Жизнь на Плутоне

Зачем же писать? Казалось бы, ответ известен: незачем, не надо. Так поступил Сократ, и к нему пришел самый известный комментатор в истории, вложил ему в рот все, что пожелал, и мы называем его Платоном, хотя это даже не его настоящее имя. Заговоривший единожды получает паразита, ровно как замолчавший получает автора себе на голову. Молчание несколько повышает Кинбота в глазах вечности. Набоков нашел решение и написал своего Кинбота сам. В «Бледном огне» автор заранее сочинил того, кто стоит над водой, и это, наконец, не он, перепутавший свой сон с чужим (сном миссис Z. c опечаткой в fountain-mountain). Нарцисс смотрел на собственную боль, не находя в отражении никого, кто мог бы ответить. Шейд дал своему отражению голос, и отражение заговорило о том, что он и без него знал. Эхо заговорило. Теперь его горе может быть высказано без него. Овидий сказал: отражение пришло с тобой и уйдет с тобой. Шейд оставил свое на карточках, потом его подстрелили — по ошибке, птица ошиблась сама, за поэта ошибся убийца, — и над карточками склонился следующий, пошляк и убийца, вдохновенья и бессмертья. Кинбот увозит поэму в мотель и днями-ночами видит в ней собственные бредни. Свое у поэмы-отражения, в отличие от тени Нарцисса, есть — погибшая несчастная дочь, отцовское горе, «последние вещи», — но смотрящий этого не видит, видит себя, и Шейд со всем своим выговоренным сокровенным оказывается соринкой в невидении своего свихнувшегося читателя. Поэт стал водой, проводником между безумцем и его отражением. Письмом по воде.