ЕГОР СЕННИКОВ

поехали!

Начали стрим! https://www.youtube.com/watch?v=fusEPq4Fv3s

Уже через час — встречаемся на стриме! https://www.youtube.com/watch?v=fusEPq4Fv3s

Поговорим о сое — уже сегодня на стриме Уже сегодня, 14 марта в 18:00 по Мск пройдет новый эфир на моем ютуб-канале. В новом стриме будем говорить о том, как соя иногда может менять мир. Поговорим о том, как один человек может обрушить огромный рынок, как неприметное и малозаметное масло для салатов оказывается страшно важной субстанцией, влияющей на судьбы миллионов, невзрачный толстяк, похожий на повара из районной пиццерии вдруг становится влиятельной фигурой, история приходит в движение и люди сами несут деньги, надеясь на барыши. Громкая история из американских 1960-х мне кажется примечательной именно потому что здесь раскрывается механизм обмана и самообмана, азарт биржевых игроков и большой политический сюжет как фон для частной истории. Еще немного поговорим о моей новой книге, которую уже можно приобрести. И, конечно, отвечу на вопросы зрителей стрима! И подписывайтесь на мой канал, если еще не сделали этого — медленно, но уверенно ползем к тысяче подписчиков (но путь до нее не близок). Уникальный шанс стать одним из первопроходцев!

«Китайские тени» Андрея Соболя: шепот поломанных людей «Песни травмы» — так можно было бы назвать этот сборник рассказов. Резидент Кенотафа Егор Сенников пишет о текстах Андрея Соболя — и пытается расслышать в тихом разговоре их героев ответ на вопрос — как пережить страшное. И можно ли. Подсаживается к вам и начинает шептать на ухо: — Это не я, это Колька, это Петька, все они, они, они, а я иду, вижу — шумят, бегу, бегу, падаю, но это не я, не я, не я… Он пахнет потом, перегаром, плохим табаком и одиночеством. В глазах его — смесь безумия и одиночества, страха и беспощадности. Бог его знает, какой он стороной сейчас к тебе повернется — пьяно расцелует в обе щеки или пырнет ножом в печень и оставит умирать на пригородной платформе. Таковы герои этого сборника рассказов Андрея Соболя, когда-то признававшегося читателями лучшим стилистом в советской литературе. Сейчас уже не спросишь, но интересно — действительно ли так восхищал аудитории «Гудка» именно стиль или дело было в том, что в героях Соболя они видели себя, чувствовали, что их сердца бьются так же, как у этих запутавшихся и отчаявшихся людей, растерявших прошлое. Про самого Соболя ничего говорить не буду. Прежде всего — мало о нем знаю, самонадеянно изображать эксперта; если вам станет интересно, то отсылаю вас к написанной Владимиром Хазаном о литераторе огромной монографии (почти в тысячу страниц). А, кроме того, Соболь мне кажется фигурой типической для того времени, когда миллионы людей ухнули вместе со страной в гигантскую прореху в реальности — хотя и надо признать, что ссылка и каторга до революции наверняка подготовили его к грядущим потрясениям. Эсер-эмигрант. Недоучившись на прапорщика, занял генеральскую должность. Поехал из Москвы в Киев с Эренбургом читать стихи — и потом в Крыму переживал Гражданскую. Потом вернулся в Москву — и вдруг опять оказался ко двору. У такого рода людей обычно в конце биографии пляшут цифры «1» «9» «3» «7», но Соболь свою остановку выбрал сам — и обставил уход с шиком: в центре Москвы, на Тверском бульваре, рядом с памятником Тимирязеву. «Так ложится неиспепелимая любовь на душу. Так легла на меня ты — моя страна, Россия моя, страна железа и воска». Герои рассказов Соболя говорят на каком-то изломанном языке — еще не Платонов, но уже и не Бунин. Сбиваются с одной мысли на другую, стонут, воют, скрежещут зубами, бредят. Все они как будто слегка пьяны. Вокруг шумит жизнь, которая неумолимо движется вперед: «индус с японцем пьют чай бывшего Высоцкого, — за долами, за морями темные, смуглые, желтые шепчут: „Ленин“,- за Страстной площадью, в комнатушке, где пять коек и одно оконце, бухарская девушка читает по складам: „раскрепощение восточной женщины есть одно из…“, чтоб завтра поутру ответить товарищу Зусману». А среди этой новой жизни ходят люди, по которым катком проехалось время. Бывший офицер, превратился в бандита и его пожирает внутри ненависть к себе. Самозванный атаман скачет по украинской степи и убивает евреев в местечках — вешает рядом с синагогой. Сереет лицо красного командира, увидевшего изнасилованную еврейскую девушку. По Москве идет в желтых ботинках вчерашний беглец из Советской России, приехавший со шпионской миссией под видом англичанина. Сердце его рвется от любви к Москве. «И серые глаза не отрываются от окна, а за окном мокрый асфальт Тверской, подмигивание ночного фонаря и грустное предрассветное московское небо. О, не спутать его с константинопольским небом, не заменить его южным небом Салоник. Одно небо — и нет другого. Одна Москва — и нет другой». Люди, которые увидели больше, чем можно вынести. Столкнувшиеся с тем, чего не должно было происходить. Побитые, травмированные, поломанные — и все равно пытающиеся как-то жить. Они шепчут, успокаивают сами себя: «ну ничего-ничего, еще поживем», сбиваются на плач, потом снова шепчут… Герои «Китайских теней» — это те, кто уже все потеряли — и так надеются снова это найти. Но, оглядываясь, видят лишь руины. #сенников #невозвращённые_имена Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

На излете 1970-х годов мир постепенно входит в новую фазу существования. Одно из первых событий новой эры — гибель афганского лидера Хафизуллы Амина в результате штурма его дворца в Кабуле советским спецназом. Но это заря новой эпохи. В уже развитой его фазе одним из символов нового времени станет норвежский террорист и массовый убийца Брейвик, совершивший акт политического террора во имя идей, порожденных эпохой регресса. 1979 год: родился Брейвик, умер Амин. Что связывает этих людей? Разбираемся в совместном проекте издания «Кенотаф» и «Правил жизни». P. S. В целом — наш программный историософский текст, где мы осмысляем истоки и бытование нашей современности и её политического момента. https://www.pravilamag.ru/articles/767909-semidesyatye-jivye-i-mertvye-hafizulla-amin-i-anders-breivik/ #кенотаф_фиты

Первая книга, впервые опубликованная в издании "Кенотаф". #вокруг_кенотафа #современник #отечественные_записки #октябрь #новый_мир #юность #воздух #носорог

 Егор Сенников. Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался. Издательство Individuum, «Эксмо». 872 руб. В каждом из очерков книги куратор и исследователь Егор Сенников выхватывает из потока истории судьбы отдельных людей: от когда-то всевластного Льва Троцкого до погибшего на гражданской войне в Испании летчика-белогвардейца Всеволода Марченко, от создательницы «Рабочего и колхозницы» Веры Мухиной до вернувшейся в СССР спустя 65 лет поэтессы Ирины Одоевцевой. Выхватывает, чтобы запечатлеть мгновенной фотовспышкой, на паре страниц рассказать, как обошелся с ними XX век, и идти дальше. Политики, поэты и художники, лауреаты премий и эмигранты, беженцы и возвращенцы — все они двигались путаными дорогами, которые иногда выбирали, иногда принимали, смиряясь с неизбежным. Отрывистая, стремительная книга, где из разрозненных фрагментов складывается портрет сурового времени, чем-то похожего и на сегодняшний день. Заказать с доставкой: shop@falanster.ru или https://t.me/falanster_delivery

В каждом из очерков книги куратор и исследователь Егор Сенников выхватывает из потока истории судьбы отдельных людей: от когда‑то всевластного Льва Троцкого до погибшего на гражданской войне в Испании летчика-белогвардейца Всеволода Марченко, от создательницы «Рабочего и колхозницы» Веры Мухиной до вернувшейся в СССР спустя 65 лет поэтессы Ирины Одоевцевой. Выхватывает, чтобы запечатлеть мгновенной фотовспышкой, на паре страниц рассказать, как обошелся с ними XX век, и идти дальше. Политики, поэты и художники, лауреаты премий и эмигранты, беженцы и возвращенцы — все они двигались путаными дорогами, которые иногда выбирали, иногда принимали, смиряясь с неизбежным. Отрывистая, стремительная книга, где из разрозненных фрагментов складывается портрет сурового времени, чем‑то похожего и на сегодняшний день.

Взял у Станислава Корецкого

ПЕРЕНОС СТРИМА — друзья, прошу прощения, но анонсированный на сегодня стрим переносится ровно на одну неделю. Немного мешают обстоятельства — но мы точно встретимся с вами через неделю. Приношу свои извинения!

Лирическое отступление: о Победе В новом выпуске цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников продолжает размышлять о жизни и судьбе великого писателя. В этот раз — о том, как сбывающиеся желания всегда оказываются непохожи на то, какими они виделись в мечтах. Война постоянно присутствует в текстах и мыслях Эренбурга; она пропитывает его прозу и журналистику, и лишь в поэзию она проникала не всегда. Он шокирован и раздавлен Первой мировой — чувствует, что она сметает привычный и любимый ему мир. Как корреспондент он ездит на фронт, где англичане ему рассказывают о достижениях британской демократии — выборы проходят даже в окопах. Его вся эта военно-пропагандистская мишура не очень-то впечатляет, зато на всю жизнь отпечатывается образ грузовиков, везущих людей и снаряды на фронт, а увозящих — раненых и трупы. Те, кого опалило тем огнем, никогда уже не будут прежними. И все они ждут конца. Ждут победы. Победы. Но как будто мало в это веры; лишь словами своего любимого персонажа Хуренито Эренбург проговаривается: «Война эта на десятки, а может быть, и на сотню лет. Не смейтесь,- в промежутках будут мирные договоры и вообще всяческая буколика. Она будет менять свои формы, как ручей, порой скрываться под землей и напоминать до отвратительности трогательный мир». И как будто все последующие годы, — то, что мы привыкли называть терминами «интербеллум», «межвоенный период», — для него война, начавшаяся летом 1914 года, не заканчивается, а просто переходит из одного агрегатного состояния в другое. Сначала он окунается в гущу революционной России. Годы Гражданской войны он описывает в 1960-х уже с некоторой иронией, но в ней чувствуется, что о самом страшном он рассказывать не хочет и не может. Да и не расскажешь это, даже если захочешь. Такое только прожить. Париж, 1925 год. Франция вступает в Рифскую войну против Марокко — и на улицы французской столицы выходят протестовать коммунисты. Молодые коммунисты-активисты распевают песни о том, что пролетариям не надо воевать со своими братьями, а надо оставить Марокко марокканцам. Полиция проводит аресты, пара сотен коммунистов получают тюремные сроки. Рабочего Андре Сабатье застрелили на улице. Для Эренбурга — это все часть Той войны. Он ходит в любимую «Ротонду», встречается с друзьями-художниками и поэтами. Но все они чувствуют свою «потравленность» временем. «Мы напоминали солдат, уволенных в запас и донашивающих вылинявшие гимнастерки». 1930-е — одна сплошная война. Эренбург видит ее разные всполохи; о некоторых я уже писал на страницах этого цикла, о других мне еще только предстоит рассказать. Конечно же он оказывается на Гражданской войне в Испании — невозможно себе представить реальность, в которой он туда бы не сорвался. Он, вроде бы совершенно гражданский человек, живет этой войной — и искренне страдает не только из-за поражения республиканцев, но и из-за того, что не прожил с бойцами эти дни до конца. Когда грянула Вторая мировая, когда был взят Париж, он, прожив 40 дней под немцами, возвращается в Россию. Во время Великой Отечественной Эренбург весь себя отдает служению военной пропаганде. Он постоянно ездит на фронт, каждый день пишет, выступает, спорит, убеждает. И в самом конце войны не попадает в резонанс с государственной линией — и ему отключают голос. «Войны начинаются почти всегда внезапно, а кончаются медленно: уже ясен исход, но люди еще гибнут и гибнут». Победу он встречает в Москве. Салюты, радостные толпы, крики, водка, веселье, поцелуи… Он идет через Тверскую, а в голове его крутятся строчки о Победе, которую он так ждал 30 лет — и которая оказалась совсем непохожей на то, что он себе представлял. О них когда-то горевал поэт: Они друг друга долго ожидали, А встретившись, друг друга не узнали На небесах, где горя больше нет. Но не в раю, на том земном просторе, Где шаг ступи — и горе, горе, горе, Я ждал ее, как можно ждать любя, Я знал ее, как можно знать себя, Я звал ее в крови, в грязи, в печали. И час настал — закончилась война. Я шел домой. Навстречу шла она. И мы друг друга не узнали. #улица_эренбурга #сенников

В западной историографии этот вооружённый конфликт называют Советской войной в Афганистане (1979-1989) — слишком большая череда войн пронеслась на этой суровой несчастной земле за последние полвека. А мы сегодня решили оценить обложки книг о ней, самой длинной нашей войне в прошлом веке. Если вы не согласны с нашим мнением по этому и другим вопросам, пишите в @thecenotaphbot. #обложки_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

И о вечном

В Риме жил Бенито Муссолини. Он мечтал о великой итальянской империи. Он принимал парады, произносил речи и уничтожал врагов. Муссолини руководил высокой политикой. Он был вождем и он не мог заниматься хозяйственными мелочами. Этим занимались его помощники. У одних были министерские портфели, у других только партийные билеты и денежные пособия. Бенито Муссолини презирает и сон, и мороженое. Он думает о своей империи. Его мысли куда шире узких улиц и узкого полуострова. Он думает о Савое, о Тунисе, о Далмации, о Мальте. Да, он призван возродить эту страну живописных развалин и невзыскательных фокусников! Он превратит любого торговца кораллами в античного легионера. Рим един и он только в Риме. Мечты Муссолини чванливы и громоздки, как арки древних императоров. Он видит себя под такой аркой. Илья Эренбург, «10 л.с.»

Поговорим о России в 1837 году — уже в субботу на стриме Уже в эту субботу, 7 марта в 18:00 по Мск пройдет новый эфир на моем ютуб-канале. В новом стриме будем говорить о том, как соя иногда может менять мир. ,поговорим о том, как один человек может обрушить огромный рынок, как неприметное и малозаметное масло для салатов оказывается страшно важной субстанцией, влияющей на судьбы миллионов, невзрачный толстяк, похожий на повара из районной пиццерии вдруг становится влиятельной фигурой, история приходит в движение и люди сами несут деньги, надеясь на барыши. Громкая история из американских 1960-х мне кажется примечательной именно потому что здесь раскрывается механизм обмана и самообмана, азарт биржевых игроков и большой политический сюжет как фон для частной истории. Еще немного поговорим о переизданной Ad Marginem книге японоведа Романа Кима «Три дома напротив соседних два» - возможно даже с одним гостем. Удивительное произведение, заставившее меня в очередной раз переосмыслить свой взгляд на окружающую реальность. И, конечно, отвечу на вопросы зрителей стрима! И подписывайтесь на мой канал, если еще не сделали этого — медленно, но уверенно ползем к тысяче подписчиков (но путь до нее не близок). Уникальный шанс стать одним из первопроходцев!

Петербург в мае 1994 года, фотографии Джона Винклмана

🧠 ПРОКАЧАЙТЕ СВОЙ КУЛЬТУРНЫЙ КОД! Знание истории и понимание искусства — это новая роскошь. Мы составили список ресурсов, которые заменяют десятки книг и лекций: 🎩 ЭСТЕТ — Твой путеводитель по миру культуры, который подскажет «Что посмотреть?» и «Что почитать?». Регулярные анонсы кинопремьер, новинки литературы и статьи о саморазвитии и образовании; 🚩 USSResearch — история СССР без мифов и ностальгии от кандидата исторических наук; 🗺 Вечерний картограф — карты всех эпох и жанров плюс многосерийные рассказы об истории, политике и путешествиях; 🇨🇳 Китай. 80-е и не только — Авторский канал Ивана Зуенко о недавнем прошлом и современности Китайской Народной Республики; 🧛🏻‍♂️ Panfilov FM — Как история и мифология отражаются в искусстве и масскульте? Канал историка Федора Панфилова, автора книги «Фантастическая Русь»; ⚔️ Великая война - Всё о Первой мировой войне: тактика и стратегия, великие сражения и окопный быт, боевая техника и оружие. 🛡 Записки о Средневековье — хочешь в средневековье? Заходи и узнаешь как там!; 🏺Smart Babylonia — история и культура древней Месопотамии и курьёзные случаи из жизни ее обитателей от учёного-востоковеда; ⚙️ Механика истории — Об истории с междисциплинарным подходом: закономерности, логика событий и процессов, исторические параллели, неочевидные моменты; 🧑‍🎓Философское Кафе — Канал философов из редакции журнала "Финиковый Компот". Философы, философия и философские журналы. Ни смысла, ни покоя; 🐻 Заповедный Север — авторский канал о Русском Севере, да и о России в целом: история, архитектура, природа; 🖼 Nowadesign — канал о дизайне, архитектуре и современном искусстве. Здесь собраны вдохновляющие, смелые и неожиданные примеры визуальной культуры со всего мира; 📊 Research and data analysis — канал об исследованиях на стыке социологии, демографии, экономики и истории; 🇩🇪БундесБлог — юмор, история и лингвистика. Здесь каждый найдет что-нибудь интересное; 📚 История и истории — Античность и Средневековье. Греция, Рим и Византия. Войны диадохов, Крестовые походы и многое другое. Авторский канал «История и истории»; 💣 Lace Wars | Историк Александр Свистунов — канал известного историка. Статьи и циклы, а также авторские переводы иностранной литературы, которая едва-ли будет издана на русском; 🌟 Эстетика Византии — Рим и Византия: арты, искусство и классическая филология — куда ж без неё! 👑 Old Russia With Masha — Удивительные люди и факты нашей истории до и после 1917 года; 🎭 Античная философия — Мудрость древних философов. Отрывки из античной литературы. Поэзия, история и философия Древней Греции и Рима; 🗡Тамплиер - военная история Средневековья; рыцарство, викинги, развитие вооружения, доспехов и тактики, Крестовые походы, Столетняя война и многое другое; 🇸🇪 Чертог Медведя — авторский канал о Швеции, викингах и путешествиях. Автор живёт в Стокгольме и делится уникальным контентом из Скандинавии и не только; 🌃Москва. Кабинет редкостей — история столицы без попсы: скрытые маршруты, странные памятники и неожиданные смыслы — рассказ о городе для эстетов; 🌌 New Horizons | Космос — все о космосе и вселенной доступным языком, а также коллекция астрофотографий в высоком разрешении; 🎠 РОСТОВСКАЯ ЗЕМЛЯ — социальная антропология Замкадья. О субстратной истории, культуре, искусстве и метафизике "Глубинной России" — свежо, весело и без понтов; 🪬Край, где чудится — изучение финно-угорского субстрата "Золотого кольца" России в его русском прошлом и настоящем. Меря, чудь и мурома исторические и этнофутуристические; 🧠 КультКод — Гуманитарная выжимка: культура, история, философия, смыслы. Всё важное — в одном канале.

«Голод» и «Шоколад»: тайная жизнь умирающего города В 1919-м Петроград живет сразу в двух режимах — и оба наполнены голодом. Один — бытовой: хлеб как валюта, очереди, истощение, даже воздух кажется спрессованным. Другой — политический: слухи, обыски, расстрелы, умение называть насилие «необходимостью», голод до правды. Две повести, действие которых разворачивается в этом же году, описывают эти две реальности так точно, что прочтенные вместе открывают какое-то дополнительное измерение и понимание той жизни. Егор Сенников продолжает цикл «Невозвращенные имена» и рассказывает о «Голоде» Сергея Семенова и «Шоколаде» Тарасова-Родионова. В этом городе теперь жизнь совсем не та, что раньше. Даже воздух изменился — стал более спертым, спрессованным что ли. Город в блокаде и голоде. Хлеб — ежедневная валюта, на которую можно выменять еще немного времени жизни; мясо — недоступная роскошь. Люди умирают от голода и тифа, от дизентерии и испанского гриппа. Нет дома, где нет больных и голодных. Смерть стучится в ворота к каждому — к рабочим и политикам, бывшим сахарозаводчикам и к вчерашним крестьянам, приехавшим в бывшую столицу. По улицам везут возы гробов — так хоронят счастливчиков, у кого после смерти остались деньги и родные, чтобы похорониться. Трупный запах веет над городом, но неравномерно: говорят, что где-то его и вовсе нет. Петербург в 1919 году — это страшный, вымирающий город. Но само воспоминание об этом страшном и голодном периоде сейчас почти стерто. Хотя голод 1919 года оставил о себе много воспоминаний — в бывшей имперской столице продолжали жить люди, которые по роду занятий были литераторами, поэтами, журналистами. Кто-то из них прибился к Горькому, которому удалось организовать в голодающем городе странную культурную институцию — Дом искусств. Здесь Белый и Гумилев, Чуковский и Шкловский, Эйхенбаум и Анненков — и многие другие — ведут какие-то курсы, сплетничают, получают свой паек — хлебом, картошкой, иногда селедкой. Выживают как могут: ненавидят и самого Горького, большевиков, войну, советскую власть — и пытаются верить в то, что за поворотом ждет какое-то большое избавление. Именно в 1919 году в Петрограде происходит действие двух повестей, наделавших в свое время шуму в 1920-е годы, но не ставших частью большого литературного канона. Причины для этого были разные, но, в общем, до того как их переиздали на рубеже 1980–1990-х, знали о них очень немногие. А сейчас, когда читаешь их друг за другом, тебя вдруг переполняет ощущение, что перед тобой встает в полный рост живая и страшная история родного города, которая таилась в граните и мраморе, пряталась за обоями в коммунальных квартирах, распылена была в воздухе старых петербургских парадных. Теперь собралась в нечто целое и различимое — и ты будто можешь пройти улицами давно не существующего города. ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА #сенников #невозвращённые_имена Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

зову этим вечером на «Приключение», в лодке ещё остались места. перекипая словами от волнения, Оливье Ассаяс называл этот фильм поделившим весь кинематограф на до и после. с тех пор мы настолько разошлись по своим историям кино, что взволнованно говорить про его общие места — занятие уязвимое. но я попробую. а заодно расскажу про человека, который отводил торнадо от Моники Витти, про каннские смешки и выпавший эпизод игры на обочине.

Одного взгляда на это фото мне хватило, чтобы провалиться в странные воспоминания о прошлом. «На станции Токсово обнаружены волки», — пела Наталия Медведева в 1993 году. А у меня на станции Обухово обнаружилась огромная часть юности. Больше всего в этой фотографии (автор — Александр Стаканов), меня поражает дата, когда был снимок сделан. Это 1989 год, за 4 года до того как я родился. Но здесь все абсолютно также, как и 17 лет спустя, когда каждый день я здесь стал проводить часы своей жизни. Не изменилось ничего, буквально ниичего — и лишь когда в конце нулевых у РЖД появятся деньги на строительство вычурно огромного перехода-вокзала, с лифтами и широкими окнами, станет ясно, что новые времена добрались и до «Обухово». — Эй, брат! Держись! Мне протягивает руку какой-то мужик в потрепанном спортивном костюме. Я как раз протопал от станции метро по гравию, перешагивая рельсы, и собираюсь залезть на платформу — так здесь делают все безбилетники. Хватаю руку, подтягиваюсь и залезаю. Мужик улыбается и начинает рассказывать, что недавно вышел и теперь едет к сыну в Саблино. Из полиэтиленового пакета достает игрушку — солдатик в форме британского гвардейца. Я улыбаюсь и говорю, что сыну должно понравиться. Мужик тоже улыбается; из того же пакета достает банку «Охоты» и открывает с громким пшиком. Я жил в пригороде Петербурга, а школа была в городе; каждый день я совершал путешествие до Обухова и от него. Днем было несколько часов, когда электрички на московском направлении не ходили вообще, уступая время товарнякам и междугородним поездам. Да и после этого полного разрыва в сообщении перерывы между электричками могли длиться по часу. Мимо проносились поезда, уносившие людей в Москву, Адлер и Белгород; а я терпеливо стоял на платформе, поглядывая на время на моей Nokia 1100. Еще 24 минуты. Я гляжу на фото из 1989 года и понимаю, что его можно было сделать и в 2005 — ничего не изменилось бы. И значит и мой, уже постсоветский опыт взросления, был в значительной степени советским: по крайней мере на бытовом, на тактильном уровне. Тот же запах поездов, та же ржавеющая ограда на перроне, асфальт весь в трещинах, голоса дикторов разносящиеся над путями, «… поезд проследует… задерживается… на платформу номер 4…». Ноги скользят по заледеневшим ступенькам, сетка рабица совсем прорвалась, наверху лестницы стоят контролеры и проверяют всех, кто приехал на станцию — сразу, скопом; надо бежать и прыгать на гравий станции. Пышущая румянцем крепкая женщина, нагруженная тюками и мешками. Работяги с Ижорского завода. Школьники из Металлостроя и Тосно. Тихий алкоголик, пахнущий перегаром и похожий на интеллигента трудной судьбы. Пожилые женщины с тележками на колесиках. Молодые девушки с номером журнала Glamour. Немного сумасшедшие люди, которые рассказывают мне о том, каких интеллектуальных высот можно достичь, если каждый день есть сахар с чесноком, запивая растопленным жиром. Гопники, металлисты, панки, менты, клерки… На станции Обухово ты оказываешься среди своих. И ты сам один из них. На страницах «Кенотафа» я уже однажды писал о том, как электрички были для меня одной из школ жизни — и часы, проведенные в Обухово были важной ступенью в этом обучении. Один из моих самых любимых режиссеров — американский документалист-экспериментатор (благодарен судьбе, что мне удалось с ним пообщаться лично), который мастерски собирал монтажные фильмы из старых кинопленок. Пленки покрыты царапинами, искажениями, повреждениями из-за которых не всегда разглядишь само изображение. И из-за этого появляется ощущение, что ты смотришь в прошлое через толщу времени. Как сам он говорил мне: «пленка как нечто, что фиксирует движение и звук, является лучшим приближением к пластическому изображению человеческого сознания». Я смотрю на Обухово, застывшее в 1989 году, но такое родное и знакомое — и думаю, что и я сам — лишь часть этих помех на пленке. Небольшая щербинка на плоскости времени. Когда жизнь началась, Мы танцевали здесь, На колени валясь. #коврик_у_кенотафа #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty