Вроде культурный человек
رفتن به کانال در Telegram
Это Катя Кудрявцева (ex-РБК, ex-No Kidding Press), культуролог и политфилософ. Пишу о культуре, философии, коучинге и буддизме. Философские консультации, коучинг ICF и СДВГ-коучинг: https://clck.ru/3Dg2XF Для связи: @humanaviator
نمایش بیشترروسيا145 101دسته بندی مشخص نشده است
3 403
مشترکین
اطلاعاتی وجود ندارد24 ساعت
-77 روز
-930 روز
در حال بارگیری داده...
کانالهای مشابه
ابر برچسبها
اشارات ورودی و خروجی
---
---
---
---
---
---
جذب مشترکین
اوت '26
اوت '26
+23
در 0 کانالها
ژوئیه '26
+15
در 0 کانالها
Get PRO
ژوئن '26
+17
در 1 کانالها
Get PRO
مه '26
+17
در 1 کانالها
Get PRO
آوریل '26
+21
در 1 کانالها
Get PRO
مارس '26
+19
در 0 کانالها
Get PRO
فوریه '26
+7
در 1 کانالها
Get PRO
ژانویه '26
+9
در 0 کانالها
Get PRO
دسامبر '25
+15
در 1 کانالها
Get PRO
نوامبر '25
+19
در 2 کانالها
Get PRO
اکتبر '25
+25
در 0 کانالها
Get PRO
سپتامبر '25
+40
در 1 کانالها
Get PRO
اوت '25
+93
در 2 کانالها
Get PRO
ژوئیه '25
+1 064
در 1 کانالها
Get PRO
ژوئن '25
+14
در 1 کانالها
Get PRO
مه '25
+16
در 0 کانالها
Get PRO
آوریل '25
+10
در 1 کانالها
Get PRO
مارس '25
+27
در 2 کانالها
Get PRO
فوریه '25
+16
در 0 کانالها
Get PRO
ژانویه '25
+21
در 0 کانالها
Get PRO
دسامبر '24
+29
در 2 کانالها
Get PRO
نوامبر '24
+18
در 0 کانالها
Get PRO
اکتبر '24
+131
در 4 کانالها
Get PRO
سپتامبر '24
+25
در 0 کانالها
Get PRO
اوت '24
+15
در 0 کانالها
Get PRO
ژوئیه '24
+33
در 2 کانالها
Get PRO
ژوئن '24
+58
در 3 کانالها
Get PRO
مه '24
+36
در 2 کانالها
Get PRO
آوریل '24
+16
در 0 کانالها
Get PRO
مارس '24
+38
در 1 کانالها
Get PRO
فوریه '24
+19
در 0 کانالها
Get PRO
ژانویه '24
+28
در 0 کانالها
Get PRO
دسامبر '23
+18
در 0 کانالها
Get PRO
نوامبر '23
+42
در 2 کانالها
Get PRO
اکتبر '23
+80
در 1 کانالها
Get PRO
سپتامبر '23
+57
در 0 کانالها
Get PRO
اوت '23
+45
در 0 کانالها
Get PRO
ژوئیه '23
+77
در 0 کانالها
Get PRO
ژوئن '23
+77
در 0 کانالها
Get PRO
مه '23
+289
در 0 کانالها
Get PRO
آوریل '23
+49
در 0 کانالها
Get PRO
مارس '23
+14
در 0 کانالها
Get PRO
فوریه '23
+20
در 0 کانالها
Get PRO
ژانویه '23
+19
در 0 کانالها
Get PRO
دسامبر '22
+25
در 0 کانالها
Get PRO
نوامبر '22
+20
در 0 کانالها
Get PRO
اکتبر '22
+18
در 0 کانالها
Get PRO
سپتامبر '22
+12
در 0 کانالها
Get PRO
اوت '22
+16
در 0 کانالها
Get PRO
ژوئیه '22
+17
در 0 کانالها
Get PRO
ژوئن '22
+19
در 0 کانالها
Get PRO
مه '22
+68
در 0 کانالها
Get PRO
آوریل '22
+24
در 0 کانالها
Get PRO
مارس '22
+12
در 0 کانالها
Get PRO
فوریه '22
+167
در 0 کانالها
Get PRO
ژانویه '22
+17
در 0 کانالها
Get PRO
دسامبر '21
+30
در 0 کانالها
Get PRO
نوامبر '21
+15
در 0 کانالها
Get PRO
اکتبر '21
+16
در 0 کانالها
Get PRO
سپتامبر '21
+28
در 0 کانالها
Get PRO
اوت '21
+39
در 0 کانالها
Get PRO
ژوئیه '21
+97
در 0 کانالها
Get PRO
ژوئن '21
+113
در 0 کانالها
Get PRO
مه '21
+196
در 0 کانالها
Get PRO
آوریل '21
+41
در 0 کانالها
Get PRO
مارس '21
+53
در 0 کانالها
Get PRO
فوریه '21
+38
در 0 کانالها
Get PRO
ژانویه '21
+554
در 0 کانالها
Get PRO
دسامبر '20
+2 996
در 0 کانالها
| تاریخ | رشد مشترکین | اشارات | کانالها | |
| 31 اوت | +1 | |||
| 30 اوت | +2 | |||
| 29 اوت | 0 | |||
| 28 اوت | +1 | |||
| 27 اوت | 0 | |||
| 26 اوت | 0 | |||
| 25 اوت | 0 | |||
| 24 اوت | +1 | |||
| 23 اوت | +1 | |||
| 22 اوت | 0 | |||
| 21 اوت | +1 | |||
| 20 اوت | 0 | |||
| 19 اوت | +1 | |||
| 18 اوت | 0 | |||
| 17 اوت | +1 | |||
| 16 اوت | +1 | |||
| 15 اوت | +1 | |||
| 14 اوت | 0 | |||
| 13 اوت | +2 | |||
| 12 اوت | 0 | |||
| 11 اوت | +1 | |||
| 10 اوت | 0 | |||
| 09 اوت | +1 | |||
| 08 اوت | +2 | |||
| 07 اوت | +1 | |||
| 06 اوت | +2 | |||
| 05 اوت | 0 | |||
| 04 اوت | +1 | |||
| 03 اوت | +1 | |||
| 02 اوت | 0 | |||
| 01 اوت | +1 |
پستهای کانال
В нескольких каналах встречала этот мем с кучей смеющихся смайликов, да и сама посмеялась. «Чувак открыл для себя подумать головой», хехехе.
А потом подумала (да, сама...тоже своего рода интеллект 💅): учитывая, насколько все запутанно во множестве наук, изучающих человеческое мышление, и насколько мы не сильно продвинулись в понимании, как именно мы думаем (словами? картинками? какими-то мыслями? квалиа? а кто-то — ничем из вышеперечисленного, но явно остается человеком мыслящим?), выходит, что — а почему бы и нет?
Вполне может быть, чат гпт, как и любая, по сути, вербальная коммуникативная ситуация, становится формой, которую может принять наш внутренний процесс мышления. Как раньше (помянем) делали обычные живые разговоры, вербальные инструкции и объяснения от значимых взрослых, чтение книжек и письмо слов. То есть, в некотором смысле, ничего особенного: вот у человека не было внутреннего монолога (а по разным попыткам это исследовать, его нет то у половины, то у семидесяти процентов людей. то есть: он либо есть не у всех, либо его нет не у всех), потому что, как мы знаем, чем дальше, тем меньше (особенно молодые) люди читают длинные сложные тексты, пишут длинные сложные тексты или ведут длинные сложные живые разговоры с людьми — а тут появилось именно языковое, словесное общение, и внутренний монолог проклюнулся.
Другой, конечно, вопрос — что это за форма мышления, которую можно таким образом развить, а именно, в первую очередь, вопрос к такому качеству мышления как его самостоятельность. И это привычный разговор, мы его слышим с детства: решаем задачи без калькуляторов, отвечаем на вопросы без решебников, проходим тесты без гугла, тянем билеты и оцениваемся по тому, что можем сформулировать из своей головы в присутствии эксперта на время, и все такое прочее. Почему? Потому что иначе не научишься это делать, это знать, это формулировать самостоятельно. Это скучная, но правда. Недостаточно даже знать, как что-то делается — нужно иметь собственный опыт делания этого, чтобы мочь это сделать. Это очень уныло, потому что это было правдой тысячу лет назад и будет правдой через тысячу лет, если человек через тысячу лет еще будет. Ничего в этом смысле не изменилось.
И каждый раз звучит аргумент: прогресс не стоит на месте, зачем мне знать, как делить трехзначные числа, запоминать какие-то факты, учиться формулировать самостоятельные мысли, без этого всего прекрасно можно будет обойтись. И это правда так, без этого всего можно обойтись, по чуть-чуть лишаясь навыков самостоятельности мышления. Мышление не существует без опоры на имеющийся материал и на опыт использования материала. Невозможно думать об истории, экономике, политике, управлении, маркетинге, столярке и гончарке, не имея собственного, непосредственного опыта в этих вещах. Поэтому, если ты уже умеешь — нет большой проблемы в том, чтобы воспользоваться ассистом, сэкономить время и ментальный ресурс. Не просто так люди мечтают, чтобы чат гпт лучше бы научился стирать, чем писать музыку.
Но если этого предварительного опыта нет, получается мемная ситуация: есть кот, есть дверь, кот чего-то хочет, связанного с дверью, но эти простейшие единицы фактов не складываются в какой-то вывод без внешней помощи. Как переезд на другую планету, где привычные знаки больше не имеют внятного значения — в мире, где знаки для тебя ничего не значат, невозможно самостоятельно существовать (в данном случае — без подписочки на ии). Аутсорс смысла в коробку — вот, что страшно, и вот, чем бесит людей фраза «я спросил у чата гпт». We don't wanna know.
| 2 | К более серьезным вопросам. Коллеги, мнения?
(Вот я всегда возвращаю, но частично — ко входу в магазин. Получается, показываю наличие во мне внутреннего морального мотива и возможность поступать правильно без всякого внешнего принуждения, но также практикую свою свободу. Good enough is good enough). | 442 |
| 3 | Смешной случай: переписка Жижека с отечественным чиновником.
Во-первых, интересно, есть ли у чиновника фрилансер-философ для, так сказать, помощи в ведении подобного рода корреспонденции, и, если да, что это за карьерная траектория такая. В целом, в фантастическом сценарии современно-утопического недо-Каллиполиса у всех госуправленцев есть философы, которые решают идеологические разногласия в пылу бурной философской переписки — то есть по письму в месяц в лучшем случае (что, честно говоря, было бы предпочтительнее некоторых других попыток разрешения идеологических конфликтов). Государство решает внутренние проблемы, философы годами гавкаются про Канта — замечательно же. (Иронически к ответу чиновника, вне зависимости от его авторства, не отношусь — интересно, что он вообще решил ответить «какому-то философу Жижеку» в комментах на Сабстаке).
Во-вторых, Жижек в своем посте решил ответить не только чиновнику, но, в свою очередь «какому-то активисту Метелкину» — мол, оба вы, конечно, философски слабо подкованы, один я стою красивый и умный. Ну да чего еще ждать от Жижека — главное же, чтобы ни в какой истаблишмент случаем не записали.
В-третьих, содержательно этот разговор имеет отношение к Канту примерно такое же, как если бы они в переулке друг друга отлупили томиками «Критики чистого разума» (книжка довольно толстенькая). Кто победил — того и Кант.
Но он отражает куда более, как мне кажется, глубокий разрыв: есть у нас какое-то такое ощущение, скажем, что отечественный госуправленец по определению говорит на другом языке, чем, например, левый европейский философ-диалектик, и в этом проблема, они не могут друг друга понять на уровне языка. Слова, которые мы используем, чтобы описывать мир, — и есть этот мир, и все такое прочее, вот и получается, что есть умные, есть красивые, есть злые, есть неумные, и все они населяют миры, друг с другом не пересекающиеся. Но вдруг оказывается, что граница эта не такая уж строгая, и что, кстати говоря, было бы желание, а натаскаться в рассуждениях об утилитаризме, прагматизме, монополии на истину и прочей этике, в том числе кантианской, не так уж и сложно. Но даже если собеседники встречаются в этом пространстве общего языка, оказывается, что к пониманию позиций друг друга это все равно как-то не особо приближает.
Чиновник записывает Канта в представителя ценностей Просвещения, породивших технически развитый, но аморальный, рациональный, «расколдованный» мир, лишенный этических опор. Похожим образом, кстати, Канта читают и политические деятели в Китае: европейская рациональность представляется несовместимой с сообществом единой судьбы человечества; конфуцианство тоже по своему разумно, «однако никто не предполагает, что логика конфуцианских текстов поспособствовала холокосту». Кант — разумеется, просто вывеска для идеологических тезисов о современных политических ставках. При этом в споре с тем, кто первым вытаскивает из рукава аргумент о монополии на истину (а западный философ разумеется, разумеется на неё претендует!), даже Жижеку приходится занимать по определению хоть в чем-то, но более догматичную позицию, что, конечно, само по себе увлекательно.
Что чуть менее увлекательно, так это коррозия общего инструментария для интерпретации и проверки реальности. Вот, пожалуйста: они даже используют общие слова, философии, фреймворки — но это все равно не помогает им оказаться в хоть сколько-нибудь едином мире. В «герменевтике подозрения» не то чтобы нет никакого смысла, потому что все заявляют о своих намерениях открыто — ситуация сложнее; пока мы анализируем какую-то версию реальности, где-то уже создается новая, совершенно не менее «реальная». Получается какая-то искривленная «Китайская комната» на иишных стероидах: мы интерпретируем то, что выдает нам «машина по производству реальности», но это не приближает нас к пониманию того, кто и почему рисует именно такую картинку. Короче, Кант would never. | 400 |
| 4 | Славой Жижек
Должны ли дела на самом деле соответствовать словам?
Ответ министру Алиханову и активисту Метелкину
Я был порядком удивлен, узнав, что Антон Алиханов, высокопоставленный государственный чиновник (бывший губернатор Калининграда, а ныне министр торговли и промышленности России), ответил на мою критику, хотя у меня есть некоторые сомнения по поводу его текста: Алиханов обвиняет меня в применении «герменевтики подозрения Рикера» — термина, сегодня полузабытого, который Поль Рикер использовал для критики постгегелевской триады Маркс-Ницше-Фрейд, которые «разделяют стремление разоблачать „ложь и иллюзии сознания“; и являются архитекторами своеобразного современного стиля интерпретации, который обходит очевидные или самоочевидные значения, чтобы выявить менее видимые и менее приятные истины», в отличие от собственно герменевтики, которая пытается выявить более глубокий подлинный смысл текста. Здесь начинается разногласие… Думаю, сегодня нет большой необходимости в «герменевтике подозрения»: великие державы открыто показывают свои карты, даже не пытаясь замаскировать свои жестокие действия идеологическими оправданиями – и в своих исследованиях я это учитываю. Я также не буду касаться своих подозрений в том, что ему помогал кто-то более сведущий в философии при подготовке ответа – я просто беру текст как есть.
(дальше тут) | 357 |
| 5 | Почему наши проклятия не действуют, или о бестолковости критики капитализма
В соцсетях полно облаченной в умные слова и эстетичный визуал критики капитализма. Красивые аргументы, всем хорошо знакомы: мы живем в чудовищной системе, которая превращает человеческое желание в топливо для бесконечного экономического роста. Личное счастье и самореализация достигается только через постоянное удовлетворение быстрых желаний, получение быстрых удовольствий, гонкой за новыми впечатлениями, покупками и информацией. Этот гедонистический инфантилизм и вегетативное счастье обуславливается ощущением, что мир находится в постоянном кризисе и потому «неисправим» — единственное, что остается делать, это зарабатывать, чтобы потреблять. И то, и другое превращается в свое рода «завод»: надо идти работать, чтобы жить; надо идти потреблять, чтобы отдыхать; чтобы лучше работать, чтобы лучше отдыхать, и так далее, до бесконечности. Мы пытаемся избавиться от зависимости от интернетика также, как хотели бы избавиться от зависимости от работы — альтернативной становится какой-то абстрактный образ «свободы», но в чем конкретно она заключается, никто не говорит.
И вот, стало быть, мы листаем таких тридцать-сорок рилсов — про экономику желания, гедонистический цикл и то, как капитализм принуждает нас брать в заложники собственную психику и идентичность, — и чувствуем зуд эмансипации. Но это не работает. Потому что умные слова и красивые картинки — такой же продукт капитализма, и потребление их — плоть от плоти его.
Но вообще, если задуматься, это не является чем-то новым, какой-то специфической особенностью именно современной жизни. Люди всегда хотели себе как можно больше всяких вещей, и целые философские системы были построены вокруг простого вопроса: если человек может быть невоздержанным и желать, желать, желать себе всего и побольше, то почему бы ему этого не делать? Поиски таких причин — и есть этика: Аристотеля и Платона, стоиков и эпикурейцев, буддистов и индуистов, Конфуция и Лао-цзы, Канта и Спинозы, и так далее. Потому что есть нечто бОльшее, чем желание.
Вот, например, современный критик капиталистической машины по производству удовольствий, Аристотель:
Например, если «все сладкое обязательно нужно попробовать», и «вот это - сладкое» (в качестве одного из конкретных предметов), необходимо, чтобы всякий, кто может и кому ничто не препятствует немедленно так и сделал. Так вот, всякий раз когда согласно одной общей посылке пробовать не надо, а согласно другой общей посылке все сладкое доставляет удовольствие, а вот это - сладко (именно эта меньшая посылка влечет за собой действие), и если в душе вдруг появится сильное желание, то согласно общей посылке надо избегать того, чтобы попробовать. Но желание к этому влечет (оно ведь способно при водить в движение любую часть нашего тела). Таким образом, мы поступаем невоздержно в некотором смысле благодаря рассуждению и мнению, но не просто самому по себе мнению, а такому, которое лишь случайно совпадает с правильным суждением (ибо рассуждению разума на самом деле противоположно желание, а не мнение). Так что и по этой причине животные не могут быть «невоздержными», ведь у них нет способности к восприятию общего, а только единичные впечатления и память.
Это, конечно, баловство. Социо-экономическая реальность у всех этиков в истории человечества была иной. Но в том-то и дело: это проблема не желания (которое в человеке извечно) или его контроля (которому мы учимся вот уже две тысячи лет и вряд ли прямо с понедельника начнем жить по-другому), и даже не его масштаба (хочу всего, всегда, везде и сразу — и могу это получить). Такая интерпретация кажется современной, но на деле она ничего не сообщает об именно текущей ситуации. Мы киваем, мы согласны — потому что все так и есть, все так и было, и все так и будет.
Как можно уточнить эту интерпретацию? Одна из проблем капитализма — в его однобокости, в том, что человек сводится к тому, как он может себя монетизировать. Это может быть бесконечно наилучшая экономическая система (что любят доказывать его защитники), но какой в этом толк, если люди в ней несчастливы? Нет никакой абстрактной ценности — есть только вполне реальное ощущение жизни. Я, например, часто думаю об отсутствии этической модели, подходящей этой социо-экономической реальности. Модели, которая бы не только объясняла нам, что с нами происходит, и почему мы не такие уж особенные снежинки, но и рассказывала бы, а как можно прожить хорошую жизнь (тм) здесь и сейчас, в именно этих условиях. То самое нечто бОльшее, чем желание — что это в нашем случае? Что для моей индивидуальной жизни будет важнее, чем желать и удовлетворять, желать и удовлетворять? А одержимость грехами капитализма и его интерпретациями в духе this is why we can’t have nice things сама стала капиталистическим продуктом, поэтому ничего в себе не несет — только ту особенную разновидность скуки, которую и приносит «быстрый дофамин». | 486 |
| 6 | Проходила ремастер Syberia из 2002 года — мне кажется, для многих в нашем поколении «тм» это была одна из первых игр вообще. Тогда она произвела огромное впечатление и навеки в сердечке.
Но еще заметила то, что в детстве заметно не было. Главная героиня — Кейт Уокер, молодая юристка из Нью-Йорка. Она приезжает в фантастический альпийский городок, чтобы оформить продажу местной фабрики автоматов мега-корпорации. Автоматы в городке внедрены в жизнь повсеместно, это лифты, замки, музыкальные инструменты, водители поездов. В мире игры есть технологии — например, мобильные телефоны. Но все это — совсем не то же самое. Автоматы не делают жизнь удобнее, проще или эффективнее — они делают её ✨волшебнее✨
Кейт — из Америки, в которой есть только прагматизм, контракты, правила, пластик, эгоизм, безвременье, глупость и погоня за прибылью. И она попадает в новый мир, полный истории, предметов, переживающих вечность, гениальности, гуманизма, любви и погони за мечтой. Короче говоря, идеалов, буквально определяющих жизнь людей. Это не настоящая магия, но она ощущается, как что-то магическое.
И вот Кейт втягивается в историю, становится частью чего-то, что началось сотни лет назад — едет на поезде, ищет гениального и не от мира сего инженера, который оставил своих автоматов по всей Европе, и понимает, что все, что она раньше считала важным, не имеет ценности. А что имеет? Реальный поезд, реальный фантастический мир, реальное путешествие, но путешествие не грустное и отчаянное, не от неприкаянности, а, напротив, потому что в этом путешествии только и бьется что-то живое в этом мире фальши и всякой глупости.
Это история про мечты, безумие и вещи, которые придают жизни смысл на чисто индивидуальном уровне. Кейт Уокер оставляет позади все: маму, бойфренда, друзей, работу, чтобы прыгать с поезда на поезд, чтобы бесконечно путешествовать в поисках того, чего никогда найти, конечно, не получится — ведь сам путь и есть то, что ты ищешь. Её пытаются вернуть обратно, но она уже никогда не вернется.
И вот что забавно. Европа в Syberia полу-выдуманная: вроде Франция, но город выдуманный; вроде был СССР, но фабрика выдуманная; вроде похоже на правду, но все же это не правда. Это клюква, то, какими эти места воображают те, кто никогда там не был. Но для Кейт Уокер любая Европа — выдуманная; Кейт — это осколок мира без истории, без чего-то существенного, за что человеку можно было бы зацепиться. Эта Европа оказывается для неё магическим миром, наполненным удивительными историями, красивыми пейзажами и магическими автоматами — и тут на самом деле неважно, реальная это Европа или нет, для Кейт Уокер, человека из пластикового мира ложных ценностей, это все — фантастика, сказка, страсть.
В своем роде эпистемологическая фантазия: мамонты обретут реальность, если найдется кто-то достаточно безумный, чтобы в них поверить. Реальность будет такой, какой ты осмелишься её себе вообразить.
Но в современном мире рассуждать об отношениях человека и технологий, кажется, еще страшнее, чем в нулевых. Тогда еще о чем-то мечталось, сейчас же технологии несут в себе только экзистенциальную тревогу: разрушают связи между людьми, создают зависимости, оглупляют, и все такое прочее. Вещи в мире Syberia буквально дают сдачи: они сопротивляются, обладают агентностью, направляют действия людей, напоминают, что граница между социальным и технологическим по большей части тоже выдумана. Материальный мир — это именно то, что удерживает нашу реальность от окончательного распада. Но сама по себе технология не несет в себе потенциала разрушения, она может быть созидательной — если создана из любви, для того, чтобы помогать людям, устанавливать с ними осмысленные связи.
Хорошая оптика, чтобы думать о разнообразных всяких технологических новинках — это что-то, о чем мы мечтаем? Допустим, это прогресс; но прогресс кого и куда? Это что-то, что может присниться нам в самом прекрасном сне? Приближает ли это нас к фантастическому миру, в который хочется попасть? Делает нас лучше? Восхищает, удивляет? Если нет, то, вполне может быть, можно заняться чем-то еще. | 459 |
| 7 | Хорошо, однако, что все это (тм) уже было описано, например, в трактате «О свободе».
(Я отдельно люблю именно такие пересечения нарративов и сюжетов, вплоть до языка и выбранных терминов. Современная логика производства контента, которую диктует логика потребления — алгоритмы, высокие скорости, битва за рассеянное внимание незаинтересованных людей и тд, — вынуждает авторов пилить рилсы и видеоэссе на ютубе, где подчеркивается какая-то особенность, срочность, уникальность, супер-мега-опасность, которая прыгает на нас, беззаботных, из-за угла с ножом ПРЯМО СЕЙЧАС. Ребята, чилл, все это давно описано, мы не уникальны, наша ситуация не особенная — возможно, она отличается какой-то своей глобализированной очевидностью, в том смысле, что это осознание происходит не только в умах кучки философов, поэтов и умников, оно как бы вывернуто наружу, сделано очевидной частью реальности, а не её внутренним правилом. Вопрос вот в чем: изменит ли это что-то, и какие у нас есть причины на это вообще надеяться).
Я вовсе не думаю утверждать, чтобы самая неограниченная свобода выражать всевозможные мнения положила конец религиозному или философскому сектанству. Всегда найдутся люди узкого ума, которые, усвоив себе ту или другую часть истины, будут утверждать, что это вся истина, будут не только навязывать ее другим, но и действовать, как будто бы в мире кроме нее и нет никакой другой истины, нет ничего, чтобы могло даже хоть ограничивать или изменять ее. Я не отрицаю, что общая всем мнениям наклонность к сектанству не излечивается свободой прений, а напротив, даже возрастает вследствие этой свободы, раздражается ею. Вообще когда людям представляется истина, которой они до той поры не знали, хотя и должны были бы знать, то они обыкновенно восстают против нее тем с большим ожесточением, что она обыкновенно предъявляется им теми, на кого они смотрят, как на своих оппонентов. Но столкновение между собой различных мнений производит благодетельное действие не на страстных сектантов, а на умы беспристрастные и склонные к самообладанию. Зло, которого следует страшиться, заключается не в ожесточенной борьбе между частями истины, а в том, чтобы какая-нибудь часть истины не была уничтожена. Когда люди вынуждены выслушивать обе стороны, то есть надежда, что они познают истину; но когда они слышат только одну сторону, тогда заблуждения укореняются, превращаясь в предрассудки, тогда сама истина утрачивает все свойства истины и вследствие преувеличения становится ложью. Способность обсуждать обе стороны предмета, когда слышат только защитников одной стороны, - такая способность встречается едва ли не реже, чем какой-либо другой умственный атрибут, и поэтому, где не могут высказываться все стороны, там совершенно безнадежно, чтобы могла быть познана истина, и наоборот: тем надежнее достижение истины, когда каждая ее сторона, каждое мнение, заключающее в себе ту или другую ее часть, находит себе защитников, и притом таких, которые умеют возбудить к себе внимание людей.
Итак, мы представили четыре различные одно от другого основания, по которым признаем, что для умственного благосостояния людей (от которого находится в полной зависимости и все материальное благосостояние) необходима свобода мнений и свобода выражать мнения. Повторим вкратце эти основания:
1. Мнение, которое заставляют молчать, может быть истина. Отрицать возможность этого, значит признавать себя непогрешимым.
2. Хотя мнение, лишенное возможности высказываться, и есть заблуждение, но оно может заключать в себе часть истины, как это по большей части и бывает, - и так как общепринятое или господствующее мнение редко или почти никогда не заключает в себе всей истины, то только при столкновении между собой различных мнений остальная непризнанная часть истины и может достигнуть признания.
3. Если даже общепринятое мнение не только истинно, а заключает в себе всю истину, но если при этом оно не дозволяет себя оспаривать и на самом деле не подвергается серьезному, искреннему оспариванию, то оно в сознании или чувстве большей части людей утрачивает свою рациональность и превращается в предрассудок.
4. Мало этого: делая себя недоступной критике, доктрина подвергает себя опасности утратить самый свой смысл, ослабить свое влияние на характер и поступки людей, и даже совершенно лишиться этого влияния, - догма превращается в пустую, совершенно бесплодную формальность, которая только занимает место без всякой пользы и препятствует зарождению действительных, искренних убеждений, исходящих от разума или из личного опыта. | 554 |
| 8 | Почему бы не рассмотреть третий вариант: что жена Милля была доминирующей И интеллектуально первостепенной? И потом снять голливудский фильм в жанре иронического психологического детектива — о том, как женщина манипулирует физически слабеньким, часто болеющим, да и нервически тоже расшатанным викторианским лысеньким мужичком Миллем, чтобы он уверовал в идеи либерализма, индивидуализма, свободы и равенства полов — с жирным намеком на то, что такие идеи только в результате коварных манипуляций и могут возникнуть? Твиттер порвал бы все баяны.
(Вообще история у Харриет и Джона была не такая скучная, как кажется по фразе «жена Милля»: познакомились они, когда Харриет была глубоко замужем за другим мужиком, которому родила троих детей. Муж (тоже, кстати, Джон — ну, чтобы не путаться, все верно) стоически отнесся к роману жены, уходил из дома, чтобы они могли встречаться, и все такое — хотя и считалось, что вот так вот двадцать лет они просто дружат, такие хорошие друзья...и все же через несколько лет после встречи с Миллем Харриет отселилась от мужа. Когда он заболел, она сначала выбрала ухаживать за тоже заболевшим Миллем, но в какой-то момент вернулась все-таки помогать мужу. И даже, когда Милль предположил, что она может писать ему, чтобы отдохнуть и отвлечься, ответила ему что-то вроде — ну пипец, а если я буду умирать, ты тоже решишь отдохнуть и отвлечься на какую-нибудь стороннюю фигню?! Спустя двадцать лет после их знакомства Харриет наконец овдовела и еще через два года (чтобы выглядело поприличнее) вышла замуж за Милля. Вместе они прожили меньше десяти лет, — довольно замкнуто, так как были окружены ореолом скандала, — до смерти Харриет. Кстати, на фотографии в посте — дочь Харриет от первого брака, которой Милль оставил после смерти в наследство все — в том числе интеллектуальную собственность. Вот такие были продвинутые ребята).
Мне такие истории нравятся по нескольким причинам.
Во-первых, скорость, с которой любой исследователь подобной темы должен прокричать ЭТО НЕ РЕВИЗИОНИЗМ, а, понимаете ли, «настоящая наука», реальное исследование, восстановление исторической справедливости. Is it, tho? Почему тогда вы чувствуете необходимость вытащить этот револьвер? Исторический ревизионизм — это ругательное название исторического (да и научного) метода познания. We will never know all of the things: раньше думали, что Земля плоская, а теперь вот не думаем, пришлось нам, стало быть, пересмотреть этот казавшийся веками непреложный факт, провести так сказать некоторую ревизию нашего существующего знания. Да, история отдельно подвержена идеологической манипуляции — потому что Земля была тогда и есть сейчас, и мы можем на неё посмотреть, а то, как Стюарт Милль и Харриет писали свои книжки, мы посмотреть не можем. И да, история работает не просто с абстрактными фактами — она касается картин мира, буквально представлений людей о том, в каком мире они живут, что считается ценностью, кем являются они сами и тд. Но, вроде как, ради этого мы и занимаемся исследовательской работой — не только чтобы открывать что-то новое и блестящее и ранее невиданное, но чтобы дополнять, уточнять и совершенствовать наше существующее понимание. А люди не любят, когда им говорят, что им надо что-то в своем понимании дополнять или усовершенствовать.
Во-вторых, насколько вообще такие вопросы авторства классических текстов принципиально интересны, в смысле, сообщают ли они нам что-то действительно новое? Ведь мы, в конечном итоге, работаем с текстом, а не автором (хорошо ли это — другой вопрос). Разумно предположить: в викторианские времена женское имя на обложке помешало бы книжке продаваться, а в наши времена женское имя на обложке, может, и повысит интерес к тексту, который вышел почти два века назад. У нас сейчас контент и сутки не живет, а вы говорите. Кроме того, мне субъективно просто нравится это расшатывание мифа о философе, который сидит себе в башне из слоновой кости, молча думает и приходит к Мыслям чисто силой своего Умища. Да нет, как и всем живым людям, философам надо обкашлять свои идейки с другими людьми, и зачастую это дружки и жены. Все как в обычной жизни.
В-третьих, отдельно интересное сочетание с собственно контентом трудов Милля — известного папаши либерализма, индивидуализма и прочих свобод. Как говорится, рыба не знает, что такое вода, и только угнетенные естественным образом (тм) знают, что в мире существует угнетение. Эта ситуация, конечно, сильно сложнее, и есть много вопросов к эссенциализму — сама Гаятри Спивак в последствии имела понятные сомнения в эссенциалистских выводах, которые были сделаны в её «Могут ли угнетенные говорить». Но, в конечном итоге, зачастую человек, который думает, что свободен, не задумывается о концепте, смысле и механизме «свободы» — а вот тот, кто из порядков свободы исключен, получает возможность (не знание! это важно, чтобы все-таки не наступить в эссенциализм) разглядеть их получше. | 455 |
| 9 | У одного из главных трактатов XIX века пересмотрели авторство
Не только Джон Стюарт Милль, но и его жена Харриет Тейлор Милль теперь указана в числе авторов On Liberty (О свободе) — одного из канонических текстов политической мысли XIX века. 31 марта книга вышла в издательстве Hackett, ее подготовили сразу шесть специалистов по Миллю. Решение изменить авторство они приняли на основании собственных свидетельств Милля и стилометрического анализа.
Как нам рассказал специалист по Миллю Арсений Савелов:
Официальное добавление Харриет Тейлор Милль в качестве соавтора к одному из важнейших текстов для всей европейской философии XIX века не следует рассматривать в качестве ревизионизма. Поскольку уже какое-то время исследователи отмечают, что в ее собственных ранних работах можно найти зачатки тех аргументов, которые мы видим в «О Свободе». Более того, сам Милль высказывался о значимости идей его жены.
В посвящении к On Liberty и в Автобиографии Дж.Ст. Милль пишет:
❤️ Эта книга принадлежит ей столько же, сколько и мне
❤️ Мы работали над ней вместе
❤️ Мы снова и снова проходили текст заново, читая, взвешивая и критикуя каждое предложение; ни один мой текст не был так тщательно исправлен
❤️ О свободе было нашим совместным произведением в более прямом и буквальном смысле, чем что-либо еще, выходившее под моим именем
❤️ В книге почти не было ни одной фразы, которую мы не обсуждали бы вместе по нескольку раз
Подобные детали показывают, что упоминание Харриет в предисловии недостаточно, она должна быть указана в числе соавторов. На этом фоне публикация книги только под именем Милля выглядит скорее как грустный факт викторианского контекста: без женского имени на обложке она, вероятно, легче воспринималась бы и лучше продавалась.
При этом надо отдать должное тому, насколько трепетно Милль пишет о жене. Вообще эти места из Автобиографии невероятно трогательны. (Также нужно заметить, что у Милля есть отдельная работа О подчинении женщины, в которой содержатся классические аргументы в пользу равенства полов.) Но одно дело — возвышенные фразы вроде «ее память для меня — религия» или «она была вдохновительницей и отчасти автором всего лучшего, что есть в моих сочинениях». Другое дело — прямое указание на процесс работы.
Историк философии Майя Мамедова рассказывает, что в историографии о Харриет Тейлор Милль сложились две противоположные позиции:
Согласно традиционной точке зрения, Милль выступает ненадёжным рассказчиком: его изображают как эмоционально зависимого человека, идеализирующего сначала своего отца, затем Харриет. А её саму представляют как доминирующую, но интеллектуально второстепенную фигуру, чья роль сводилась к музе или редактору.
Современные исследователи, напротив, рассматривают их союз как подлинное интеллектуальное партнёрство, признают Харриет самостоятельным философом и принимает свидетельства Милля как последовательные и достоверные, подкреплённые её собственными текстами о браке, терпимости и эмансипации. В рамках этой интерпретации Харриет предстает не только соавтором, но и независимым представителем либертарианской и феминистской мысли, чьи взгляды в ряде случаев по радикальности превосходили позиции Милля.
Также в 2022 году О свободе исследовали с помощью стилометрии — анализа текста по малозаметным признакам вроде частоты служебных слов и других устойчивых особенностей письма. Исследователи сравнили корпус текстов Джона Стюарта, Харриет Тейлор и их совместных работ. Вывод был осторожный, но определенный: есть основания считать, что On Liberty написал не один Милль. Особенно сильный результат дала глава «Об индивидуальности»: именно она хуже всего соответствует гипотезе единоличного авторства Милля. | 377 |
| 10 | У одного из главных трактатов XIX века пересмотрели авторство
Не только Джон Стюарт Милль, но и его жена Харриет Тейлор Милль теперь указана в числе авторов On Liberty (О свободе) — одного из канонических текстов политической мысли XIX века. 31 марта книга вышла в издательстве Hackett, ее подготовили сразу шесть специалистов по Миллю. Решение изменить авторство они приняли на основании собственных свидетельств Милля и стилометрического анализа.
Как нам рассказал специалист по Миллю Арсений Савелов:
Официальное добавление Харриет Тейлор Милль в качестве соавтора к одному из важнейших текстов для всей европейской философии XIX века не следует рассматривать в качестве ревизионизма. Поскольку уже какое-то время исследователи отмечают, что в ее собственных ранних работах можно найти зачатки тех аргументов, которые мы видим в «О Свободе». Более того, сам Милль высказывался о значимости идей его жены.
В посвящении к On Liberty и в Автобиографии Дж.Ст. Милль пишет:
❤️ Эта книга принадлежит ей столько же, сколько и мне
❤️ Мы работали над ней вместе
❤️ Мы снова и снова проходили текст заново, читая, взвешивая и критикуя каждое предложение; ни один мой текст не был так тщательно исправлен
❤️ О свободе было нашим совместным произведением в более прямом и буквальном смысле, чем что-либо еще, выходившее под моим именем
❤️ В книге почти не было ни одной фразы, которую мы не обсуждали бы вместе по нескольку раз
Подобные детали показывают, что упоминание Харриет в предисловии недостаточно, она должна быть указана в числе соавторов. На этом фоне публикация книги только под именем Милля выглядит скорее как грустный факт викторианского контекста: без женского имени на обложке она, вероятно, легче воспринималась бы и лучше продавалась.
При этом надо отдать должное тому, насколько трепетно Милль пишет о жене. Вообще эти места из Автобиографии невероятно трогательны. (Также нужно заметить, что у Милля есть отдельная работа О подчинении женщины, в которой содержатся классические аргументы в пользу равенства полов.) Но одно дело — возвышенные фразы вроде «ее память для меня — религия» или «она была вдохновительницей и отчасти автором всего лучшего, что есть в моих сочинениях». Другое дело — прямое указание на процесс работы.
Историк философии Майя Мамедова рассказывает, что в историографии о Харриет Тейлор Милль сложились две противоположные позиции:
Согласно традиционной точке зрения, Милль выступает ненадёжным рассказчиком: его изображают как эмоционально зависимого человека, идеализирующего сначала своего отца, затем Харриет. А её саму представляют как доминирующую, но интеллектуально второстепенную фигуру, чья роль сводилась к музе или редактору.
Современные исследователи, напротив, рассматривают их союз как подлинное интеллектуальное партнёрство, признают Харриет самостоятельным философом и принимает свидетельства Милля как последовательные и достоверные, подкреплённые её собственными текстами о браке, терпимости и эмансипации. В рамках этой интерпретации Харриет предстает не только соавтором, но и независимым представителем либертарианской и феминистской мысли, чьи взгляды в ряде случаев по радикальности превосходили позиции Милля.
Также в 2022 году О свободе исследовали с помощью стилометрии — анализа текста по малозаметным признакам вроде частоты служебных слов и других устойчивых особенностей письма. Исследователи сравнили корпус текстов Джона Стюарта, Харриет Тейлор и их совместных работ. Вывод был осторожный, но определенный: есть основания считать, что On Liberty написал не один Милль. Особенно сильный результат дала глава «Об индивидуальности»: именно она хуже всего соответствует гипотезе единоличного авторства Милля. | 1 |
| 11 | Да нет, как и всем живым людям, философам надо обкашлять свои идейки с другими людьми, и зачастую это дружки и жены. Все как в обычной жизни.
В-третьих, отдельно интересное сочетание с собственно контентом трудов Милля — известного автора и защитника идей либерализма, индивидуализма и прочих свобод. Как говорится, рыба не знает, что такое вода, и только угнетенные естественным образом (тм) знают, что в мире существует угнетение. Эта ситуация, конечно, сильно сложнее, и есть много вопросов к эссенциализму — сама Гаятри Спивак имела сомнения в эссенциалистских выводах, которые были сделаны в её «Могут ли угнетенные говорить». Но, в конечном итоге, зачастую человек, который думает, что свободен, не задумывается о концепте, смысле и механизме «свободы» — а вот тот, кто из порядков свободы исключен, получает возможность (не знание! это важно, чтобы все-таки не наступить в эссенциализм) разглядеть их получше. | 1 |
| 12 | Почему бы не рассмотреть третий вариант: что жена Милля была доминирующей И интеллектуально первостепенной? И потом снять голливудский фильм в жанре иронического психологического детектива — о том, как женщина манипулирует физически слабеньким, часто болеющим, да и нервически тоже расшатанным викторианским лысеньким мужичком Миллем, чтобы он уверовал в идеи либерализма, индивидуализма, свободы и равенства полов — с жирным намеком на то, что такие идеи только в результате коварных манипуляций и могут возникнуть? Твиттер порвал бы все баяны.
(Вообще история у Харриет и Джона была не такая скучная, как кажется по фразе «жена Милля»: познакомились они, когда Харриет была глубоко замужем за другим мужиком, которому родила троих детей. Муж (тоже, кстати, Джон — ну, чтобы не путаться, все верно) стоически отнесся к роману жены, уходил из дома, чтобы они могли встречаться, и все такое — хотя и считалось, что вот так вот двадцать лет они просто дружат, такие хорошие друзья...и все же через несколько лет после встречи с Миллем Харриет отселилась от мужа. Когда он заболел, она сначала выбрала ухаживать за тоже заболевшим Миллем, но в какой-то момент вернулась все-таки помогать мужу. И даже, когда Милль предположил, что она может писать ему, чтобы отдохнуть и отвлечься, ответила ему что-то вроде — ну пипец, а если я буду умирать, ты тоже решишь отдохнуть и отвлечься на какую-нибудь стороннюю фигню?! Спустя двадцать лет после их знакомства Харриет наконец овдовела и еще через два года (чтобы выглядело поприличнее) вышла замуж за Милля. Вместе они прожили меньше десяти лет, — довольно замкнуто, так как были окружены ореолом скандала, — до смерти Харриет. Кстати, на фотографии в посте — дочь Харриет от первого брака, которой Милль оставил после смерти в наследство все — в том числе интеллектуальную собственность. Вот такие были продвинутые ребята).
Мне такие истории нравятся по нескольким причинам.
Во-первых, скорость, с которой любой исследователь подобной темы должен прокричать ЭТО НЕ РЕВИЗИОНИЗМ, а, понимаете ли, «настоящая наука», реальное исследование, восстановление исторической справедливости. Is it, tho? Почему тогда вы чувствуете необходимость вытащить этот револьвер? Исторический ревизионизм — это ругательное название исторического (да и научного) метода познания. We will never know all of the things: раньше думали, что Земля плоская, а теперь вот не думаем, пришлось нам, стало быть, пересмотреть этот казавшийся веками непреложный факт, провести так сказать некоторую ревизию нашего существующего знания. Да, история отдельно подвержена идеологической манипуляции — потому что Земля была тогда и есть сейчас, и мы можем на неё посмотреть, а то, как Стюарт Милль и Харриет писали свои книжки, мы посмотреть не можем. И да, история работает не просто с абстрактными фактами — она касается картин мира, буквально представлений людей о том, в каком мире они живут, что считается ценностью, кем являются они сами и тд. Но, вроде как, ради этого мы и занимаемся исследовательской работой — не только чтобы открывать что-то новое и блестящее и ранее невиданное, но чтобы дополнять, уточнять и совершенствовать наше существующее понимание. А люди не любят, когда им говорят, что им надо что-то в своем понимании дополнять или усовершенствовать.
Во-вторых, насколько вообще такие вопросы авторства классических текстов принципиально интересны, в смысле, сообщают ли они нам что-то действительно новое? Ведь мы, в конечном итоге, работаем с текстом, а не автором (хорошо ли это — другой вопрос). Разумно предположить: в викторианские времена женское имя на обложке помешало бы книжке продаваться, а в наши времена женское имя на обложке, может, и повысит интерес к тексту, который вышел почти два века назад. У нас сейчас контент и сутки не живет, а вы говорите. Кроме того, мне субъективно просто нравится это расшатывание мифа о философе, который сидит себе в башне из слоновой кости, молча думает и приходит к Мыслям чисто силой своего Умища. | 1 |
| 13 | чем больше я погружаюсь в историю чего угодно | 505 |
| 14 | на сайте про всякую медиа-антропологию есть прикольная рубрика, которая называется Possible Research Topics. где по сути просто публикуются ссылки на новости / статьи по темам, которые, вроде как, отражают (или схватывают?) какой-то цайтгайст. что-то такое мало уловимое, ощущение, которое позволяет нам сказать — ну, да, это вот прям, оно, то, что сейчас происходит, то, что отражает определенное мировоззрение, ценность, господствующую идею. самая мякотка. (объективность этого ощущения даже не ставится под вопрос — сама его суть в крайней субъективности, в том, что довольно сложно описать, что тут вообще есть...такого. исследовательская интуиция). не факт, что сама по себе новость или статья важна, или описанное в ней событие само по себе ценно — скорее, она что-то сообщает о более масштабных процессе/процессах, которые и могут быть предметом исследования.
хочу похожую нано-рубрику (с моим постоянством в ведении рубрик, хехехе. хе). #темыдляисследования
ЕК лишила Венецианскую биеннале гранта в размере €2 млн за открытие российского павильона. Еврокомиссия аргументировала свое решение тем, что культура "должна служить демократии", заявил представитель ЕК Тома Ренье.
должна ли культура «служить демократии»? что это вообще значит на практике? а какие еще вещи должны «служить демократии»? только современная ли культура должна это делать — и как тогда быть со всей той культурой, которую мы сейчас ценим, и которая служила чему угодно кроме? а в чем именно заключается это служение? очень много очень увлекательных на самом деле вопросов. как потенциальная тема для ресерча — тут стоило бы и остановиться. но есть и несколько мыслей.
против павильона выступило правительство Джорджии Мелони, а вот поддержали его и некоторые члены коалиции, и оппозиционеры из M5S. здесь проходит линия — разговор о том, как различные политические силы в Европе сейчас понимают либерализм, и что это вообще значит — защищать свою свободу (и от кого). и разлом этот снова приобретает анти-ЕС-настроения: всем, конечно, глубоко плевать на Москву; а вот должно ли итальянское общество соглашаться с тем, что бюрократы из ЕК решают, как итальянцам распоряжаться своей свободой внутри собственной страны — вот он, ключевой вопрос. он не новый — коррозия «европейской идентичности», представлений об общей политической судьбе и веры в общее (разделенное) будущее усиливается давно. ожидается, что политическая судьба будет разделена всеми поровну и без возражений, но вот поучаствовать в том, чтобы определять эту политическую судьбу зовут далеко не всех. поэтому — попросим деньги из итальянского бюджета: The Commission’s decision was criticised by Italy’s League party, led by Deputy Prime Minister Matteo Salvini. The party said it would ask Prime Minister Giorgia Meloni’s government to replace the withdrawn EU funding with support from the Italian state budget. так что рассуждения защитников абстрактной культурной свободы и всякого такого прочего тоже стоит читать, прищурившись: они решают собственные политические задачи.
здесь же располагается тезис, что культура (которая финансируется из налогов простых европейцев (тм)) должна продвигать и защищать ценности демократии (тм). но что это значит? наш любимый вопрос: политика — это грязное дело, культура — чиста и ценностно безупречна? в культуре человечество достигает вершин духовного развития, через культуру мы служим высшим ценностям и идеалам; политика — низменное занятие, битва за сиюминутные и вонючие интересы элит. или, иначе: может ли политика силой заставить культуру отражать то, что политике в данный момент нужно? (например, воспитывать того гражданина, который разделяет нужные политике представления об истине и общественном благе).
тут грех не вспомнить еще одного итальянского деятеля — Макиавелли, который попытался сблизить эти две сферы (и многие другие тоже — религию, науку, общественные отношения, персональную этику и тд). обобщенно говоря, задачей Макиавелли было поставить совершенно все на службу Государю, но в практическом смысле: Государь должен стремиться не к славе, добродетели, благу или чему угодно еще, Государь должен стремиться к успеху. а именно: к удержанию власти и сохранению стабильного порядка (с собой во главе, чтобы никакие недовольные толпы не пришли наматывать его на вилы). для этого допустимо использовать любые средства: необязательно быть жестоким, ведь это может привести к обратному результату; а вот свободно распоряжаться искусством, ценностями культуры и религии, даже представлениями о добре и зле, о том, как жить хорошую жизнь в этом мире — это да, вот он, главный навык государственности. (сам Макиавелли был тот еще республиканец, но эти его взгляды были куда менее популярны). причем государственности не наследной, а захваченной — чтобы сохранить власть, нужно сохранить власть в том числе культурную, над-культурой, или, когда это выгодно, сделать вид, что культура — свободна. но нет никакой абстрактной свободы культуры — все это либо хорошая, либо плохая политика Государя.
поэтому когда кто-то прикрывается каким-то красивым словцом (например, идеей, что текущая версия западноевропейской демократии и есть универсальная ценность «демократии», и ей и должна служить культура), стоит присмотреться к тому, кто это говорит и какие задачи решает, не пытается ли он там, например, сохранить какую-то свою власть, вполне вероятно, кстати, захваченную (как мы помним, та же ЕК — не демократический, и даже не выборный институт).
(отдельно еще интересно — ни одна новость из десятков не позволяет понять, эти два жалких миллиона на три года — это вообще много или мало. выглядит как копье, конечно, для такого ивента — то есть мы буквально видим символическую политическую толкучку). | 523 |
| 15 | Мемы, мотивирующие на медитацию! | 582 |
| 16 | Интересный лонгрид о том, что теряется в бесконечно чуть-чуть, кое-где ошибочных и неверных переводах основополагающих буддистских терминов. С кучей исторических потерь в самих переводах + концептуальными потерями в результате переноса идей между очень непохожими культурами получаются трактовки и буддистской практики, и буддистской метафизики, которые сбивают с толку. Забавно, учитывая, что сама традиция, как мне представляется, основана на четком понимании устройства реальности. А перевод стремится все-таки перетянуть одеяло — то есть сделать термины не ближе к реальности, а ближе к читателю перевода, теряя при этом части оригинального смысла. И интересно замечать, где и что ты сам себе вот так вот «переводишь», подтягиваешь поближе — в словах, поступках, религиях и идеологиях (а тут мы рыбу заворачиваем).
Anicca переводится как «непостоянство», но это неверно, и стоит пояснить, как так получилось. В 19 веке, когда появилось множество первоначальных западных переводов индуистских традиций, большая часть переводов буддийских текстов была сделана санскритологами. Это интересно, потому что Будда предвидел эту проблему. Есть беседа, в которой знатоки санскрита обращаются к Будде, и он предостерегает их от смешения терминов на пали и санскрите, поскольку они сильно сбивают с толку. Он советует не переводить учения на санскрит, потому что это не приведет ни к чему, кроме проблем. В наше время мы сталкиваемся именно с этим. Палийские слова, обозначающие непостоянство, — Adduwan или Aniyata, и Будда использует эти термины в других местах. Это произошло из-за того, что переводчики санскрита подумали, что Anicca — это то же самое слово, что и Anitya, санскритское слово, обозначающее непостоянство.
Как на самом деле переводится Anicca? Это что-то вроде нашей неспособности сохранять всё так, как нам нравится. Звучит философски, но есть определенное ментальное событие, на которое этот концепт указывает, а именно его противоположность: Nicca. И это важный момент. Если бы страдание действительно просто приходило извне в тысячах различных форм (то есть так, как нам кажется при поверхностном рассмотрении), то у нас не было бы надежды на то, что нам может помочь какое-то определенное решение — ведь всегда может проявиться новая форма страдания. Но если страдание — это результат того, что мы делаем, то, если мы сможем понять, как перестать это делать, и страдание прекратится — а в этом мы можем убедиться на собственном опыте. Таким образом, Nicca — это наша склонность верить, что все может или должно быть сохранено так, как есть, к нашему удовлетворению. Это определяемое ментальное событие. Игнорируя эфемерную природу переживания от момента к моменту, мы обращаем внимание только на те аспекты, которые действительно проявляются как стабильные. Самостоятельно определить это очень важно. <...>
Как и Anicca, Anatta переводится санскритистами как санскритский термин Anatman. Буквальное значение Anatman — «не имеющий души», но оно обычно интерпретируется как «не-я». Это, вероятно, ввело в заблуждение больше людей, чем любой другой неправильный перевод. И снова у нас есть отрывок из Будды, предупреждающий об этой конкретной проблеме. Люди приходят к Будде, чтобы поспорить о доктринах «я» и «не-я», и он повторяет, что если вы придерживаетесь взгляда на «я» как на существующее, то вы ошибаетесь, если вы придерживаетесь взгляда на «я» как на несуществующее, то вы ошибаетесь. Первой важной вехой в буддийской модели является освобождение от какого-либо определенного взгляда на я. <...>
Как и Anicca, Anatta указывает на обратное значение определенного ментального события, Atta. Его можно перевести как глагол или как существительное (пали странный). Если мы переводим его как существительное, то это «сущность», если как глагол, то это что-то вроде «взять/контролировать/обладать». Вместе получается что-то вроде: если что-то имеет реальный неизменный характер или «сущность», как мы её понимаем, тогда мы действительно можем это контролировать и этот контроль не будет подвержен изменениям. Anatta указывает на ошибочность такого взгляда на вещи. Суть в том, чтобы заметить мысленное событие, которое представляет объекты или концепции так, как будто они могут или должны быть по своей сути управляемыми. Мы используем разум, чтобы притворяться, будто контролируем ситуацию в большей степени, чем на самом деле. Эта способность мыслить напоминает детское автокресло с искусственным рулем. Разум либо обманывает сам себя, поворачивая фальшивый руль в соответствии с тем, что он видит, чтобы притвориться, что это именно он контролирует ситуацию, либо напрягается, безрезультатно крутя руль, когда автомобиль едет так, как ему не нравится.
Это не значит, что не стоит даже пытаться лучше понять причинно-следственные связи, чтобы у нас появился настоящий руль. Суть в том, чтобы уловить те моменты, где мы предпочитаем играть с фальшивым рулем, потому что так проще и привычнее жить. | 579 |
| 17 | Вместо мема — редкое фото главного редактора этого канала. | 697 |
| 18 | Психологизация политики — дело не самое благодарное, но она позволяет посмотреть на мир вокруг как на продолжение индивидуальной психики (психик). А он, вообще-то, примерно этим и является — для нас окружающий мир это то, на что мы обращаем внимание и какие нам самим доступны способы решения проблем.
У Юка Хуэя в «Пост-Европе»:
Экономика, основанная на эксплуатации влечения, становится экономикой дезиндивидуации: индивид утрачивает способность к индивидуации как в отношении себя, так и в отношении других. (1) Иначе говоря, индивид разучивается любить себя и, следовательно, теряет способность любить других. <...>
Если постъевропейская философия возможна, то она должна будет противостоять американскому консьюмеризму, который в то же время является индивидуализмом par excellence, и предложить другую либидинальную, культурную и политическую экономию. Возможно, именно в этом и заключается главная слабость Европы после Второй мировой войны: Европа не смогла противостоять рыночной экономике и консьюмеризму — тому самому американизму, который описывал Хайдеггер. Поэтому новая модель индивидуации, к которой призывает Стиглер, должна преодолеть не только индивидуализм, но и построенную на нем либеральную демократию. Сегодня мы видим, как права личности, основа гражданственности, становятся жертвой консьюмеризма и популизма. Рыночное развитие технологий расширяет возможности индивида, предоставляя ему инструменты для выстраивания вроде бы постоянно расширяющейся, но на самом деле замкнутой вселенной. Современное общество характеризуется атомизацией, которая лишь усиливается и укрепляется цифровой инфраструктурой социальных сетей и персонализацией. (2) Если вернуться к теоретическому базису и модели современных социальных сетей, то нетрудно заметить, что они строятся на концепции атомизированного общества: каждый индивид рассматривается как социальный атом, а общество — как совокупность таких атомов, опосредованная социальными связями. Индустриальная модель социальных сетей укрепляет эту индивидуалистическую модель современного общества, а также присущий ей индивидуализм.
Что получается?
Из тезиса (1): что на уровне личном, что на уровне политическом мы разучились любить самих себя (демофобия, поиск внутренних врагов, покаянные нарративы за имперские, военные, колониальные грехи прошлого, требование постоянной самокритики по идентитарному принципу, — ты всегда несовершенен, всегда незакончен, всегда где-то изначально, по праву рождения уже ущербен и достоин осуждения, особенно если мало стараешься себя исправить в соответствии с каким-то внешним идеалом). Но если ты не любишь себя — ты неспособен полюбить других: они должны оказаться хоть в чем-то тебя хуже, не может же быть, чтобы ты один был самый плохой. Смотреть на себя — больно и невыносимо, давайте покритикуем других или научим их жить, а если будут сопротивляться, то сами виноваты. Таков принцип лежит в основе внутренней политики — это форма отношения к самому себе.
Из тезиса (2): чувство бесконечного расширения во все стороны, которое на самом деле не происходит — происходит, напротив, только еще более устойчивое затвердевание в ракушке своего «атома», вокруг которого, якобы, строится и расширяется целая вселенная. Но этой вселенной не существует — вселенная предполагает населенность, предполагает наличие других живых существ, но такая вселенная пуста содержательно и переполнена фантомами, эхом из других таких же, клаустрофобных вселенных. Здесь нет никакой реальности — только бесконечный коридор отражений, преломлений и проекций «атома». Соцсети и медийные ленты дают ощущение, что я куда больше знаю о мире, чем в любой другой исторический момент — но на деле это просто созданный мной самим и лично для меня мираж. Такой принцип лежит в основе внешней политики — это то, что определяет отношение к окружающему миру.
В результате? В индивидуальной жизни — причины конфликтов с собой, другими и окружающим миром, в политической жизни — тот самый реализм, который правит бал в международных отношениях. | 649 |
| 19 | sticker.webp | 681 |
| 20 | Чтобы что? и ловушка нигилизма
В далекие-стародавние годы работы в РБК мы любили щеголять вопросом «Чтобы что?», даже наклейки сделали. Приходит к тебе человек с задачей, а ты ему — чтобы что? В смысле — чего именно мы хотим добиться, человече, этой задачей? Или так, воздух гоняем и суетимся, лишь бы без дела не сидеть? Тот же вопрос хорош и для интроспекции — вот я сейчас это делаю чтобы что? Как это соответствует моим далекоидущим целям, задачам, устремлениям, мечтам? Вписывается ли оно в то представление о себе, которое я хочу иметь, соответствует ли тому, каким человеком я хочу быть для себя и для окружающих? Способствует, в конце концов, оно свободе от страданий и благополучию всех живых существ? И так далее.
Во всех отношениях хороший вопрос. Проблемы, однако, начинаются, когда он начинает служить, так скажем, ложным богам. Ведь его можно задавать до тех пор, пока у всех язык не отсохнет и не пропадет желание вообще хоть что-либо делать. Иными словами — он может стать ультимативным орудием нигилизма.
Проблема нигилизма в том, что он не является ложью. Любой нигилист в каком-то финальном смысле совершенно прав: с тех пор, как в западном мире не осталось бога, чтобы наполнять наше существование смыслом, наполнять наше существование смыслом должны мы сами. Но это, конечно, неудобно и очень страшно: а вдруг я ошибусь? А какое вообще право я имею придавать миру какой-то собственный смысл? Вдруг где-то лежит какой-то более умный, правильный и светлый смысл, который за меня придумал кто-то поумнее, поправильнее и посветлее?
В традициях, где такого духовного краха цивилизации, насколько я могу судить, пока не происходило (или происходило, но слишком давно), нигилизм тоже присутствует: в буддизме, например, он является одной из крайностей, от которой стоит воздерживаться, выбирая срединный путь. Можно быть убежденным, что ничего не имеет смысла, и даже быть способным хорошо доказать, что совершенно любая вещь, решение, идея или желание бессмысленно; но реальность все же есть, и у реальности есть природа, и наше сознание к ней как-то относится, и так далее (мое понимание в этих вопросах крайне ограничено). Задаваться вопросами о природе реальности — основа буддистской практики, но отрицать природу реальности — ложная крайность, в которую нужно постараться не свалится.
И этот вопрос — чтобы что? — задающийся ad nauseam в конечном итоге способен лишить смысла вообще любое начинание. Неизбежно в какой-то момент кто-то достанет из кармана отсылку к какому-то универсальному внешнему высшему событию или ценности, против которой спорить окажется невозможно: богу; тепловой смерти Вселенной; интересам бизнеса. Конечно, с объективной точки зрения бессмысленно и ни для чего абсолютно все. Инструмент полезный, но, как и все инструменты, с ограниченной зоной применения. Какое-то время, всем его задавая, можно сойти за умного, но в какой-то момент тебя, чуть смущаясь, перестанут звать на созвоны и вечеринки.
В моменты, когда я понимаю, что тону в солипсическом океане чтобычтойности, не имея возможности схватиться за что-то, что выглядит имеющим хоть какой-то смысл, я пытаюсь заменить этот вопрос на другой: а что именно делает все эти вещи бессмысленными? Почему мне кажется, что них нет смысла? В конечном итоге: а что я могу сказать или сделать, чтобы придать им смысл?
Нигилизм — это необязательно отсутствие чего-то, например, целостности и ясности мира. Зачастую это напротив — присутствие чего-то, будь то эмоционально-психологических явлений, или мысленных конструкций и нарративов, или некоторой темной силы, которая вносит разлад в иначе четкую картинку. Отказ смотреть на темную силу или попытка сбросить её со счетов — вот в чем, как видится, возникает затык. А вовсе не в отсутствии убедительного ответа на вопрос «чтобы что» — иногда ответа «а вам вообще знакомо слово прикол» совершенно достаточно. | 667 |
