ЕГОР СЕННИКОВ

Уже сегодня — новогодний стрим Кенотафа, не забудьте на него заглянуть! https://t.me/thecenotaph/1734

И слово было «Нет» Как заметил недавно коллега Сергей Простаков, бывают такие времена, когда «никто не в состоянии сделать что-то не просто значительное, а нечто, что отзывалось бы у всех, волновало. Потому что нет такой возможности». Егор Сенников в своем новом тексте (и последнем в этом году) из цикла «Улица Ильи Эренбурга» ищет и находит того, кто в свое время смог в схожих обстоятельствах свое время назвать, описать и дать рецепт — что с ним делать. Это был, конечно же, Илья Эренбург. Один и тот же корабль успевает побыть тюрьмой и киносъёмочной площадкой. Таков и новый век: вывески меняются, а суть остаётся. Илья Эренбург разбирает мир будущего в своей самой пронзительной книге и сразу говорит: грядущее будет требовать от всех вечного «да», а спасением станет только упрямое «нет». Текст можно прочитать здесь.

Но «Хуренито» — это не дневник смутного времени; или, по крайней мере, не только он. Иначе о нем не стоило бы и говорить. Эта странная книга (как сам, несколько неуверенно сперва описывал ее Эренбург — «нечто вроде романа») — результат глубокой рефлексии того перелома, который ее автор пережил вместе с десятками миллионов людей в начале XX века. Как пророк Даниил, сумевший истолковать значение слов мене, мене, текел, упарсин» на валтасаровом пиру, Эренбург попробовал расшифровать письмена и символы новой эпохи — и дать читателю ключ к пониманию времени.

#улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Егор Сенников о книге, по которой будет гадать дорогим подписчикам на нашем новогоднем стриме. Дина Верни «История моей жизни, рассказанная Алену Жоберу»

Хорошая книга про жизнь на разломе — между судьбой и планами, между искусством и любовью, между войнами и миром, между сексом и кровью.

Место встречи, 29 декабря, 20:00 МСК, YouTube: https://youtube.com/live/j7LYsfZND9c Жмякайте на кнопку с долларом: https://www.donationalerts.com/r/thecenotaph23 Запись выложим потом на Boosty. #сенников

Про предсказания В американском легкомысленном журнале Scoop в феврале 1944 года вышел текст с предсказаниями на будущие события года — завуалированная такая военная пропаганда, но красиво поданная. В данном случае журналист решил посоветоваться с нью-йоркским прорицателем и астрологом, Дэлом Ли редактором издания Astrology Guide Magazine. Что же он видел в будущем?

НАЦИСТЫ БУДУТ РАЗБИТЫ В 1944 ГОДУ! Астрологически, так же как и географически, нынешний конфликт разделён на два театра. Европейский театр, который получил свой импульс за закрытыми дверями в 1909 году и разразился в 1914-м, должен продолжаться тридцать шесть лет — то есть завершиться в 1944 году. Эти астрологические годы начинаются с весеннего равноденствия, поэтому имеется в виду период с 21 марта 1944 года по 20 марта 1945 года. Это Цикл Марса, начавшийся в Европе и там же заканчивающийся. Наши собственные силы станут мощным фактором в разгроме Германии, и не является простым совпадением то, что период около Четвёртого июля следующего года будет иметь особое значение. Другой театр — тот, под которым был открыт Плутон в 1930 году, когда японцы всерьёз приступили к мобилизации, а на следующий год вторглись в Китай. Астрологи не делают поспешных прогнозов относительно Плутона, поскольку это всё ещё «новая» планета. Моё собственное мнение таково: середина 1945 года станет началом конца для Японии. Недавно министр военно-морских сил Нокс предупредил нас о возможности войны вплоть до 1949 года. Это не исключено. Американский народ должен осознать, что Япония — мощный и хорошо подготовленный противник. Однако война вовсе не обязана длиться так долго. Это зависит от нас — от всех нас — сможем ли мы закончить её раньше. Каждый должен ответить себе сам: «Делаю ли я всё, что в моих силах?»

Или вот другой животрепещущий вопрос:

БУДЕТ ЛИ ТРЕТЬЯ МИРОВАЯ ВОЙНА? Нынешний цикл Марса над Европой открылся в 1909 году, когда Тройственный союз и Тройственная Антанта маневрировали, соперничая за позиции. Сама гонка фактически началась в 1914 году, продолжалась четыре года, после чего противники взяли передышку. Боевые действия возобновились в конце 1939 года, а цикл должен завершиться в 1944-м. <...> Tсли на Мирной конференции возобладает эгоизм, — мы можем стать свидетелями великого пожара в регионе, который в момент открытия Плутона находился под его астрологическим владычеством. Этот регион приблизительно ограничен 75-м и 120-м градусами восточной долготы и простирается от самых северных районов Сибири через Китай, включая Индию, Таиланд и все прилегающие земли.

Ну или важное тоже:

МЫ, АМЕРИКАНЦЫ, ДОЛЖНЫ ПОДДЕРЖАТЬ НАШЕГО ПРЕЗИДЕНТА! Ни Марс, ни Плутон не оказывают на нашу страну такого астрологического влияния, какое оказывает Уран. С весны 1942 года это беспокойное влияние находится в знаке Близнецов — знаке, необычайно чувствительном для американских дел, — и останется там до 1949 года. Этой планете требуется 85 лет, чтобы совершить оборот вокруг Солнца. Первое английское поселение на наших берегах было основано в Джеймстауне в 1607 году, и жизнь поселенцев складывалась там нелегко. В то время Уран находился в Близнецах. Примерно каждые 85 лет с тех пор у нас возникали серьёзные проблемы внутри страны. В конце 1680-х годов король Яков пытался лишить колонии Новой Англии их свобод (времена «Дуба Хартии»). Великая английская революция заставила короля спасаться бегством. Примерно через 85 лет после этого мы пережили Войну за независимость. Затем, ещё примерно через 85 лет, — нашу страшную Гражданскую войну. И вот теперь, в наше время, этот 85-летний цикл вновь активен. Многие астрологи полагают, что война с внешними державами, какой бы тяжёлой она ни была, может оказаться всего лишь испытанием нашей внутренней целостности.

Откровения блаженного Матти Кто, по незнанью приблизившись к ним, их голос услышит, Тот не вернется домой никогда Нет, он не пел. Но говорил с такой верой в собственные слова, что толпа взрослых мужчин, отцов семейств и опытных крестьян, слушала его завороженно. «Мы станем дьявольски богаты!» По толпе пробегал недоверчивый шепоток. «Мы отряхнем с наших ног устаревшие европейские правила и понятия!» Мужчины бросали друг на друга взгляды, в которых восторг совмещался с подозрением. «Мы построим новое общество, в котором смогут прекрасно себя чувствовать не только горстка первых колонистов, но десятки тысяч рабочих и крестьян!» Оратор кричал — и люди, наэлектризованные его речью, выстраивались в очередь, чтобы поскорее отдать ему деньги — и стать участниками новой авантюры. «Я даю нам новое имя. Мы станем зваться Kalevan Kansa — Обществом Калевалы!» А вот и песня. Все повторяют вслед за молодым человеком: Вековечный Вяйнямейнен волхвовать тихонько начал, к одному напел он борту юношей вихрасточубых, молодцев железноруких, в сапогах мужей красивых. Десятки финнов устремятся в Австралию — именно там их вождь Матти Курикка обещает построить Эльдорадо, идеальное поселение. Матти недавно исполнилось 26 лет. Его родители были романтично настроенными финскими националистами, сам он окончил финноязычную школу в Хельсинки, а затем изучал философию. Одно время он редактировал выборгскую газету Viipurin Sanomat, но газета вскоре обанкротилась. А следующее издание Курикки было закрыто после того как он опубликовал статью, в которой пересказывалась старая ингерманландская легенда о том, что царь Павел I был незаконорожденным сыном Петра III от местной крестьянки Марии Сюкияйнен. О, Матти был человеком ищущим. Как и многие на рубеже веков, он пытался найти истинный путь, петляя между социализмом, толстовством, утопизмом. И ему показалось, что он его нашел. Нужно построить идеальное поселение в Австралии — ему казалось, что эта страна еще не испорчена цивилизацией. И здесь можно начать с нуля. Промышленная революция уже столетие переплавляла крестьян в рабочих-горожан, выбрасывая их на арену капитализма. Оторванные от общин и старых правил, терявшие веру в Бога и черта, люди оказывались один на один с новым миром — незнакомым и беспощадным. Попытка найти некое счастливое Эльдорадо в прошлом привела француза Этьена Кабе к созданию общин «икарийцев» в Америке, австралийца Уильяма Лейна подтолкнула к строительству Новой Австралии в Парагвае, а американского проповедника Джона Нойеса заставила создать коммуну Онайда в штате Нью-Йорк. Утописты терпели крах — кого-то погубила любовь к алкоголю, а кого-то — к маленьким детям. Но финн Матти Курикка был уверен в успехе. Он сам поехал первым, отправив телеграммы властям Квинсленда о том, что к ним скоро приедет «очень важный финн» — и ему нужно оказывать максимальное содействие. Он путешествует по Квинсленду, общается с местными — и везде пользуется специальным пропуском от властей. Наконец выбирает место на окраине шахтерского поселка Чиллагоу. Курикка берет на себя роль администратора. Он пишет правила будущей жизни: отказ от религии, от алкоголя, от банковских обязательств, от брака — женщины должны быть свободны. Первоначальный энтузиазм испаряется на жарком австралийском солнце. Люди устают. Климат оказывается изматывающим. Земля почти не поддаётся. Языковой барьер становится реальной проблемой: часть людей была готова учить английский, а другие были против, считая это предательством идеалов. Иногда по ночам Матти подрабатывал в местном пабе, играя на расстроенном пианино для публики, которой было всё равно, как оно звучит. Бармен предлагал выпивку в качестве оплаты, но Матти предпочитал деньги. Община разваливается, не успев толком встать на ноги. Через 8 месяцев Матти покидает Австралию. Эльдорадо найти не удалось. Но утопии не исчезают после первой неудачи. Курикка уезжает, оставляя за спиной австралийскую пыль, расстроенное пианино и людей, которые ему поверили. Впереди будет Канада и новая утопия — и всё та же надежда, что в следующий раз мираж окажется землей.

Все так

В легендарных "Правилах жизни" вышел наш очередной этюд о 1970-х. Это единственный текст в мире, где имена Георгия Жукова и Кейт Мосс стоят через запятую: https://www.pravilamag.ru/articles/763293-semidesyatye-jivye-i-mertvye-georgii-jukov-i-keit-moss/ #кенотаф_фиты

Голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит Егор Сенников ищет источник силы Почти все, кому довелось увидеть Петербург в самые страшные моменты его истории — в Гражданскую и во время Блокады, — отмечали, что именно в этих чудовищных обстоятельствах перед ними открывалась невиданная раньше, неуловимая, но истинная красота города. Никто нам не хотел помочь За то, что мы остались дома, За то, что, город свой любя, А не крылатую свободу, Мы сохранили для себя Его дворцы, огонь и воду. Эту красоту не сравнишь с наведенным мороком молодящегося эстета. С болезненной худобой умирающего от саркомы. С макияжем и лоском светской дамы. Нет, это была какая-то подлинная, почти призрачная красота, которая очаровывала. Холод, голод, горе, отсутствие будущего — все это обостряет взгляд и заставляет внимательнее всмотреться в то, что есть прямо сейчас. Это ощущение легко уловить, глядя на картину Аркадия Рылова «В голубом просторе» — чайки летят над морем, вдали можно увидеть прекрасный корабль с белыми парусами, горные вершины, покрытые снегом, брызги волн. Невероятное чувство свободы и красоты, которое тем острее ощущается, если знать об обстоятельствах, в которых эта картина писалась — в голодном Петрограде, в холоде, из-за которого неприятно было держать в руках кисть. В умирающем городе, где лопнули водопроводные трубы, где всюду было разлито чувство тревоги. И вдруг — такой полет. Перед лицом страха и неопределенности иногда удается увидеть истину. И не только разглядеть самому, но и показать остальным. Таковы и блокадные картины Вячеслава Пакулина, удивительного художника, который именно в самое страшное время стал писать виды города — которые до того его никогда не интересовали. Две картины 1943 года — «Демидов переулок» и «Львиный мостик. Весна» дают удивительное ощущение спокойствия, даже умиротворенности. Есть в них ощущение этой уже весенней свежести, когда воздух еще холоден, но вдыхая его ты чувствуешь только весну и новую жизнь. Голые деревья, которые не скрывают красоту городской архитектуры. Снег, еще крепкий, но уже готовый превратиться в потоки воды. И какое-то удивительное спокойствие человека, который на короткий миг понял все, до самого конца. Ясность мысли и умиротворение. И не скажешь, глядя на этот городской пейзаж, что город уже два года в жестокой осаде. Что сам Пакулин живет с женой в холодном подвале — и пока жена плетет маскировочные сети для фронта, сам он постоянно занят работой. Что в этом прекрасном городе дистанция между жизнью и смертью сократилась до такого предела, что, в общем-то, порой почти нет и разницы между теми, кто жив и кто умер. Он работал на ленинградских улицах, надев на себя пальто жены, обмотавшись шарфами и одеялами, на санках приволочив за собой холсты и краски. Писал, как правило, за один присест — по сути его работы той поры, это этюды, которые, впрочем, выполнены так, что не ощущаешь торопливости. Немного размытый, расплывчатый город — то покрытый искрящимся снегом, то готовящийся к весне, полупустой, но все равно живой, живой, живой. «Важно лишь, чтобы в про­изведениях художника отразилось биение пульса времени». Это он понял еще до войны. Блокадный Ленинград оказался тем местом, где он с невероятным упорством и силой проводил этот принцип в жизнь, пытаясь уловить город в этом странном состоянии; это дает ему силу — не бояться взрывов и бомб. Тем и спасается. Будет потом еще лихо. Будут у него на глазах разрезать его собственные холсты, которые объявит «проявлением формализма». Сгорит его мастерская — и погибнут другие картины. Но в городе, пахнущем смертью и дымом, он вдруг увидел то, чего не удавалось обнаружить во времена более спокойные. Над городом — мрачное темное облако. Не видно ничего. Ветер, который, кажется, того гляди и сдует дистрофичных измученных людей с улиц. Тьма, спустившаяся на город, будто бы не оставляет никаких надежд, но спасение есть — острый взгляд пронзает тучи и устремляется к небу. Тем и спасемся. #сенников #коврик_у_кенотафа

Все мы в конце этого года

Два белградских киноанонса Уже завтра в кофейне Polje показываю и обсуждаю со зрителями несравненный фильм Терри Гиллиама «Бразилия» — все-таки рождественский фильм, как ни крути, и даже чудо в нем есть (правда, не самое вдохновляющее на радость). Приходите обязательно — поговорим, попьем кофе, посмотрим на странные фантазии (и-Де Ниро в роли сантехника). Записываться — по ссылке. А в пятницу, 19 декабря, в Белграде пройдет показ фильма моего дорогого друга Сергея Карпова «Мы тебя везде ищем» — о нем я писал в «Сеансе», хуже он с тех пор не стал: «Смеха, впрочем, на пути Деда Мороза довольно много — прежде всего детского. Сказочный герой приходит к ним в дом, как будто так и должно быть; рассказывает сказку, показывает чудеса, поет, танцует и играет. А потом курит на балконе, болтает с родителями, смотрит на очередной незнакомый город, который мелькает огнями где-то внизу — и разговоров только о том, когда же все это закончится. И о том, что теперь такое дом и получится ли его найти». Приходите в Аудиторию — вся информация тоже есть по ссылке.

Ну хоть не ВИА

«Порядок слов» — редкий пример места, которое держится благодаря сообществу. В Петербурге таких мест немного, и «Порядок слов» для меня одна из наших базовых точек опоры. Не символ, не миф, а живой книжный магазин, без которого город становится заметно беднее и скучнее. Поэтому лучше сходить туда - и поддержать. Если не знаете, что именно купить, вот мои простые рекомендации: «Театр целиком. Заметки о режиссуре» https://wordorder.ru/products-ru/teatr-celikom.-zametki-o-rezhissure/ «Юрий Бутусов. Балаган на руинах» https://wordorder.ru/catalog-ru/izdatelstvo-poryadok-slov/yuriy-butusov.-balagan-na-ruinah-clone/ И обязательно возьмите книгу Антона Секисова, «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них» https://wordorder.ru/catalog-ru/kulturologiya-mezhdisciplinarnye-issledovaniya/knigi-o-smerti/zony-otdyha.-peterburgskie-kladbischa-i-zhizn-vokrug-nih-ru/ Если есть возможность, просто поддержите «Порядок слов» покупкой книги — в магазине или онлайн. Это тот случай, когда помочь — легко.

«В голубом просторе», Аркадий Рылов, 1918 год

Был такой случай: пришел я из Академии голодный, затопил щепками «буржуйку» и стал варить кашу из последних остатков крупы.Когда каша была готова, я влил в нее, по ошибке, вместо подсолнечного масла керосин. Какой противный запах горячего керосина с пшенной кашей. Я — один — громко расхохотался. Мне даже как-то весело стало от такой шутки. Пошарил я в разных закоулках кухни, надеясь найти что-нибудь съедобное, но ничего не нашел. Пришлось просто выпить чаю без всего. Несносный холод не располагал к работе. Холодные кисти и тюбики с красками неприятно было брать в руки, а тут еще разная домашняя неприятная работа и дежурства у ворот по ночам. Водопровод замерз, уборная тоже, за водой надо было ходить в прачечную через двор, а там ледяная гора перед краном, ноги скользят,приходилось с ведром на четвереньках ползти, а потом нести воду на четвертый этаж. В кухне утром вода замерзала и в ведре и в самоваре. Спасением были «буржуйка» и старый друг самовар. Он согревал меня и утешал своими песенками. На ночь я одевался, как «челюскинец», собравшийся жить на льдине. Двойной комплект белья, фуфайка, на голове шерстяной шлем, на руках рукавицы — такой был мой ночной костюм. Укрывался я двумя одеялами и шубой. Я не терял бодрости, не впадал в уныние. Я знал, что эта разруха временная, что крепкая власть справится с нею, но невозможность работать в холодной мастерской привела меня в отчаяние. Я позвонил одному моему поклоннику, собирателю картин, и сказал: «Достаньте мне дров, получите картину». На другой же день у меня была сажень дров. От голода лицо мое начало отекать, колени выступали, как у индуса.

Первая экранизация рассказа Солженицына «Один день Ивана Денисовича» появилась через 8 лет после публикации. Участник издания «Кенотаф» Егор Сенников посмотрел картину, поставленную финским режиссером в Норвегии с английскими актерами, и рассказывает о том, как на экране зажил герой Солженицына. «Публика должна получать не то, что она хочет, а то, что ей должно получить». Кажется, что под такой максимой вполне мог бы подписаться сам Солженицын, но она принадлежит не ему, а режиссеру Каспару Вреде, автору первой (и лучшей) экранизации «Одного дня Ивана Денисовича». Давайте будем считать ее вообще единственной — постыдный фильм Глеба Панфилова лучше забыть. Норвежский город Рёрос — туристический центр; это шахтерский город, специально выстроенный для добычи меди. В Рёрусе сохранился деревянный исторический центр — и по сей день здесь живут в деревянных зданиях XVII и XVIII веков. Тут, в январе 1970 года, проза Солженицына была впервые перенесена на экран. Каспар Вреде в свое время сражался против русских: финский швед, он прошел советско-финскую войну 1941–1944 годов и Лапландскую, когда Финляндия, переменив сторону, атаковала немногочисленные немецкие силы, находившиеся в стране. «Россия не выходит у меня из головы» — так называется автобиографическое эссе Каспара Вреде, в котором он рассказывает о своих непростых отношениях с Россией. Однажды в детстве, выйдя из дома, он увидел на горизонте ярко красное зарево: алое солнце в угольно-черном небе. «Что это?», — спросил он у матери. «Это горят русские леса», — спокойно ответила она. Так Россия вошла в его жизнь — огнем и дымом. Сперва солдат финской армии, затем — молодой левый интеллектуал, он прожил в размышлениях о России долгие годы, восхищаясь литературой, ставя в Англии русские пьесы, боясь ее — и восхищаясь ею же. Но Россия и жестока — во время войны он понимает это со всей отчетливостью; как и то, что с ней всё равно приходится договариваться, сосуществовать. Даже если не хочешь играть по ее правилам — она может и заставить. Экранизация Солженицына Вреде — одна из форм размышления о России. Вреде очень дотошно подошел к тексту, решив, что самая главная задача для него — остаться максимально близким к оригиналу. Так же скрупулезно он занимался декорациями и костюмами, стремясь добиться максимальной точности — в этом ему помогал бывший гулаговский зек Георгий Трифонов (он, правда, сидел как «блатной» — потому что срок получил за убийство), брат писателя Юрия Трифонова, уехавший в эмиграцию. Вреде углубляется в детали, в подлинную суть произведения. Он делает акцент на телесность: камера постоянно всматривается в лица героев, а их опыт взаимодействия друг с другом прежде всего завязан на тело. У зека в ГУЛАГе и правда почти ничего не остается кроме собственного тела: и потому на теле прячется и «бумажка», и «тряпочка», и весь остальной небогатый скарб узника. Ближе к телу — закон выживания в мире биополитики, осуществленной в отдельном лагере. Это очень спокойный, даже степенный фильм: всё происходит медленно и молчаливо. В этой тишине есть место диалогам, но молчание говорит даже больше, чем слова. Во многом он построен на контрастах: черные ватники в лагерной тьме и белоснежные шубы охранников, белый снег и темень столовой. И потому захватывает дух, когда вдруг над белым снегом открывается глубокое синее небо — оно даёт надежду. На свободу, на счастье и на то, что Бог есть. А когда нам перестаёт слепить глаза, то мы понимаем, что мир вокруг Ивана Денисовича не такой уж и чёрно-белый. В нем полно оттенков серого, разница между которыми может быть неочевидна для кого-то извне, но её легко прочувствовать, когда сам оказываешься в нечеловеческих обстоятельствах. Собственно, это разница отличающая жизнь от смерти, счастье от горя, правда от лжи, человека от придурка. Потому что и фильм Вреде, и рассказ Солженицына — не о смерти, а о жизни. О том как сохранять её в ужасных условиях — и оставаться человеком. #cенников #день_Солженицына #рецензии_на_кенотафе #cенников

На кладбище ветер свищет. Женская фигура склонилась над могилой. К ней тихо приблизилась другая женщина, и шепчет на ухо: ваша повесть прекрасна, вы победили своих конкурентов — Солженицына и Ахматову. Та, которой все это шепчут, отвечает резко: сам подобный разговор кощунственен, а повесть свою она не считает художественным произведением. Это начало лето 1963 года; странная кладбищенская встреча Лидии Чуковской (речь шла о ее повести «Софья Петровна») со вдовой художника Дубинского на могиле редактора Тамары Габбе. Подобный шепоток с самого начала сопровождал выход в печать «Одного дня Ивана Денисовича». Недруги говорили, что, дескать, есть, конечно, у повести свои достоинства, но недостатков ведь ещё больше! Не все сказал автор, не обличил толком Сталина (как известно, единственное прямое упоминание генсека Солженицын добавил под давлением цензуры), не сказал того, этого, пятого, десятого… Эх, если бы напечатали не его, а кого-нибудь другого. Да вот, хоть бы и вас, Лидия Корнеевна! И вашу «Софью Петровну». Глупость этих предложений даже не в том, что сама Лидия Чуковская никогда не считала Солженицына конкурентом (а видела его литературным великаном, талантом). Просто с публикацией «Ивана Денисовича» в русской литературе было положено правильное начало для разговора о репрессиях и свободе. Шаг влево-шаг вправо — считай, что все если бы не пропало, то на долгие бы годы пошло в другую сторону. А тут повезло. У солженицынской публикации были свои предшественники — да хоть бы и рассказ Яшина «Рычаги», опубликованный в «Литературной Москве». Но не сложилось правильных обстоятельств. Легко ведь представить, что вместо Солженицына опубликовали бы исповедь какого-то старого коммуниста, пережившего репрессии и лагерь. Или рассказ старого чекиста, ученика Дзержинского, льющего слезы о подлинных большевиках, уничтоженных «бандой Ягоды-Ежова». Или опубликовали бы что-то сугубо интеллигентское — не такое блестящее, тонкое и страшное как «Софья Петровна» Чуковской, а более озлобленное и укореннное в своих интеллигентских размышлениях. В конце концов, представим, что страшные рассказы Шаламова опубликовали бы раньше — вместо его же стихов. И такой первый мощный ход навсегда бы задал правила дискуссии и разговора — совсем в другой интонации, чем в той, что народилась после «Ивана Денисовича». Так вообще бывает часто — первый удачный ход определяет если не всё, то очень многое. Русская литература началась не с Пушкина, но именно он оказался первым по-настоящему большим русским писателем и обозначенные им направления и ходы протаривают и столетия спустя. А вот Чаадаев имел шансы стать первым русским философом, но публичная дискуссия вокруг его писем была насильно прервана — и вот русская философия так и застряла на этом первом повороте: что такое Россия, Европа она или Азия? «Мы» Замятина не были первой антиутопией, но именно в этом произведении сложился стандарт жанра, многократно потом воспроизводимый — тоталитарный режим, сумевший подчинить себе технологии и эмоции, обрушивающийся на желающего свободы и любви индивида; от Хаксли до «Горгорода»*, несть числа этим сюжетам. С «Иваном Денисовичем» был совершен такой же идеальный первый ход. Не злобой и не истерикой был он пропитан, а глубоким размышлением. И место, и герой, и его взгляд на лагерь (и на жизнь — как одну большую зону), и интонация — не надрывная, не истерическая, и даже не исповедальная. В центре всего человек, его страдания и переживания — и поднимаясь всё выше, воспаряя над этим заснеженным лагерем, мы видим, что речь идёт не об одном з/к Щ-854, и даже не о Сталине, а о жизни человеческой в обществе — где всегда найдется место и лагерным придуркам, и доходягам, и сукам, и добрым людям. И то, как спокойно все это описывается, больше всего и ошеломляет — а не только страшная лагерная вселенная, умещённая Солженицыным на сотне страниц текста. Вместо истории личной беды нам подарили целый мир. Идёт снег, режет лицо ветер, но мы все идём по следам Ивана Денисовича. И идти от этого нам чуть-чуть легче. #сенников #день_солженицына * — Окси — иноагент

Всё просто и предсказуемо. В сегодняшнем выпуске рубрики «Судим по обложке» оцениваем инотранные издания «Одного дня Ивана Денисовича». Если вы не согласны с нашим мнением или написанием фамилии Сонтаг, пишите в @thecenotaphbot. #обложки_кенотафа #день_солженицына

Сегодня — третий день Солженицына в издании «Кенотаф». Два года назад мы решили его отметить, чтобы напомнить, почему для всех нас сейчас важен Солженицын и его книги. Год назад мы разбирали взаимоотношения писателя и его критиков. В этом году — мы сосредоточимся на одном его произведении, на его литературном дебюте — рассказе «Один день Ивана Денисовича». Авторы издания «Кенотаф» не раз сталкивались с таким мнением, что дескать у Солженицына всё плохо: и политические взгляды, и авторский стиль, и правды в его книгах нет, но хотя ладно «Иван Денисович» — неплохая вещь. Почему же именно этот рассказ или повесть в отличие от «Архипелага ГУЛАГ», «Красного колеса» и тем более публицистики — самое признание произведение Солженицына? Что в нём такого превращающего его в бесспорную часть национального канона? Почему «Одного дня» да «Матрёнинного двора» хватило, чтобы Солженицыну вручить Нобелевскую премию по литературе? Конечно, легко на эти вопросы ответить, сославшись на исторический контекст — впервые по-настоящему громко и практически бесцензурно изнутри России заговорили о большевистском государственном терроре именно в ноябрьском выпуске «Нового мира» 1962 года. И всё-таки здесь сливается множество потоков — вот всем из них мы и попытаемся дать имена. Что вневременное есть в «Одном дне», что делает рассказ актуальным для всех людей? — про это напишет Сергей Простаков. Егор Сенников разберёт, почему нам повезло, что настоящая рефлексия истории ГУЛАГа и сталинского террора в нашей культуре началась именно с этого рассказа. А как его читали рядовые современники? А что об «Одном дне» думали и думают важнейшие фигуры русской культуры? Какой получилась норвежская экранизация рассказа 1970 года? И в конце концов — перед нами рассказ или повесть? И, конечно, мы не забудем обсудить обложки. Итак. В пять часов утра, как всегда, пробило подъём – молотком об рельс у штабного барака… #день_солженицына Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

О Петрограде времен военного коммунизма — голод, холод, импотенция

Чем мы топили? Немногие из уцелевшей буржуазии, перешедшей на торговлю сахарином и еще чем-то невесомым, топили дровами. Мы же топили всем. Я сжёг свою мебель, скульптурный станок, книжные полки и книги — книги без числа и меры. Если бы у меня были деревянные руки и ноги, я топил бы ими и оказался бы к весне без конечностей. Один друг мой топил только книгами. Жена его сидела у дымной железной печурки и совала, совала в неё журнал за журналом. В других местах горели двери, мебель из чужих квартир. Это был праздник всесожжения. Разбирали и жгли деревянные дома. Большие дома пожирали маленькие. В рядах улиц появились глубокие бреши. Как выбитые зубы, торчали отдельные здания. Ломали слабо и неумело, забывали валить трубы, били стёкла, разбирали одну стенку вместо того, чтобы раскручивать дом звено за звеном, как катушку. Появились искусственные развалины. Город медленно превращался в гравюру Пиранези. А мороз впивался в стены домов, промораживал их до обоев. Люди спали в пальто и чуть ли не в калошах. Все собрались на кухни; в оставленных комнатах развелись сталактиты. Люди жались друг к другу, и в опустевшем городе было тесно, как в коробке с игрушками. Священники в храмах совершали литургию в перчатках и ризах на шубах. Больные школьники — все мерзли. Полярный круг стал реальностью и проходил где-то около Невского. И тогда открылись могилы старых домов: на Невском сняли и сожгли леса на перестраиваемых зданиях, и они вновь появились — старыми, мёртвыми стенами. Строящимся домам отказали в рождении: у них тоже сняли леса. Да, я ещё забыл сказать, что у мужчин была почти полная импотенция, а у женщин исчезали месячные.

Виктор Шкловский, «Петербург в блокаде»

Сбор на новую книгу серии schemata — Петр Рябов «Три лекции о Михаиле Бакунине: личность, творчество и наследие» Цель — 200 000 рублей. Собрано — 89 000 рублей Петр Рябов — российский философ, исследователь истории и идей анархизма. Кандидат философских наук, доцент кафедры философии МПГУ им. Ленина. Центральные проблемы исследований — экзистенциальная проблематика в современной культуре и история освободительных социальных движений. Книга содержит отредактированную автором расшифровку лекций о Михаиле Бакунине, в которых Петр Рябов рассказывает о жизненном пути и влиянии идей, примера и образа Бакунина — на современников и потомков, на бунтовщиков и деятелей искусства. В них Бакунин предстает не как хрестоматийная фигура, а как ключевой мыслитель, чья философия была неотделима от практики революционной борьбы. Его радикальная критика государства, религии и капиталистической системы носила бескомпромиссный характер. Идеи, вызывавшие неприятие у современных ему правителей, остаются предметом активного интеллектуального обсуждения и сегодня. Мы хотим, чтобы книга вышла уже в начале следующего года, поэтому сбор продлится до 21 января 2026 года. ☝️ Поддержать проект

Иван Денисович едет на пикник или о параллелях между Зоной и зоной На днях, готовясь к обстоятельной беседе с моим дорогим другом и учителем Сергеем Простаковым, я перечитал, впервые за долгое время, рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Множество разных мыслей меня захлестнуло (некоторые из них скоро можно будет прочитать на страницах издания «Кенотаф» @thecenotaph), но одна засела особо — и хочется ею поделиться отдельно. То, как нам описывает лагерный мир и быт Солженицын, очень напоминает по духу научно-фантастическое произведение, в котором перед нами рисуют незнакомый мир. Мы оказываемся в особом пространстве, где все нормы совершенно искажены, изуродованы и искорежены. Здесь много своего особого сленга; значение слов для местных жителей очевидно, а вот читателю надо еще привыкнуть к придуркам, попкам и фитилям, к тому, что значит «закосить» кашу, узнать чем страшен кондей с выводом, и почему по зоне зэки снуют как птицы вольные. Солженицын знакомит нас с этим миром постепенно, ничего не говоря о том, как это странное место вообще появилось на свет, кто его придумал, отчего в нем такая страшная жизнь. Следуя за Иваном Денисовичем Шуховым по зоне, мы видим разных героев, но быстро учимся делить их на типажи — вот эти опасны, а те, в общем, безобидны, хоть и неприятны; против одних придуманы приемы, других боятся даже надзиратели. Вот там меж собой общаются эстонцы, тут латыши и украинцы, здесь баптист, а там бывший морской офицер. Какие-то вещи здесь приемлемы (косануть день работы, отлежавшись в санчасти), а до других лучше не опускаться (вылизывать миски за другими зэками). Правила этой зоны нигде не оглашены, но будто выжжены у всех на подкорке, кого занесло в эти мрачные края. И чем дальше я читал, тем больше размышлял о том, что мне это напоминает даже не фантастику в целом, а конкретный «Пикник на обочине» братьев Стругацких. Судите сами: дело не только в Зоне (которая у Стругацких тоже явление, в общем-то, необъясненное), но и в том, как этот мир познаем — вслед за главным героем начинаем потихоньку понимать больше про гайки, пустышки и комариные плеши, про предзонник, хабар и «жгучий пух». Правила поведения в Зоне тоже прописаны кровью — и лучше их не нарушать, иначе пропадешь. Тут полно разных типажей людей: сталкеры, бандиты, ученые, бизнесмены, военные; некоторых мы знаем только под кличками, других — по имени и фамилии. И со всеми нужно вести себя по-разному. Нельзя не увидеть и сходства протагонистов, которых, как заметил Сергей, даже зовут очень похоже — Шухов и Шухарт. Оба они крепкие обычные мужики (Шухарт помоложе), оба — себе на уме, не назовешь их образцами и идеалами, со своими грехами и, в то же время, с чувством ответственности — за себя или за семью. Оба умеют крутиться, зарабатывать, таить внутри себя важное. Знают и как себя поставить, в тех странных обстоятельствах, что им приходится проживать. И оба же стараются вести себя достойно: находить силу в том, что им удается делать хорошо, не шакалить и не перебарщивать с жестокостью (хотя по этой части у Шухарта и есть проблемы). Не ссучиваются, в общем. В конце рассказа Иван ведет спор с Алешей о Боге и о том, почему нужно в него верить (Александр Исаевич передает привет Федору Михайловичу). Но спор и о том, что такое подлинная свобода, вера и того, о чем нужно мечтать — о доме? о свободе? о спасении души? В своем внутреннем монологе Шухов на этот вопрос ответа не находит. В конце «Пикника на обочине» Шухарт, добравшись до Золотого шара, тоже теряется во внутреннем диалоге — что стоит попросить у Бога? И речь, в общем, тоже в итоге идет о спасении мира — и о спасении души. Пересечений, на самом деле, даже больше — я лишь пробежался по основным. Но теперь не могу отпустить эту мысль — и чем больше думаю, тем больше убеждаюсь в некотором родстве этих произведений. И о том, что Зона и зона — места очень похожие, трансгрессивные и опасные. Все это — модели реальности, в которой мы все живем и сейчас.