всему-в-ней-происходящему дать универсальные названия, которые позволят нам всегда и везде понимать друг друга. Это создание философских систем, которые умерщвляют реальность, по мнению Кьеркегора, Ницше и прочих экзистенциалистов, потому что реальность по определению подвижна, и проблемы нашей языковой ригидности её волнуют мало. Язык не в состоянии адекватно выразить непосредственное чувственное восприятие. Слова по своей природе абстрактны, они условно, по причине сиюминутного людского согласия что-то там в реальности выхватывают. Но когда мы решаем, что слова — это реальность и есть, теряется что-то важное, до-и-после-языковой уровень опыта и ощущения жизни, который мы и пытаемся найти за пределом рационального, но это такой поиск лайфхака, инсайта или чит-кода — мол, может, кто-то где-то уже описал реальность, как я её ощущаю, хоть бы буддизм, хоть бы Каббала, хоть бы, честно говоря, вообще что угодно. Но смена парадигмы — это не новый способ ответить на тот же вопрос. Это — все же — готовность задать новый вопрос.

Очень надеюсь, что этот deeply philosophical meme сегодня не помешает мне притворяться, что я сплю.

Читаю «Пост-Европу» Юка Хуэя о «преодолении модерна» и прочем философском кризисе Европы, который, в свою очередь, вызывает кризисы уже реальные. Как это часто бывает с такими эссе, ты в основном мягко покачиваешься по приятно не вызывающим волнам мысли, кое-где соглашаясь с очевидным, до тех пор, пока оно не заканчивается. Но тут за сто страниц я сказала — хмм, — уже дважды: во-первых, на тезисе, что пост-Европе стоит вернуться к античной идее «заботы о душе» (об этом — как-нибудь потом отдельный пост). Во-вторых, на мысли, что среди прочих проблем и потерь западная капиталистическая экономика привела и к потере навыков, мастерства как уникальной человеческой способности трансформировать вещный мир вокруг себя, создавать новые, уникальные идеи и предметы. В официальном образовании сейчас приветствуется следование инструкциям и выполнение скорее бюрократических, чем действительно образовательных процедур. Во всяком коммерческом онлайн-образовании основные ценности — скорость, простота усвоения, безопасность, отсутствие критики, отсутствие иерархий, мы вас быстро и безболезненно легко и развлекательно и весело чему-то там может быть научим но только если вы сами захотите без насилия без усилий пять минуток в день. Обретение навыков становится почти невозможной задачей — ведь, разумеется, навыки не нужны, нужно освободить как можно больше времени, чтобы человек мог зарабатывать деньги (следуя, в основном, инструкции в своем маленьком кусочке задачи) и тратить деньги и внимание (которое, по сути, тоже деньги) на всякую фигню. Но развитие навыков и мастерства — это не только способ производить вещи, но и способ для человека буквально создать-самого-себя — в обучении, ошибках, придумывании и реализации штук, в деятельном приложении усилия к чему-то реальному. Но мы удивительным образом обнаружили себя в мире, где главная ценность — это отсутствие усилий, отсутствие сопротивления, чем меньше ты времени на что-то потратил, тем лучше. ИИ, конечно, в этом плане венец (хотя может и только ближайший пик, за которым не видно следующего) этой техно-логос-конструкции — разучившись работать руками, мы стремимся разучиться работать и головой, положиться на то, что внешний мир инструкций и процедур обеспечит безбедное существование, пока мы знай себе совершенствуемся в навыках сидения в интернете. Ну а что, хорошо же сидим. (Это я несколько месяцев ленюсь себе лавочку на крыльцо сделать. Сегодня обнаружила, что смотрю готовые на Озоне. Зачем нужно уметь что-то делать, если на Озоне все есть? Нет, зачем-то все-таки нужно).

В книге «За новую критику политической экономии» Стиглер продемонстрировал, как американский консюмеризм стал глобальной парадигмой и с какой эффективностью он разрушает либидинальную экономику: замыкает желание и приводит к экономике, основанной на влечении. Различие между желанием и влечением Стиглер заимствует у Фрейда: желание означает инвестицию — например, в любовь, в дружбу или в приобретение навыка; тогда как влечение — ближе к инстинкту, например, когда вы проголодались, вам хочется есть. Это различие между желанием и влечением позволяет Стиглеру пересобрать политическую экономию через новое прочтение марксистского подхода к пролетаризации. Пролетаризация началась тогда, когда сапожник XIX века был вынужден покинуть свою мастерскую и работать на фабрике, где производилась похожая, но стандартизированная обувь. Сапожник больше не руководствовался своими собственными знаниями, а выполнял одни и те же инструкции — иначе говоря, он терял навыки. В обществе потребления пролетаризация приобретает еще более радикальный характер: она прерывает ноэтический процесс обучения, а вместе с ним и либидинальный процесс инвестирования, порождая при этом множество форм зависимости, например, от шопинга, видеоигр, социальных сетей и т. д. Экономика, основанная на эксплуатации влечения, становится экономикой дезиндивидуации: индивид утрачивает способность к индивидуации как в отношении себя, так и в отношении других. Иначе говоря, индивид разучивается любить себя и, следовательно, теряет способность любить других.

Только не списывай точь-в-точь.

Аристократия для России (и управленческой культуры)? Либерализм победил. С этим многие несогласны, но деятельную альтернативу предлагают республиканцы. Звучит как масло масляное, но либералы и республиканцы радикально по-разному представляют, как устроена реальность. Либерализм предполагает, что для того, чтобы человекам жить в обществе более или менее нормально, им нужны базовые права — то есть область, куда ни при каких условиях не может вторгнуться кто-то другой. Обеспечивает эти права государство, специально для этого созданное. Государство нужно, потому что изначальная проблема — в том, что человеки не слишком друг другу доверяют. Один из первых либеральных мыслителей — Томас Гоббс, вся политическая философия которого построена на жутчайшем, парализующем страхе, сковывающем человека при мысли, что другие люди могут украсть его ложечки (почти прямая цитата из Гоббса). Республиканизм видит мир принципиально иначе. В нем человеки — не источник страха, а просто человеки. Кое-где эгоистичные, кое-где склонные к сотрудничеству, но в целом — договороспособные. В либерализме люди, чтобы спастись друг от друга, заключают договор с разной степени монструозности государством. В республиканской традиции люди договариваются друг с другом и пытаются свой общественный договор улучшать. Либерализм игнорирует проблему власти (у кого она есть, у кого — нет), так как она разрушает любую либеральную структуру. В республиканизме же власть — это, буквально, мы, ты, я и он, она не находится где-то «снаружи» общественных отношений. Anyway, прочитала статью республиканца Хорхордина про элитарный и плебейский республиканизм. Две мысли понравились: Во-первых, идея об институционализации конфликта между народом (плебсом) и элитами (нобилями). Конфликт этот очевиден и вечен: элиты хотят власти, народ хочет свободы, может даже не как таковой, а ради безопасности от произвола. Этот конфликт может разорвать республику (и такому примеров уйма), а может быть «принят в стенах города» — через институты плебейских Трибунатов, жеребьевки, классовый негативный отбор, создание мини-публик и форматов, где люди, которых часто не слышно (потому что вопрос выживания важнее политики, потому что образованных и богатых слышно лучше), получают доступ к управлению собой. Во-вторых, «если смотреть на нынешнюю политическую жизнь России (2025 год — прим. я) через призму такого республиканизма, то встает вопрос, что из необходимой для устойчивого и достойного правления смеси трех компонентов — монархического (власть одного), аристократического (власть немногих или лучших) и демократического (власть всех) — наличествует сейчас в РФ?». Республика может управляться по-разному — суть в том, действует ли монарх, аристократия и демос на общее благо республики, а не свое собственное. В этом смысле в России есть сильная монархическая составляющая (которая вполне может думать, что действует во благо политии), народная составляющая (которая напрямую, в обход элит, согласовывает передачу власти монарху через плебисциты), а вот аристократия, если и есть, то вырожденная в олигархию (элиты, действующие во благо себе, а не республике). Контр-интуитивно стоит задуматься, что если бы наша иллиберальная олигархия превратилась в олигархическую демократию с верховенством закона, то это уже было бы огромным прогрессом. А если в государстве с монархом и демократическим зарядом (плебисцитарная демократия) появилась бы аристократия, которая действует на общее благо (имея на то время и средства) — то вот это было бы уже огроменным прогрессом. Отсутствие в России такой аристократии исторически понятно, как и то, что развал партийной бюрократии и не мог выплюнуть наружу ничего более прикольного, чем индивидуализированная олигархия. Но мысль сама по себе интересная — а то мы привыкли только на народ смотреть, пригорюнившись. Ironically, это и для организационного управления неплохая мысль: зачастую большая проблема — это отсутствие образованного, желающего развиваться, агентного «среднего» менеджмента, связывающего свое благо с благом компании, и это тоже, думаю, не случайность.

Вместо мема будет рекламный ролик из того же 1989 года. Фукуяма пишет свою статью про конец истории, а Никита Михалков снимает, как два итальянца резвятся на пустой Красной площади для рекламы итальянской пасты Barilla со слоганом «Где Барилла — там дом».

Если оставались какие-то сомнения, как сам Фукуяма к этому относится, то в последнем абзаце статьи он пишет — такой мир чертовски уныл. Кто в нем захочет жить?

Конец истории печален. Борьба за признание, желание рискнуть своей жизнью ради абстрактной цели, всемирная идеологическая конфронтация, вызывающая к жизни отвагу, смелость, воображение и идеализм, — вместо всего этого, — зкономический расчет, бесконечное решение технических проблем, заботы об экологии и удовлетворение изощренных потребительских желаний. В постисторический период не будет ни искусства, ни философии — останется лишь уход за музеем человеческой истории. И я сам, и мое окружение испытываем ностальгию по тем временам, когда история существовала. Эта ностальгия будет и впредь подогревать конкуренцию и конфликты. Сознавая неизбежность её пришествия, я испытываю противоречивые чувства к той цивилизации, которая родилась в Европе после 1945 г. и затем распространилась в Северной Атлантике и Азии. Может, перспектива многовековой скуки вынудит историю взять еще один старт?

Ощущение это не ново. За несколько лет до Фукуямы в своей пророчески-вызывающей манере о похожем процессе пишет и Бодрийяр в «Божественном левом движении».

Политические деятели, социалисты и прочие не понимают, что масса или отдельный человек могут выступать против свободы или либерализма с той же силой и яростью, с какой они боролись бы против угнетения, потому что суть дела — в отказе от того, чтобы другие думали за вас, разрабатывали за вас планы, готовили вместо вас ваше личное счастье. В политике не бывает абсолютной ценности. Политический класс, тот, что творит историю, может представлять «объективный» прогресс в плане свободы, счастья, умственного развития, но сопротивление масс (то есть каждого из нас) имеет равную историческую ценность, и это не антипрогресс, а вызов, бросаемый равными по силе сторонами, и этот вызов может играть на противоположных содержаниях, они в принципе не важны, главное — постоянно возникающие напряженности и противостояния. Центр тяжести истории не лежит ни в превратностях, присущих политическому классу (к какому мы должны причислить <...> интеллектуалов), ни в язычестве масс, а они, кажется, полностью и навсегда невосприимчивы к просвещению; напряженность заключается именно в этом безысходном поединке.

Это один из лучших способов понять происходящее в телевизоре: как так получается, что люди выступают против либерализма, против своей собственной свободы, против, казалось бы, очевидно благих вещей? Конец истории — тоже не материальная реальность, а идея, и идея тоталитарная. Она предлагает людям перестать думать. Она говорит: в мире идей заняться больше нечем. Тебе нужно просто ходить на работу, покупать айфоны (чуть более пресыщенные могут перейти на тренинги личностного роста и прочие квази-духовные ретриты) и периодически ставить галку напротив (единственного) пункта «да, я очень счастлив, что за меня все заранее так классно придумали». Учрежденная кем-то другим идея лишает людей собственной учредительной силы — и они обращаются против до-них-для-них-учрежденного. Если люди не могут проявить, прости господи, платоновский тимос (ярость от несправедливости и доблестное стремление её исправить), свою пассионарность, они начинают заниматься разрушением общества, которое отняло у них эту возможность. Может быть, либеральная идея из несколько веков назад и наилучшая и распоследняя, но люди продолжают жить, думать и выдумывать, извращать и переворачивать, создавать искусство и производить философии, спорить и переубеждать, избегать образования, обесценивать просвещение, терять и находить веру, менять мнения. Любая воплощенная утопия — ужасающе банальна, а либеральный конец истории оказался еще и содержательно пустым.

Опыт подсказывает, что если люди не могут бороться за правое дело, потому что это правое дело уже победило в предыдущих поколениях, они будут бороться против правого дела.

Такой у Фукуямы конец истории. Дойдя до края земли, человек смотрит в бездну, а потом разворачивается и идет обратно.

Почему люди с упорством, достойным лучшего применения, сражаются против собственной свободы? Фрэнсиса Фукуяму принято попинывать за идею конца истории — мол, да? серьезно? А ВОТ ЭТО ВСЕ ТОГДА ЧТО? Есть, как водится, нюансы. В статье с аналогичным названием 1989 года Фукуяма, во-первых, говорит о конце истории идей, а не материальной истории, не о конце событий: мол, лучше идеи, чем либеральная демократия по западному образцу, уже не будет, но реальности нужно время, чтобы с этой идеей совпасть, и вот тут многое еще произойдет. Но мы увидим, что любая другая идея перед либеральной идеей в конечном итоге проиграет. Короче, можно перестать думать, как хочется жить. За тебя все уже придумали. Но и сам конец истории не Фукуяма придумал. Он упоминает два таких «конца» (два разных прочтения Гегеля). Первый — конец истории Карла Маркса, с которым мы хорошо знакомы (коммунистическая утопия разрешит все противоречия). Другое прочтение — менее известное, оно принадлежит русскому эмигранту Александру Кожеву, который претендовал на то, что достаточно полностью понять Гегеля, чтобы увидеть, что история (а вместе с ней культура, философия и тд) — закончены. Сам Гегель конец истории разглядел еще в тот момент, когда Великая армия Наполеона I разгромила прусско-саксонские войска — теперь идеалы Французской революции лягут в основу универсального представления о государстве свободы и равенства. Короче говоря, история идей вообще-то закончилась, якобы, давно. Вон аж когда, в 1806 году. Фукуяма пишет о конце истории в версии Кожева, и его собственное отношение сквозит с первых страниц:

Возникающее в конце истории государство является либеральным в той мере, в какой оно признает и защищает через свою законодательную систему универсальное право на свободу, и демократическим, поскольку оно существует только с согласия управляемых. По Кожеву, это так называемое универсальное однородное государство нашло свое реальное воплощение в странах послевоенной Западной Европы — в тех одряхлевших, процветающих, самодовольных, эгоистичных и слабовольных государствах, самым героическим достижением которых было всего навсего создание общего рынка.

В таком мире нет нужды ни в чем, что не является экономической деятельностью (в том числе не нужна и философия; поэтому Кожев, поняв Гегеля тм, всю оставшуюся жизнь проработал чиновником в ЕЭС, евробюрократической структуре). С этим взглядом на экономику есть понятные проблемы, о которых писали многие (тот же Макс Вебер и Карл Поланьи). Как минимум, он начисто игнорирует тот факт, что у живых людей вообще-то есть куча других интересов, кроме зарабатывания денег и покупки айфонов, а также что экономическое поведение как раз-таки неуниверсально: на него влияет культура, религия, семейные отношения, трудовая и вообще жизненная этика, а также многие вещи, влияющие на формирование сознания и поведение каждого отдельного человека. Думаю, вопрос — вы бы предпочли быть богатым или счастливым, многих бы заставил задуматься чисто на практическом уровне. Таково очевидное несовпадение материалистического и идеологического — будь-то причин или стимулов. И путать их между собой — опасно. Но победившая либеральная идея такова — политический либерализм следует за и поддерживается экономическим либерализмом:

Сущность универсального однородного государства можно было бы выразить таким образом: это либеральная демократия в политической области, соединенная с полной доступностью видеомагнитофонов и стереосистем в экономике.

Сам Фукуяма, впрочем, не верит, что это так и есть — он лишь пишет, что такова победившая идея конца истории: политические противоречия закончены потому что и до тех пор, пока система способна выдать каждому по айфону. Поэтому айфонами, а не войнушками друг с другом, система и займется.