ЕГОР СЕННИКОВ

💥 Запускаем третий поток лекционного курса по журналистике «Как писать тексты»! Мы снова открываем набор на базовый курс по журналистике для всех, кто хочет лучше разобраться в профессии или прокачать свои навыки работы с текстом — от основ до жанровой специфики. Учиться можно из любой точки России и мира: курс будет проходить в онлайн-формате. 🔎 Что вас ждет? ▪️Разберетесь в основных журналистских жанрах: от новости до фичера ▪️Научитесь собирать фактуру и писать «без воды» ▪️Познакомитесь с основами фактчекинга ▪️Сможете с первого взгляда отличать хороший текст от плохого 👨‍🎓 Кто ведет курс? Павел Никулин — журналист и медиаменеджер, основатель альманаха moloko plus и книжного издательства directio libera. Пришел в журналистику в 2008 году, начинал как новостник и репортер. Работал в таких изданиях, как «Газета.Ru», «Такие дела», «Русская планета», The New Times, «Московские новости», «Большой город». Сотрудничал с изданиями «Рабкор.ру», «Сноб», Colta.ru, FurFur, «Дискурс», «Осторожно Media», «Фронда», «Дробь», Brand, OsTraum, TAZ. Читал лекции по журналистике в России (включая МГУ, НИУ ВШЭ, СПбГУ, РГГУ) и за рубежом (в Университете Лидса, Карловом университете, на социальном форуме в Хельсинки, медиалабораториях в Берлине и Ларнаке). ⏱️ Сколько идет курс? Всего предусмотрено пять вебинаров. Занятия будут проходить раз в неделю, по воскресеньям, с 13:00 до 16:00. Начинаем 1 марта. 🫰 Сколько это стоит? 7500 рублей. Заполнить заявку и оплатить можно на странице курса. Ждем ваши заявки! Увидимся на лекциях!

Мы продолжаем цикл «Живые и мертвые» — совместный проект «Правил жизни» и издания «Кенотаф», в котором авторы сопоставляют фигуры, определившие разные культурные порядки одного времени. В этом этюде рядом оказываются Эммануэль Макрон (политик, собранный из чужих жестов и ролей) и Элвис Пресли (создатель нового мифа и языка). https://www.pravilamag.ru/articles/766313-semidesyatye-jivye-i-mertvye-elvis-presli-i-emmanuel-makron/ #кенотаф_фиты

«Записки Терентия Забытого» Александра Аросева: отблески странных 1920-х Образцовый большевик-интеллектуал пишет от лица обычного партийца 1920-х, вглядываясь в лица товарищей по борьбе. Они искажены мукой, страданием и ожиданием скорой смерти. Резидент «Кенотафа» Егор Сенников продолжает рассказывать о забытой советской литературе 1920-х годов. Одно качество роднит пожилых режиссеров и не очень талантливых писателей и поэтов. Фрагментарность видения — как будто творческое зрение стало хуже и в создаваемом произведении лишь иногда можно разглядеть проблески таланта. В одной сцене или фразе вдруг ощущаешь подлинную жизнь, но она теряется в остальном материале — сыроватом, непропеченном. Александр Аросев, автор «Записок Терентия Забытого» — из таких писателей. В его прозе лишь иногда поблескивают крупинки золота; нужно просеять много воды, чтобы отыскать несколько грамм драгоценного песка. Но с его помощью можно увидеть мир теней, в котором ни мне, ни вам жить не довелось. Мир двадцатых годов — хотите, называйте их «темными», а хотите — «переходными». Таких большевиков как Аросев люди вроде Ленина называли «умницами» и «молодцами». Выходец с Поволжья, эсер и революционер, после 1905 года он поучился в Льеже и Петрограде, но курса не окончил нигде. Видимо, гораздо больше на его формирование повлияло пребывание на острове Капри у Горького. Он вернулся в Россию в 1913 году — тогда правительство амнистировало многих политэмигрантов и немалая их часть тут же устремилась в Россию. И, чаще всего, вовсе не для того, чтобы глотать рыбий жир речных фонарей. 1920–1930-е годы для Аросева — золотое время. В октябре 1917 года он, недавний политзек, отдает приказ стрелять из артиллерии по Кремлю. Гражданская война расползается по стране как огромное пятно крови; одно из ее кровяных телец — Аросев. Он принимает по описи мозг Ленина. Встает во главе ВОКСа, и пытается наладить отношения СССР с западными левыми интеллектуалами. И пишет полуфикшн, полумемуары — от лица обычного солдата партии, который сочиняет стишки и оставляет записки о своей жизни — на каких-то клочках бумаги. Впрочем, тут вся жизнь предстает какими-то клочками, всплесками. Терентий Забытый - скоро его сожрет тиф - живет в мире, который будто порожден воображением чахоточника. Москва двадцатых, в который вчерашний фронтовик не может себе найти места. Чекист, мечтает о том, чтобы показывать на здании ЧК кинофильмы реальных расстрелов — чтобы люди отучались делать плохое. Мужики, поют в военном лазарете о том, как сгорать в кочегарке. Московская соседка-машинистка, готовая отдаться за кусок хлеба, а потом строящая карьеру в партии. Большевик, когда-то завязавший с революцией и заживший частной жизнью, но вернувшийся в партию после Октября – и делающий вид, что всегда был с ней. «Клейнер — особенный человек. „Чекист“ с ног до головы. <…> В звуке голоса его есть что-то детское, манящее. Говорят, что в своей жизни он только однажды улыбнулся, да и то неудачно: какой-то просительнице-старушке сообщил о расстреле ее сына и улыбнулся невольно от волнения. Старушка упала в обморок. С тех пор Клейнер никогда уже больше не улыбался». Разные герои этой сумбурной повести напоминают все вместе рой. Как будто и сознание у них уже коллективное: а ведь повесть начинается с того, что Терентий размышляется — как бы ему так «переломаться», чтобы стать новым человеком. Этот рой гудит. Пристанет к одному лидеру, к другому. Вчера милитаризация осуждалась, а сегодня преподносится как государственная необходимость. Троцкий блистает на партконференциях. Депрессивные партийцы, выпадающие из жизни, злоупотребляют кокаином — и потом пытаются достучаться до голодающих крестьян воззваниями. Герои этого страшного мира следует за меняющимся временем. И сами меняются, пытаясь разглядеть будущее на горизонте. Некоторые сходят раньше. Аросев свой конец встретит на полигоне «Коммунарка». Корабль судьбы несется без ветрил и правил. Куда же он пристанет? #сенников #невозвращённые_имена Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

«В обыденном языке «утешить» — значит как-то примирить человека с наличным (печальным, тяжелым, невыносимым) положением дел (самые «обычные» утешения в этом случае: ничего! всё пройдёт! или: Могло бы быть и хуже!) Утешение, как его употребляют в духовном контексте — скорее нечто противоположное: это ободрение, уверение в том, что всё — и это положение, и себя самого — можно «приподнять», освободить, очистить. Что для этого будут даны силы… Такое утешение — вектор вверх, который внезапно открывается сердцу, выход в свободу из тесноты… Утренняя звезда, восходящее солнце, весенний ветер — всё это образы утешения. Вероятно, это и привлекало к «убогому Франциску» толпы и толпы людей разных возрастов и сословий. Он задел в человеческом сердце какие-то струны, которые долго молчали, но их звука человек всегда — и не сознавая этого — ждёт» Ольга Седакова написала замечательную книгу о Франциске Ассизском — вернее, подобрала и перевела старинные тексты, относящиеся к жизни Франциска, и сопроводила их предисловием и комментариями, они и делают эту книгу чем-то большим, чем просто собрание первоисточников. В ближайшее воскресенье мне выпадет честь поговорить с Ольгой Александровной об этой работе — и о самом Франциске и его братьях. Все будет происходить в доме творчества Переделкино, 15 февраля в 15.00 (зарегистрироваться можно здесь)

Ну понятно: у Толстого — борода и босые ноги, у Пушкина — бакенбарды и дуэльный пистолет, а у Маяковского — желтый жилет и рука в штанинах. А у Чехова? Он в народной памяти навсегда, кажется, забронзовел в образе идеального Интеллигента Интеллигентовича. Пенсне, аккуратная бородка, немного надмирный взгляд из-под линз пенсне, тросточка, костюм-тройка, пальто. Апофеозом этой мифологизации драматурга можно счесть дурацкий памятник в Томске, — там все эти тенденции доведены до своего предела. Но, в целом, любой памятник Чехову воспроизводит одну и ту же идею — задумчивый мыслитель, печальный рыцарь-интеллигент, который грустно взирает на Россию, едучи с острова Сахалин в Вишневый сад. Ирония судьбы: автор «Человека в футляре» и сам потомками помещен в этакий кокон, сквозь который трудно разглядеть истинное лицо человека. А настоящий Чехов — почти неуловимый (Серов так и считал, и с великим портретистом спорить не будешь). На его фотографиях, где он еще не спрятался за пенсне и бородой, видишь удивительно красивого, обаятельного и харизматичного молодого человека. В глазах играют искорки. Чувствуется, что с ним весело смеяться. Но что с ним где сядешь, там и слезешь. И, конечно, что он крепкий, могучий мужик. «Чехов был не просто красавцем, но и поистине богатырской натурой, долго выдерживавшей огромные „перегрузки“ физического и нравственного свойства», — вспоминает Гитович. А Репин уходил уже на какой-то метафизически-национальный уровень и говорил, что «тонкий, неумолимый, чисто русский анализ преобладал в его глазах над всем выражением лица». Начало 1890-х годов. На нас смотрит молодой человек, с некоторой иронией — но понятно, что в следующую же секунду рассмеется удачной шутке. В нем столько подлинности и жизни, что хочется поскорее позвать его пойти на прогулку, в кабак или в поездку. Ни болезни, ни позиции интеллигента, думающего за весь народ сразу здесь нет, но есть молодость и сила. И этот образ Чехова гораздо сложнее. В канон бы точно не вошел. Потому что молодость кажется подозрительной, а ирония — слишком тонкой материей. С интеллигентским футляром всем живется спокойнее. А тонуть в карих глазах обаятельного писателя — страшно. #коврик_у_кенотафа #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Из выпуска «Огонька» к 30-летию смерти Ленина: мифотворчество о прибытии Ленина в Петроград (конечно же он едет вместе с кочегаром, а за спиной его в саже и пыли спрятался Сталин), в Баку на площади Сталина готовят установку памятника Ильичу (площадь переименуют в честь Ленина в 1950-х, а в 1991 году памятник снесут), в недавно открытом ГУМе показывают людям пылесосы, великий фотограф Дмитрий Бальтерманц делает фотографии в колхозе имени Ленина около Горок (через 40 лет его председателем станет Павел Грудинин), в Москве — бразильская певица, дружба с исландцами, а советские лыжницы едут в Швейцарию; в Москву приехал Луи Арагон представлять роман про коммунистов; люди стоят в очереди в Мавзолей.

В ноябре 1959 года в Москве случилась история, слегка напоминающая момент из фильма "Зелёная книга". В то время в Москве выступала известная американская певица Маттивильда (в документе почему-то названия Матильдой) Джонс (1925-2015). Гастроли шли успешно, и она была удостоена приёма в посольстве Швеции в СССР. Однако в американском посольстве никто не предпринял устроить в честь своей именитой подданой приём или какое-либо иное протокольное мероприятие. Причина, по мнению автора отчета (это не маршал Жуков, если что!) крылась в том, что певица являлась чёрной, а в те годы американское общество ещё достаточно серьезно смотрело на цвет и оттенок кожи. И хоть её муж, швед по национальности, просил не придавать этому факту политического оттенка, но от него деваться было некуда. Но, несмотря на это, Джонс была благодарна за радушие московской публики. РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 309, л. 156

⬆️⬆️⬆️ Оказывается, выпустили уже из тюрьмы старшего Николсона!

​​Прочитал интересную книгу "The Spy's Son" Брайана Денсона — об американском предателе и русских разведчиках Денсон рассказывает историю Джима Николсона, американского сотрудника ЦРУ (и мормона - интересная деталь), который в 1980-е энергично строил свою карьеру во внешней разведке, но в итоге стал предателем и начать сливать секреты России. К такому итогу во многом привело то, что увлекшись работой Николсон совсем позабыл о семье, что в итоге надоело его жене - она подала на развод во время работы Николсона в Бухаресте в начале 1990-х годов. Развод серьезно ударил по финансам Николсона - и после того как его назначили руководителем американской резидентуры в Куала-Лумпуре, он начал контакты со Службой внешней разведки РФ - причем с ведома ЦРУ (официально речь шла о сотрудничестве - и о надежде на возможность вербовки шефа русской резидентуры). Николсон рассудил, что раз в 1994 году был раскрыт "крот" в ЦРУ (Олдрич Эймс), который годами занимался шпионажем в пользу России, то значит у России появится необходимость в новом информаторе. Поэтому на первой же встрече предложил русскому разведчику свои услуги и информации. Николсон оказался крайне ценным агентом - после Куала-Лумпура он работал одним из преподавателей на "Ферме" -- тренировочном центре ЦРУ, где будущих агентов обучают шпионским премудростям; в итоге он раскрыл российской разведке данные о более чем 100 будущих агентов ЦРУ, которые готовились начать свою карьеру под прикрытием по всему миру. Николсон работал на СВР 2 года, после чего он завалил рутинную проверку на полиграфе, его начала подозревать контрразведка, обнаружила непонятные финансовые поступления (в общей сложности он получил от России около 300 тысяч долларов). Его арестовали (прямо перед вылетом к новому назначению за рубежом), арестовали и присудили 23 года тюрьмы (от пожизненного срока его спасло сотрудничество со следствием). Казалось бы - end of story. Но не тут-то было! То ли он кому-то хотел что-то доказать, то ли решил оставаться предателем до конца - но как бы там ни было, он стал готовить своего младшего сына к тому, чтобы работать на Россию. Николсон сохранил какие-то контакты с агентами СВР в США - и через младшего сына (Натаниэля) стал передавать из тюрьмы какие-то свои записки с информацией (в основном о том, каким образом ЦРУ удалось раскрыть его - информация, которая полезна для разведки, чтобы понимать как работать с другими своими агентами из конкурирующих разведок). Сын понимал, что происходит - но согласился. Натан начал встречаться с русскими в разных неожиданных местах - вроде Мексики. На этих встречах Натаниэль отдавал письма, полученные от отца, а в обмен получал наличные и указания о следующей встрече. Была разработана целая примечательная история для подачи сигналов русским о готовности к встрече: на почтовом аккаунте Yahoo Натаниэль писал черновик письма с кодовыми фразами, обозначавшими, что он готов к встрече в назначенном месте, и сохранял в черновиках — а русский разведчик потом заходил в этот же аккаунт и читал черновик - то есть письмо не покидало почту. Все закончилось в 2008 году - за Николсоном уже давно следило ФБР. Последняя встреча Натаниэля и русской разведки состоялась в 2008 году. Натан полетел на Кипр — как пишет автор книги, Кипр переполнен разнообразными шпионами — русскими, турками, американцами, израильтянами, англичанами, греками — слишком много разнообразных интересов сходится, на острове между Европой, Азией и Ближним Востоком. На встречу Николсон привез какие-то очередные сообщения отца, получил 12 тысяч долларов (хотели дать 13, но Натан сказал, что ввозить больше 10 тысяч долларов не декларируя запрещено, поэтому взял меньше - 2 тысячи просадил на Кипре). Когда он вернулся в США, то отправился домой, лег спать - а проснулся от того, что в дверь стучали агенты ФБР. В итоге Николсону-старшему накинули еще 8 лет (должен выйти в 2024), Натаниэлю дали 5 лет с испытательным сроком (он тоже энергично сотрудничал со следствием). Не знаю, чем учит эта история - но захватывающе.

#выйдут ↕️ Дороги, которые мы выбираем, маршруты, выбранные за нас, сборник очерков о протоптанных, тайных, неисповедимых тропах прошлого столетия, по которым мы движемся и сегодня: открываем предзаказ на книгу Егора Сенникова «Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался». ↔️ Сад «Расходящихся троп» разбили на Ozon с «Читай-Городом»: клик. В каждом из очерков книги куратор и исследователь Егор Сенников выхватывает из потока истории судьбы отдельных людей: от когда‑то всевластного Льва Троцкого до погибшего на гражданской вой­ не в Испании летчика‑белогвардейца Всеволода Марченко, от создательницы «Рабочего и колхозницы» Веры Мухиной до вернувшейся в СССР спустя 65 лет поэтессы Ирины Одоевцевой. Выхватывает, чтобы запечатлеть мгновенной фотовспышкой, на паре страниц рассказать, как обошелся с ними XX век, и идти дальше. Политики, поэты и художники, лауреаты премий и эмигранты, беженцы и возвращенцы — все они двигались путаными дорогами, которые иногда выбирали, иногда принимали, смиряясь с неизбежным. Отрывистая, стремительная книга, где из разрозненных фрагментов складывается портрет сурового времени, чем‑то похожего и на сегодняшний день.

Допустим.

Джеффри Эпштейн, как выяснили уже многие, переписывался с Брайаном Бойдом, набоковедом и автор фундаментально биографии Набокова. У Эпштейна вообще был внутренний культ Набокова (и, естественно, «Лолиты» — в архиве немало фотографий, где первые строчки «Лолиты» написаны на женских телах). Бойд, отвечая на вопрос Эпштейна, советует начать знакомство с писателем с «Бледного пламени», «Защиты Лужина» и «Пнина», а также со своей биографии писателя. Но есть подозрение, что особенно сильно на Эпштейна должна была повлиять еще и «Ада». Вспомнилось — цитату даю в переводе Бабикова: «Наделенный богатым воображением Эрик явно искал выхода для своих первых плотских томлений, и в подробно изложенном им проекте (навеянном невоздержанным чтением бесчисленных эротических опусов, найденных в меблированном доме, который его дед купил недалеко от Ванса у графа Толстого, русского или поляка) содержалось описание сети роскошных борделей, возвести которую „на двух полушариях нашего каллипигийского глобуса“ позволило бы ему полученное наследство. Эрик представлял себе что-то вроде фешенебельного клуба с отделениями или, по его поэтическому выражению, „амурантами“, расположенными в окрестностях городов и курортов. Членами „Виллы Венус“ могли быть исключительно люди благородного происхождения, „красивые и здоровые“, не старше пятидесяти лет (похвальное великодушие со стороны бедного мальчика), платящие ежегодный взнос в размере 3650 гиней, не считая расходов на букеты, драгоценности и другие галантные подношения. Постоянно находящимся при отделениях женщинам-врачам, красивым и молодым („напоминающим американских секретарш или ассистенток дантистов“), надлежало проверять интимное физическое состояние „ласкающего и ласкаемого“ (еще одна удачная формула), а также осматривать друг друга, ежели в том „возникнет необходимость“. Один пункт в Правилах Клуба как будто указывал на то, что Эрик, несмотря на бурлящее в нем вожделение к женскому полу, вкусил удовольствия эрзац-возни со своими однокашниками в Ноте (известного тона подготовительной школе-пансионе): из не более чем пятидесяти постояльцев главных амурантов по крайней мере двое могли быть прелестными фавненками в коротких хитонах и головных повязках — белокурые не старше четырнадцати лет, темненькие — двенадцати. Однако, дабы исключить постоянный поток „закоренелых уранистов“, пресыщенный гость мог ублажаться с мальчишкой только в перерыве между двумя сериями по три девушки в каждой и только в том случае, если все эти посещения происходили в течение одной недели — несколько комичное, но не лишенное практической сметки условие. Претендентки для каждого амуранта отбирались Комитетом Членов Клуба, принимавшим во внимание годовой свод отзывов и предложений, заносившихся гостями в особую „Розовую Книгу“. „Краса и нежность, грация и покорность“ — таковы необходимые и главные достоинства соискательниц от пятнадцати до двадцати пяти лет в случае „стройных нордических куколок“ и от десяти до двадцати лет в случае „пышных южных чаровниц“. Они бы резвились и нежились в „будуарах и оранжереях“, неизменно обнаженные и готовые к соитию; другое дело приставленные к ним в услужение субретки, привлекательно одетые служанки более или менее экзотического происхождения, „недоступные для желаний членов Клуба без специального дозволения Правления“».

Представляем новый выпуск рубрики «Взгляд сообщества»: в ней друзья нашей платформы — кинокритики, киноведы, кураторы — рассказывают о любимых фильмах, доступных на «Пилигриме». Сегодня своим выбором делится Егор Сенников — кинокритик, журналист, куратор (МКФ «Послание к человеку», Московский еврейский фестиваль), автор книг «Они отвалились: как закончился социализм в Восточной Европе», «Великие авантюры эпохи», ведущий именного telegram-канала. Фильмы: «Умирали, как мухи, в 90-е», реж. Елизавета Снаговская «Война Раи Синициной», реж. Ефим Грабой «Топография памяти», реж. Настасья Лапша, Саша Зубковский «Ее право», реж. Саодат Исмаилова «Я вспоминаю», реж. Владислав Зайцев

На дворе 1976 год. США. В Беверли‑Хиллз умирает великий режиссер Фриц Ланг, а в 1600 милях северо-восточнее, в Сент-Луисе, рождается Джек Дорси, создатель Twitter. Сразу вскроем карты: оба сделали карьеру на мрачных сторонах человека. Это нескончаемая сага «Семидесятые: живые и мертвые» — совместный проект «Правил жизни» и издания «Кенотаф», в котором Сергей Простаков и Егор Сенников исследуют десятилетие, лежащее на полпути между «ревущими» 1920-ми и «темными» 2020-ми. https://www.pravilamag.ru/articles/765545-semidesyatye-jivye-i-mertvye-fric-lang-i-djek-dorsi/ #кенотаф_фиты

«Луна с правой стороны» Сергея Малашкина: «афинские ночи» и ужас деревенской жизни Резидент «Кенотафа» Егор Сенников продолжает рассказывать о забытой советской литературе 1920-х годов. Сегодня в прицеле — повесть о неправильной комсомолке и страшной деревне. Сергею Малашкину не хватило трех недель, чтобы справить столетний юбилей. 1888–1988. В этот век уложилась и политическая карьера, и ссылки, и короткая слава, и многолетнее забвение. Малашкин — эстет. В его текстах чувствуется увлечение Бодлером и Буниным, бессонные ночи, проведенные над чтением Блока, Верхарна и Брюсова, заметны следы приятельства с Есениным (вместе с ним Малашкин пришел в гости к Блоку). Но тексты Малашкина – не упражнения ученика. Он искал и нашел свой язык. В его произведениях 1920-х нас встречают оживший портрет Ленина и черт, который выглядит как убитый главным героем во время Гражданской вахмистр. Бес разъезжает на экипаже, запряженном большевиками и умеет переноситься по пространству советской России с удивительной легкостью. Малашкин до революции побывал в ссылке, подружился в ней с Молотовым; дружба эта, как ни странно, уцелела в 1930-е. В одной истории, к которой сложно отнестись с полным доверием, рассказывается как в середине 1920-х под Новый год к Малашкину домой пришли Сталин, Молотов, Буденный — выпили и пели под гармошку церковные песни. Соседи донесли — и Малашкина потом распекали в партии; он не сознался в том, кто составлял ему компанию — и Сталин потом шутя его благодарил: а то, дескать, пришлось бы и ему объясняться за такой проступок. Самое известное произведение Малашкина — небольшая повесть «Луна с правой стороны». Традиционно ее рассматривают в контексте полового вопроса: сюжет крутится вокруг грехопадения молодой и талантливой комсомолки, которая так разочарована приходом НЭПа, что превращается, — ну, не в шлюху (название другого романа Малашкина), но в девушку весьма свободного поведения. В ее комнате собираются разные комсомольцы и проводят их в декадентском угаре; как они сами это называют — «афинские ночи»: курят «анашу», выводят из Маркса необходимость частых половых связей, пьют, читают Блока и занимаются сексом. Все это грехопадение, конечно, нужно для сомнительного хэппи-энда и нравственной перековки главной героини, но финальная часть написана слабо, в нее не веришь ни капли. И половой вопрос тут совсем не интересен. Гораздо мощнее и страшнее описана беспросветная тоска крестьянской жизни, — и Малашкину, выросшему в тульской деревне Хомяково, веришь безусловно. Написано смачно, с сумрачной чертовщинкой: мрачный и жестокий мужик, сумевший урвать себе в жены дочь местного богача, насилие, ненависть к отцу, бедность, унижение и тупую силу. «Бил мать он так жестоко, бил так, как часто бьют мужики своих лошадей, когда они отказываются вывозить на гору не под силу нагруженные на них тяжести. Бил первое время кулаками, а когда она упала на пол, он остервенел, навалился на неё, намотал на руки и косы и, держась за них, как за вожжи, стал таскать её по полу, заглушая скверными словами её крик и нечеловеческие стоны». Фон деревенской жизни просвечивает через городскую реальность 1920-х и придает ей объем и силу. Дополнительный слой позволяет понять внутренний надлом в душе новых горожан, устремившихся к будущему, но встречающим на этом пути приветы из прошлого. Героиня, приехав в Москву, идет от Курского вокзала и видит гниющий труп лошади; вонь разложения смешивается с ароматом свежести — вот два элемента, которые объясняют про эпоху почти все: «Москва тогда, несмотря на позднее лето, на всюду валявшуюся падаль, казалось мне, весной пахла, подснежниками». Критика заставила Малашкина замолчать — к писательству он вернулся только в середине 1950-х годов. Но долгая немота, кажется, привела к атрофии — и написанные им романы о Гражданской и Великой Отечественной, о послевоенном строительстве и о девушках, борющихся за торф, лишены противоречивости. А, значит, и жизни. #сенников #невозвращённые_имена Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Сегодня 82-я годовщина снятия блокады Ленинграда. Собрал немного дневниковых воспоминаний ленинградцев о том дне — за такую возможность, как всегда, нужно благодарить великий проект «Прожито». Анна Павлушкина, военный врач, 26 лет: Я вышла на набережную у моста Лейтенанта Шмидта. Впервые за тысячу дней в городе сняли светомаскировку, кое-где тускло светили окна домов и отдельные уличные светильники. <...> Вечернее небо осветилось вспышкой многоцветного фейерверка, и тут же раздался глухой артиллерийский залп. Высветились осунувшиеся лица ленинградцев. Они кричали «ура!» и были безмерно счастливы. Павел Кальм, офицер 3 дивизии Армии народного ополчения Фрунзенского района Ленинграда, 36 лет: Внешне Л[енингра]д не выглядит разбитым. На окраинах дома деревянные снесены. Отдельные дома в центре полностью разрушены бомбами или сгорели. Вера Капитонова, заведующая отделом пропаганды и агитации, 35 лет: Кто не был в Ленинграде в это время и кто не переживал, тот не поймет — всего того, что мы перечувствовали здесь. Вступаем в новую иную жизнь — отличную, но родную с прошлой. Наталья Панченко, студентка, 22 года: Дорогой старый дневник! Не сердись на такие легкомысленные цвета в дневнике, но что делать? Мама сейчас пляшет яблочко, а незадолго до этого мы с папой отплясывали «русского» под «Кармен». И выпили ½ литра водки! И решили писать отошедшие с сегодняшнего дня в историю «Блокадные очерки»! Вчера я получила телеграмму от Ольги Крофт: «Наташка, ура, поздравляю победой, твоя Ольга. Ура!» А сегодня! Пришла я сегодня домой, а по радио счастливый и взволнованный Выгодский сообщает, что в 7.45 будет передано важное сообщение не из Москвы, а из Ленинграда! Из Ленинграда! Приказ войскам Ленфронта и нам, счастливым ленинградцам! Подпись Жданова, Говорова, Кузнецова… А потом салют из 324 орудий — 24 залпа. Мы моментально вылетели пулей втроем из дома и пошли… Отец с матерью пустили слезу… Я шла и тихонько повизгивала от счастья. Блокада Ленинграда снята! Не прорвана, а снята! Совсем! И немцы теперь от нас за 65-100 км. И никаких выпускаемых ракет. Мы пошли по улице… Везде народ… На Введенской площади девушки кружатся, приплясывают и кричат что-то совершенно нечленораздельное. Идем по Кронверкскому. Люди стоят на панели, смотрят на освещенное небо, на сверкающий шпиль Петропавловки и тоже плачут… Дошли до мостов. И решили в первый раз за время войны пройти через три моста. И пошли. Хорошо так! Александр Болдырев, востоковед-иранист, профессор Ленинградского университета, 34 года: Вчера пала Гатчина. Сотрудники Литературы были и в Царском Селе и в Гатчине. Царское абсолютно разбитое, пустое. В Гатчине тысячи три несчастных жителей. Гатчинский дворец горит. И в нем, и в царскосельском вывезено все: дверные ручки, паркет. Удушливый ужас ползет из этих рассказов. Антонина Захарьева, медицинский работник, 44 года: Что творится! На улицах, площадях кричат, целуются, пляшут, поют. Плачут. А я не верю в снятие блокады. По-прежнему забочусь, по какой стороне лучше идти. Во сне видела новый обстрел. Это сразу после снятия блокады. А в детдоме не предупредили о салюте. Дети плакали и боялись отпускать дежурную сестру. В изоляторе плач, так как сквозь маскировку был виден свет. Николай Баранов, главный архитектор Ленинграда, 34 года: Что творилось в городе!.. Я не вспомню в своей жизни дня, когда дышалось бы так легко, а все встречные казались родными и красивыми. По-моему, это же ощущали все ленинградцы — мужчины и женщины, взрослые и дети, гражданские и военные… А вечером — ожидание торжественного салюта и фейерверка — боже мой, фейерверка! После девятисот дней с коптилками и затемненными окнами, когда в небе только лучи прожекторов, разрывы зенитных снарядов и трассирующие полосы пулеметных очередей, — праздничный фейерверк! На проспектах, набережных и площадях, без преувеличения, весь город! Когда грянули орудийные салюты и над Невой вспыхнули первые ракеты, осветившие наш чудесный Ленинград, радостный порыв захлестнул всех — незнакомые люди бросались друг другу в объятия и, не стесняясь слез, плакали от счастья…

Если вы пропустили на выходных мою беседу с историком Полом Вертом, профессором истории Университета Невады, специалистом по российской истории, автор книги «1837 год. Скрытая трансформация России» то советую вам наверстать в будние дни! Поговорили о том, почему 1837 год был одним из самых важных в истории Российской империи, порассуждали о том, что общего у железной дороги, соединившей Москву и Петербург - и у дороги, связавшей Восточное и Западное побережье США, а также обсудили сложность и многозначность Николая I как правителя. Беседа доступна по ссылке — на моем ютуб-канале (и подписывайтесь обязательно!) Для подписчиков моего канала для покупки книги на сайте НЛО действует скидка в 10% по промокоду СЕННИКОВ. Торопитесь и покупайте! И напоминаю, что на моем канале и на канале издательства НЛО идет розыгрыш книги Пола Верта - вся информация есть в этом посте. Можно успеть до 30 января!

Начали стрим! Заходите! https://www.youtube.com/watch?v=ZWzahqUFghM

Стрим уже через полчаса — https://t.me/StuffandDocs/5815