fa
Feedback
Жизнь на Плутоне

Жизнь на Плутоне

رفتن به کانال در Telegram
2 232
مشترکین
-124 ساعت
+37 روز
-1130 روز
جذب مشترکین
ژوئن '26
ژوئن '26
+6
در 3 کانال‌ها
مه '26
+3
در 1 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '26
+10
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مارس '26
+40
در 0 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '26
+12
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '26
+11
در 2 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '25
+23
در 2 کانال‌ها
Get PRO
نوامبر '25
+21
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اکتبر '25
+37
در 12 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '25
+9
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اوت '25
+12
در 2 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '25
+18
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '25
+14
در 1 کانال‌ها
Get PRO
مه '25
+29
در 2 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '25
+21
در 1 کانال‌ها
Get PRO
مارس '25
+28
در 3 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '25
+26
در 1 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '25
+55
در 7 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '24
+37
در 6 کانال‌ها
Get PRO
نوامبر '24
+34
در 2 کانال‌ها
Get PRO
اکتبر '24
+28
در 1 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '24
+31
در 1 کانال‌ها
Get PRO
اوت '24
+146
در 3 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '24
+31
در 3 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '24
+15
در 6 کانال‌ها
Get PRO
مه '24
+27
در 3 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '24
+39
در 4 کانال‌ها
Get PRO
مارس '24
+104
در 24 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '24
+23
در 3 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '24
+30
در 1 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '23
+102
در 7 کانال‌ها
Get PRO
نوامبر '23
+16
در 2 کانال‌ها
Get PRO
اکتبر '23
+105
در 5 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '23
+47
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اوت '23
+40
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '23
+113
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '23
+105
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مه '23
+207
در 0 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '23
+160
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مارس '23
+43
در 0 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '23
+30
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '23
+36
در 0 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '22
+39
در 0 کانال‌ها
Get PRO
نوامبر '22
+48
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اکتبر '22
+86
در 0 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '22
+36
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اوت '22
+102
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '22
+49
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '22
+22
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مه '22
+40
در 0 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '22
+61
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مارس '22
+50
در 0 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '22
+19
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '22
+49
در 0 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '21
+28
در 0 کانال‌ها
Get PRO
نوامبر '21
+34
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اکتبر '21
+45
در 0 کانال‌ها
Get PRO
سپتامبر '21
+34
در 0 کانال‌ها
Get PRO
اوت '21
+22
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئیه '21
+11
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژوئن '21
+28
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مه '21
+67
در 0 کانال‌ها
Get PRO
آوریل '21
+26
در 0 کانال‌ها
Get PRO
مارس '21
+82
در 0 کانال‌ها
Get PRO
فوریه '21
+66
در 0 کانال‌ها
Get PRO
ژانویه '21
+49
در 0 کانال‌ها
Get PRO
دسامبر '20
+1 607
در 0 کانال‌ها
تاریخ
رشد مشترکین
اشارات
کانال‌ها
11 ژوئن0
10 ژوئن0
09 ژوئن0
08 ژوئن0
07 ژوئن0
06 ژوئن+1
05 ژوئن0
04 ژوئن+4
03 ژوئن0
02 ژوئن0
01 ژوئن+1
پست‌های کانال
Repost from N/a
Скажут, что эту грацию и нежность вызывало смирение, с каким вошелшая сгибала колени. Это верно; при социальном равенстве, по всей вероятности, не будет вежливости, но не от невоспитанности, как принято думать, а потому, что у одних исчезнет почтительность, рождаемая обаянием, которое, чтобы быть действенным, должно овладеть воображением, главным же образом потому, что у других исчезнет любезность, которую вы проявляете и утончаете в том случае, если чувствуете, что для того, с кем вы любезны, эта ваша любезность представляет огромную ценность, а в мире, основанном на равенстве, эта ценность тотчас же снизится до нуля, как все ненастоящие ценности. И все же вежливость в новом обществе может и не исчезнуть; некоторые из нас чересчур твердо уверены, что нынешний порядок вещей - единственно возможный. Были же убеждены иные очень ясные умы в том, что республика не сможет устанавливать дипломатические отношения и что крестьяне не потерпят отделения Церкви от государства. Ведь уж если на то пошло, вежливость при социальном равенстве - не большее чудо, чем развитие железных дорог или использование авиации в военных целях. Потом, даже если бы вежливость исчезла, у нас нет никаких доказательств, что это было бы несчастьем. Не создается ли в обществе по мере его демократизации некая тайная иерархия? Весьма возможно.

2
В «Космической одиссее» Кубрик изложил мрачно-мизантропский взгляд на человечество и его историю, конец которой режиссером считан довольно буквально. Разговор вокруг фильма обычно строят на подробном рассказе о технической составляющей (прорывной для своего времени — хотя многое уже вызывает усмешку) или о сложных сценарных и визуальных решениях — какие у Кубрика с Кларком были развилки, какие узлы они сгладили, какие нащупали, сглаживая, и как в итоге сознательно оставили в «психоделической» части фильма художественно-идейную недосказанность. Кажется, что все эти разговоры уводят в неверном направлении, и смысл фильма, как у любого близкого к совершенству произведения, заключен в названии и структуре и ими же самобъясним. Ведь, как учили классики, правильно подобранное и распакованное название и структура произведения делают излишним его прочтение и сопутствующий анализ — экспозиция развертывается сама собой и приводит к изначальной точке повествования — так, что зачин не отличить от послесловия. Одиссея — это рассказ о возвращении домой, вот Кубрик нам его и показывает — из убогого младенчества в животной форме в младенчество в форме циклопического космического ребенка (мечта ныне впавшего в детство поколения североамериканских «бумеров»). Вся многозначная мишура с инопланетянами, графитовым монолитом (метафора тотализованного Дискурса, ставшего молчащим камнем) и чехардой измерений оказывается второстепенным декорумом, — ведь нам рассказана простая в своей очевидности история существа, которое начало с убийства сородича при помощи кости, что и сделало его Человеком, — биологическо-материального жеста отрицания, и закончило тем же жестом – с помощью отвертки одерживая верх в поединке с ИИ (карикатурой на Мудреца), Человеком вскоре после этого быть перестав. Путешествие из доисторической формы существования в неисторическую, из детства в детство. Вся же местами эпическая, местами трагико-драматическая, а порой комическая история человечества просто выброшена постановщиком в знаменитой монтажной склейке — под барабанный бой, возвещающий убыль и вновь приход абсолютно не-человеческого, за которым следует молчание, за единицу которого кость превращается в спутник – оба объекта, совсем как Одиссей, многоверткие. Пока не потекут звуки «Голубого Дуная». Что же до нашего времени – то мы стремительно вкатываемся в мгновение, когда снова придется рассуждать с помощью отвертки и молотка, одновременно играя роль наковальни.
766
3
Я бы сказал, что у философии и правоведения единый предмет, просто представленный в оттеночно разных смысловых регистрах – «мудрость» или «справедливость». В общем, русская этимология объединяет их в посконном концепте «Правды». Когда речь заходит о литературе и ее изучении как удержании энергии различия, кажется, смешивается предмет и тип операции при предметном осмыслении. Литература как «открытый горизонт текста», с одной стороны, и «норма права» или «государственный институт», с другой, не перестают быть в своем основании текстом, взыскующим осмысления – куда ни смещай операциональный фокус – на всеобщее или на различно-единичное. Все это разновидности дискурса-речи. К примеру, Кожев полагал, что «мудрость» есть способность дискурсивно, то есть связно, ответить на ВСЕ вопросы (и приводил пример с числом «пи»), а Делез полагал, что «мудрость» – это способность правильно ставить вопросы, что, в конечном итоге, есть одно и то же – ведь правильно поставленный вопрос или «проблема» уже заключает в себе ответ, «саморазрешение». Еще Кожев полагал, что классификаторская ось должна пролегать по двум пересекающимся линиям – достижима ли «мудрость» («истина» или «всезнание») без «гарантии истины» в виде изобретенного Платоном и Декартом «философа-бога», и достижима ли она этим философом в одиночку (спойлер: Гегель вывел, что нет, не достижима кроме как коллективно-историческим конкретным действованием). Таким макаром Кожев разлиновал всю «историю философии» на линию теистическую – Платон, Декарт и Кант – и линию а-теистическую – Аристотель-Спиноза-Гегель. Платон – разумеется, не в том смысле, «веровали» ли те или иные любомудры в Господа: Спиноза в характерной иудейской манере твердил о Б-ге на каждой странице, простодушно не обманывая, по едкому слову Кожева, «никого, кроме самого себя», а Кант вполне сознательно и трезво и написал свои три тома – в припадке протестантского прагматизма – ради одной-единственной рассудочно-разумной цели – очистить пространство мысли для веры. Где «право» и «литература» поистине сходятся, так это в концептуальном персонаже «Шерлока Холмса» (поэтому Конан Дойль оказывается – при всей его «миноритарной малости» – на одной доске с Сервантесом, Гете, Достоевским и Толстым), который синтезирует и «министерскую» (и даже – через брата-двойника Майкрофта – «эзотерическую»), и «литературно-критическую» ипостаси человека разумного как скромного дознавателя «правды». Старина Шерлок занимается и дедукцией, и индукцией, и «абдукцией» разом, «снимая» в своей вымышленной фигуре и повторяющееся, и различное.
765
4
Философия делится на правоведческую (Фуко, Кожев, Агамбен) и литературоведческую (все остальные). Правоведам интересно общее,
Философия делится на правоведческую (Фуко, Кожев, Агамбен) и литературоведческую (все остальные). Правоведам интересно общее, литераторам — различия (те, кто смотрит на общее внутри литературы, становятся ее социологами). Первые втайне хотят быть министрами внутренних дел; вторые — ну, не знаю, литературными критиками. Набор первых сух и узок, набор вторых у каждого свой, вот один из вариантов:
551
5
В последние месяцы можно было прочитать много «аналитики» о том, как США стремятся отрезать КНР от топлива, развязав очередную большую войну на Ближнем Востоке. Её пишут люди, сильно оставшие от жизни. Я и сам писал что-то похожее 10 лет назад, и те тексты были скорее историческими, чем злободневными. Пытаться давить на Китай лишением поставок дешевых углеводородов можно было в 2000х гг., когда китайская экономика еще только развивалась. В 2020х гг. это совсем другая страна. Пить боржоми уже поздно. Совсем другой страной стала и Америка. В 2000х гг. её правящему классу было 50-60 лет, а сейчас — 80 лет. Четверть века назад это были люди, может быть, не самые образованные и умные, но способные составить план, пусть не самый гениальный, и организовать его исполнение, плюс-минус. Их действия имело смысл анализировать. С тех пор смысл пропал по биологическим причинам. Игроки в глобальные стратегии понимают, о чем говорю. У компьютерных игр этого жанра внутренний календарь имеет заранее определенную финальную дату, потому что заданная игровая механика имеет смысл лишь ограниченное время. 400 лет «Нового времени», 100 лет «стимпанка», и так далее. Можно продолжать играть и дольше, но становится неинтересно. Зачастую, неинтересно становится задолго до истечения заданного срока. Более-менее опытный игрок закрашивает карту за половину отведенного времени, а дальше игра схлопывается в песочницу, где можно делать любые глупости. Хочешь — строй пирамиды в Антарктиде, хочешь — осушай Атлантический океан. США дошли до этой точки. Вся карта закрашена, в пределах, допущенных действующей игровой механикой. Надо как-то развлекаться, но не получиться угадать игровую механику сиквела, пристально разглядывая песочницу. У молодежи, которой самой хочется поиграть, не так много выбора. Можно ждать, пока старики отключатся, но лучше не ждать, а ускорить процесс. И тогда становится понятен нынешний галдеж про пенсионеров-беби-бумеров, которые якобы построили развитый социализм для отдельно взятых себя. Чрезмерно раздутые пенсионные обязательства стран первого мира это не упущение, а наоборот, продуманная стратегия. Стариков не так просто выгнать с насиженных мест, даже силой оружия. Вон, думали, что бумеров можно потравить специально таргетированным вирусом, а получили в ответ «вы что, хотите убить бабушку?!» Нужен положительный стимул. Неудивительно, что техники выпинывания на пенсию наиболее развиты в самых геронтократических странах. Например, во Франции. Да, пенсия в 60 лет выглядит роскошью в нынешнем состоянии французской экономики, но другого выхода нет. Если не выгнать на пенсию максимальное количество бумеров из начальства и как можно скорее, не будет никаких инноваций, которые могли бы обеспечить экономический рост. В США бумеры пришли к власти уже в 1992 г. (Клинтон), а во Франции первый президент-бумер был избран только в 2005 г. (Саркози). Но с другой стороны, уже в 2017 г. Великий Восток одобрил молодого и энергичного Макрона-1, а когда будет избран первый американский президент-небумер, неизвестно. Гарантии на 2028 г. все еще нет. Европейская государственная пенсионная система, в отличие от «приватизированной» американской, основанной на инвестиционных счетах, более прогрессивна в том смысле, что если в обществе есть формальный путь к выходу на пенсию, то старики не будут перекрывать дорогу молодым и канючить, что они пока могут позволить себе только два круиза в год, а не три, и надо сперва добить $SPX до 9000 пунктов. Может показаться, что платить бумерам взятки за отход от дел очень дорого: придется их потом содержать еще 30 лет. Это не так. Любая пенсионная система держится на доброй воле работающих. Не нужно слушать заплачки о том, как бумеры, самое многочисленное поколение, будут продолжать голосовать за пенсии себе. Отошел от власти — умер.
745
6
«Карта закрашена» — это и есть пост-историческая ситуация, которую невозможно обсуждать в категориях исторического мышления: поколения борются за власть, молодые вытесняют старых и наоборот, есть «стратегия» и «план». Если карта действительно закрашена, то нет никакой разницы, кто сидит за рулем — бумер или зумер. Или тот, кто уже давно умер. Пост-историческому администратору не требуется гувернер. Не требуются ни ум, ни совесть, ни энергичность или «инновации». Нужен процедурный регламент. Макрон не «лучше» Трампа — у него более длительный срок эксплуатации. Время «последнего человека Европы» — циклическое, единственное доступное занятие — «строить пирамиды в Антарктиде», то есть совершать бессмысленные действия не где-нибудь и когда-нибудь, в Антарктиде, а здесь и сейчас, как если бы они были значимыми — и действия, и время. Либо остановка «идейно-познавательного развития человечества посредством грубой силы» — государство идолопоклонников. Бумер, цепляющийся за кресло, — пост-исторический автоматон, который — и это достойно уважения — знает (пусть и неотчетливо), что за пределами функции или «института» его нет. Это не жадность и не трусость — простой факт пост-исторического существования. Полагать, что за действиями государств или «элитных групп» стоят намерения (пусть и старческие, пусть и завиральные) — свойство исторического сознания. В постистории нет намерений и планов, есть циклически возобновимая процедура (но ее не факт, что возобновят): ввод, обработка, вывод. Бумеры не «сенильны» и не «злонамеренны», они адекватны системе, которая больше не производит истории. Их замена ничего не изменит. Игра закончена, эндшпиль немного затянут. Король Карл так и сказал давеча во время стендапа перед североамериканскими парламентариями — «как сказал мой прапрапрадед the other day …»: между Карлом III и Георгом III, между 1770-ми и 2020-ми — нет никакой разницы.
563
7
Не время разглагольствовать о смерти — я же повторил единожды заученное, что время — и есть смерть. Пространство досадным образом разомкнуто, и вот я бреду по знакомым переулкам, мимо проходящих навстречу фланеров, из которых иные — даже мои знакомцы, изведанное мной, усеянное памятными узелками, расчерченное и разлинованное пространство неизбежно заканчивается, и вот я стою на каком-то когнитивном обрыве, который не обрыв никакой, но так и переживается, а пространство все разверзается во все стороны и даже если я упираюсь в реку, круть стены или эстакаду, за ними снова разверстываются на версты и километры вдаль и вширь какие-то необъятные несоизмеримые со мной пустоши, даже если они плотно застроены домами или засажены растениями, которые для меня бесплотнее призраков, населяющих мою память. Обжитая окраина перестает быть разомкнутым миром, но замыкание это краткое — гомон молкнет, фланеры разбредаются по своим окраинам, и вот я сижу у берниниева фонтана на Пьяцца Навона ближе к рассвету — и завтра эту вечную площадь будут обживать калифами на час совсем другие иноземные фланеры, и среди них не будет меня. Ни один из нас не переживет единожды и одиноко занятого нами места, и это осознание мучительно достоверно и уже никакая не догадка.
630
8
Боязнь открытых пространств Пространство и время — одинаково пугают, потому что вне опыта представляются совершенно пустыми. Дома, дороги или горы — пока к ним не приблизишься, не ощутишь кожей или еще лучше — пока не соприкоснешься с теми, кто их уже обживает, — ничего из себя не представляют за пределами нарицательных знаков, не вызывающих нареканий, пока туда не явишься и не проживешь наяву. До того — пустота, заполненная нагромождением черт, лишенных имени, неведомый зрительный или тактильный образ (никому не придет в голову по собственной воле проверить дорожное покрытие или тротуар наощупь, полнотело — перевелись диогены, гораздые улечься поперек разделительной полосы). Время оставляет на пространстве отметины и зарубки как следы моего присутствия в нем, которое и заполняет его до поры пустоту соизмеримым со мной, расхаживающим и размышляющим, опытом-наполненностью. Выражение «пространственное мышление» всегда казалось мне вершинной нелепицей; мышление — и есть время, пытливое устремление к заполнению пустот тем, что позже мы назовем опытом; мышление всегда — только временно́е, оно и есть время — мысль не оригинальная, зато легко дающаяся в ощущениях, но мы не из легковерных. Так завязывается узелок — росток времени, посеянный на горсти пространства, из которого может пробиться на свет или темень предметно-конкретное осознание самой «пространственности», и я по старой памяти возвращаюсь в места, где вырос или жил, и всякий раз ностальгически осознаю, что опыт присутствия неповторим. Не потому, что я сегодняшний технически, на атомарно-клеточном уровне говоря, — не «я» позавчерашний или я верую в ставшую шутовской идею о бесцельной нецельности или расщепленности человеческой «личности», а потому, что сам опыт первичного переживания – горького или приятного — единичен, как первое трение слизистыми, как первый взгляд со стороны и с ее изнанки. На первый взгляд, все мы подслеповаты и готовимся или допускаем совершенно неожидаемое (заглядывая в подворотню или озираясь по сторонам), а последний взгляд — всегда как второй и последующий до самого последнего, замыкающего круг, которым притворяется планета Земля ли, Евино ли яблоко, моя ли личность. Пространство – одна сплошная не прерывающаяся кривая — извивающаяся нить с узелками, которые мы нащупываем, чтобы выбраться из пустоты, в которой пребываем, не сходя с места, и нить эта всегда ведет обратно и никогда не ведет вперед. Вперед прорываешься — сквозь рвы, выщерблины на пути, собственную поступь — всегда наугад, без нити, без ключа — загадывая цель на горизонте или за ним. Совершенную пустоту как еще преодолеть, если не свершением (вот мы улиткой вползли было на навершие узла) — схождением с вершины собственного роста или прожитых лет понятно куда — к линии горизонта, которая всегда пространство ограничивает? Страшна не пустота, а то, что нить ведет всегда вспять, туда, где однажды заполненное растеряло свое тождество с только что упомненным — ведь мы всегда догадываемся, вопреки утверждению Декарта, которое он удачно подверстал к своей философской мнительности, что спим, когда видим сон. Кальдероновское «жизнь есть сон» приобретает немного другое, куда более тревожное, чем расхожее, салонное (что все суть суета и морок) или платоническое (что только смерть есть подлинное пробуждение ото сна — мысль, призванная обнадежить всех, кроме маловерных), звучание: сновидческая природа переживания лишается интерпретативной дистанции. Сон — и есть содержание памяти, этого хранилища впечатлений, упокоившихся и пытающихся пробиться из небытия. Сон — и есть ткань мышления, он постоянно вклинивается в явь опыта, постоянно поглощаемого им без остатка: смерть накатывает мерно и ежесекундно — она соприсутствует мне не как мерцающая голограмма «я» и не за непредставимым углом смерти конкретного «я», а hic et nunc. Я догадываюсь, что сплю так же, как догадываюсь, что умру, и сама моя догадка неотличима от мышления, и это все, что мне дано — мысль о сне, которая и есть сон о смерти.
598
9
https://telegra.ph/Bashmak-Nabokova-04-10
634
10
https://telegra.ph/Vyshinskij-04-03
832
11
Воланд у Булгакова — существо, свободное от конечности, — выносит на Патриарших тот же диагноз «москвич», прошедшим через революцию (максимальную форму отрицания, «перестроившую» всё — собственность, семью, религию, язык, патуа, суржик власти): «обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних…» Диагноз дан с единственной позиции, из которой он возможен, — существа, для которого модусы смертного желания прозрачны, потому что оно само бессмертно. При всей ироничности, он формулирует ровно то, что Кожев обосновывает (иронично) систематически: революция — максимальная негация данного — не произвела ни одного нового типа желания. Москвичи 1930-х годов желают того же, чего желали жители Ершалаима первого века от Р.Х.: безопасности, признания, любви, справедливости, понимания. Два тысячелетия, включающие всё, что принято называть «историческим прогрессом» — монотеизм, книгопечатание, индустриализацию, революцию, — не прибавили к этому списку ничего. Пилат опасается кесаря и его друзей — Берлиоз боится Массолита и советской «репрессивной машины», Иешуа проповедует, рискуя жизнью, — абсолютно свободно (в том числе, потому что он — бессмертен), Мастер пишет роман, рискуя свободой, Иуда предаёт за тридцать тетрадрахм, Алоизий Могарыч доносит ради права заключить договор социального найма. Механика каждый раз та же: меняются реквизит, декорации, масштаб залов и количество зрителей. Булгаковский роман — диагностика (автор же — врач) того же состояния, которое Кожев описывает как исчерпание негативности. Различие формулировок (у Булгакова — неизменность человеческой природы, у Кожева — исчерпание принципиальной новизны) скрывает тождество наблюдения. Оба — диагносты одного и того же. Способов излечения — пока нет. Точнее — они давно сформулированы.
1 120
12
Вопрос о «конце истории» сформулирован Кожевым в его обычной манере — как интеллектуальная провокация. Как нечто, требующее сопротивления мысли, контраргумента, возражения. А как же безграничность человеческого познания, технологические изыскания на тему бессмертия? То самое сопротивление мысли реализуется, как правило, через подстановку на место кожевского тезиса карикатуры — будь то всеобщий мир и процветание (великоинквизиторский «рай на земле»), гибель человечества или технологическая сингулярность, упраздняющая антропогенную тематику, на которой был так сфокусирован Кожев — и с облегчением или тревогой обнаруживают, что ничего подобного пока не произошло. Любая схожая операция предполагает прекращение событийности. Кожев имеет в виду принципиально иное — связанное с ключевым тезисом Кожева о природе человека. Тезис о конце истории — теорема внутри кожевской антропологии, и её убедительность зависит от принятия исходного определения человека через негативность. Основание этого определения — то, что Кожев называет исторической верификацией, к которой мы вернёмся ниже. По Кожеву, который заимствует это прочтение у Гегеля, человек есть отрицающая негативность. Всё, что выглядит утверждением жизни, всегда устроено как отрицание. Негативность — способность «не желать того, что он есть и делать того, что он не есть». Формулировка может показаться авторской аксиомой — в действительности за ней стоит аргумент. Всякое высказывание — уже негация: назвать предмет значит отграничить его от всего, чем он не является. Дискурс — последовательность таких отграничений. Существо, лишённое негативности, лишено дискурса. Самосознание — способность сказать «я не есть только то, что я есть» — конституировано негацией, обращённой внутрь. Убрать эту дистанцию субъекта к самому себе значит убрать проект, идеал, неудовлетворённость собственным бытием, то есть вернуть субъект в непосредственное тождество с данным. Оппонент, отрицающий примат негативности, в акте отрицания совершает то, что оспаривает: пользуется негативностью, отрицая негативность. Перформативное противоречие устанавливает необходимость негативности. Вопрос о её первенстве перед разумностью, рецептивностью, социальностью остаётся дискурсивно неразрешимым, и мы вернёмся к нему ниже. Здесь достаточно зафиксировать: негативность работает как условие возможности дискурса, самосознания и действия — всего того, без чего человеческое существование неотличимо от животного пребывания в тождестве с данным. Из этой конститутивной негативности вырастает всё, что выглядит утверждением жизни, и всё, что выглядит её разрушением, — потому что и то, и другое устроено как отрицание. Любая данность — установившееся соположение элементов, их качеств и отношений, любой гомеостаз — провоцирует отрицание: человек привносит различие в равновесие именно потому, что он и есть процесс производства различий. Медицина отрицает болезнь, инженерное дело — природные ограничения, труд — материал-сырец или необработанную совокупность данных, революция — конкретный общественный порядок. Человеческое существование «не определяется окончательно и бесповоротно "естественным" местом, которое он занимает в мире; он может изменить свою "природу" и, так сказать, преодолеть предписанные ему границы». Чем могущественнее и изощрённее становится человечество в технологическом плане, тем пуще работает «отрицание» — полная регенерация или пересадка органов, перенос сознания на неорганический носитель — каждый из этих проектов есть негативность, доведённая до крайности, отказ принять любое природное ограничение. Кожев иллюстрирует это анекдотом о рыбе, вообразившей себя дятлом: природа устраняет безумцев, отклонившихся от своей «сущности», и человек — единственное существо, чья «титаническая сила» навязала миру собственное безумие и уцелело.
813