ЕГОР СЕННИКОВ

Into the Wild или Ах, как хочется вернуться Скучный мир, живущий по унылым правилам раскалывается на сотни кусков — малых и больших. Столь многие мечтали об этом взрыве, надеялись приблизить, как-то поучаствовать. И вот, началось! Весна 1915 года. Длинная цепь грузовиков тянется к передовой. Туда везут солдат, оружие, снаряды, продовольствие. Оттуда — раненых и убитых. В этих нескончаемых вереницах грузовиков Первой мировой войны трясутся два будущих писателя Илья Эренбург и Эрнст Юнгер. Еще год назад они бы только ухмыльнулись, скажи им, что они окажутся на войне. А сегодня это их рутина. В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» резидент Кенотафа Егор Сенников всматривается в лица двух писателей и пытается прочитать их мысли: что ищут они в этом краю смерти и печали? Что бросили в краю родном? Полный текст — по ссылке. #улица_эренбурга Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Ваше чтение на выходные.

Эскизы СКК имени В.И. Ленина. Автор рисунков — главный архитектор комплекса Игорь Чайко. Изображения были опубликованы в 1980 году в журнале «Архитектура СССР».

Друзья, важное объявление — в эту субботу не будет стрима на моем-ютуб канале; вмешиваются личные обстоятельства. Но стримы я не забрасываю — ближайший будет на следующей неделе в субботу. Приношу извинения и надеюсь на ваше понимание! Пока что всем рекомендую посмотреть на вышедшие за последние время эфиры и подписаться на канал: Увлекательный разговор с Василием Азаревичем об Охранном отделении в Российской империи. Краткий рассказ об итальянских свинцовых годах и о масонах из ложи P2. И история богатой аристократической семьи Торлония — и того, как ей годами удавалось хранить свое имя в тишине

Вот оно как бывает.

Обложки и страницы журналов, которые в 1960 — 1970-х годах делал житель деревни Шалово под Лугой (Ленинградская область), художник-непрофессионал В. С. Янов, вместе с членами семьи и многочисленными друзьями и знакомыми. Жизнь сообщества, сложившегося вокруг семьи Яновых, задокументирована в самых разных формах — в журналах размещены и порой весьма изобретательно смонтированы рисунки, фотографии, вырезки из периодики, стихи на случай, рассказы и пьесы, хроника деревенской жизни, путевые заметки, воспоминания. Несложно в них найти и многочисленные отсылки к советской прессе. Выпуски самодельных журналов в Домашнем собрании Александра Алексеева (Цифровой архив «Прожито»)

Двое несхожих в год страшный и великий Страшный год сводит в одном городе многих людей. Одни еще надеются, другие отчаялись. Одни сближаются, а другие — расходятся. В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» (полный текст доступен по ссылке) Егор Сенников следит за тем как людей увлекает течением времени из Москвы и Петербурга на юг, размышляет об общем и различном и схожем у Эренбурга и Булгакова и ищет «Великую беженку». «Семь дней и семь ночей Москва металась…» Пока в конце осени 1917 года Александр Блок в Петрограде вслушивается в музыку революции и призывает всех последовать его примеру (эти опыты его и погубят), Илья Эренбург, вернувшись в Москву из Крыма — молится. Вот Твоя великая страна! Захотела с тоски повеселиться, Загуляла, упала, в грязи и лежит. Говорят — «не жилица». Как же нам жить? <…> Господи, прости! Да восстанет золотое солнце, Церкви белые, главы голубые, Русь богомольная! О России Миром Господу помолимся. Это стихотворение «Молитва о России», написанное Эренбургом в ноябре 1917 года. В Москву он ехал задержавшись в Крыму у Волошина; когда он отправлялся к нему, то в голове его еще витали мысли, что скоро бывший террорист Савинков назначит его куда-то на фронт комиссаром. Путь из Крыма уже и тогда, до Гражданской был страшен и тяжел: Эренбург вспоминает, что видел как в поезде избивали мелкого воришку, попавшегося на краже. «Барышня, прижимая к груди буханку, истерически вопила, что теперь даже калеки обязаны идти на фронт. Солдат ее крыл матом, но она не унималась». С каждым днём времена менялись, купола теряли золото. Москва встречала огнем: в городе шли бои. На улице треск пулеметы, выстрелы артиллерии, у Исторического музея лежат мертвые и раненые. Пьяный солдат стреляет в мирно идущих на работу людей и смеется: хотел буржуев попугать. Идешь на рынок, в переулке кого-то бьют ногами. На Пречистенке выстрелы, слышите? Говорят, что Родзянко создает новое правительство и будет бороться с большевиками, слышали? Страху натерпелся, на углу Тверской и Скобелевской — пулемёт! И в Страстном, ей Богу. Говорят, что верные Керенскому войска окружили Москву и дали большевикам 24 часа. Да не сутки, а только час! Слышали?... «Я в Москве, нынче вторник Вот дома, магазины, трамваи...» Вечером, когда мы собираемся, спорим долго, Потом сразу замолкаем, и хочется плакать, Когда так неуверенно звучит голос: «До свиданья! до завтра!» Эренбург пишет свои стихотворные молитвы, сложно найти на кого еще уповать здесь кроме Бога. В большевистской Москве он проживет почти год; до июля 1918 года, когда выступили эсеры жизнь еще по инерции сохраняла черты прошлой — в эсеровских газетах печатались те, кто был не в восторге от большевиков (от того же Эренбурга и Алексея Толстого до Ивана Бунина и Осипа Мандельштама). Но после эсеровского мятежа всем этим газетам приходит конец и Эренбурга, как и многих других волна истории начинает уносить в Киев. Вот об этом и поговорим. Тэффи в своих жутких и смешных «Воспоминаниях» рассказывает о том, как ее из Петрограда уносило течением в Киев. В Петрограде люди голодают, по ночам едут грузовики — двигатели не выключают, чтобы заглушить выстрелы по арестованным. Кто-то исчезает в подвалах. Кто-то просто вдруг растворяется — будто и не было его никогда в Петербурге. Вокруг Тэффи крутится антрепренеры, предлагающие устроить гастроли в Киеве: где и жизнь идет почти по-старому, и тепло, и еда есть, и нет большевиков. Она пускается в это плавание по бурным волнам; рассказывая о нем она старается разукрасить его, сделать не таким страшным, но все равно ужасные образы остаются в памяти: собаки, отгрызающие у трупов руки; накокаиненная бывшая курсистка-большевичка, захватившая власть над каким-то городком и получающая чуть ли не сексуальное удовлетворение от расстрела тех, кто попадается ей в руки; какой-то комиссар, у которого на богатой шубе на спине большое отверстие, а вокруг него засохшая кровь. Нет, лучше об этом не думать! Продолжение текста Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Двое несхожих в год страшный и великий Страшный год сводит в одном городе многих людей. Одни еще надеются, другие отчаялись. Одни сближаются, а другие — расходятся. В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» (полный текст доступен по ссылке) Егор Сенников следит за тем как людей увлекает течением времени из Москвы и Петербурга на юг, размышляет об общем и различном и схожем у Эренбурга и Булгакова и ищет «Великую беженку». «Семь дней и семь ночей Москва металась…» Пока в конце осени 1917 года Александр Блок в Петрограде вслушивается в музыку революции и призывает всех последовать его примеру (эти опыты его и погубят), Илья Эренбург, вернувшись в Москву из Крыма — молится. Вот Твоя великая страна! Захотела с тоски повеселиться, Загуляла, упала, в грязи и лежит. Говорят — «не жилица». Как же нам жить? <…> Господи, прости! Да восстанет золотое солнце, Церкви белые, главы голубые, Русь богомольная! О России Миром Господу помолимся. Это стихотворение «Молитва о России», написанное Эренбургом в ноябре 1917 года. В Москву он ехал задержавшись в Крыму у Волошина; когда он отправлялся к нему, то в голове его еще витали мысли, что скоро бывший террорист Савинков назначит его куда-то на фронт комиссаром. Путь из Крыма уже и тогда, до Гражданской был страшен и тяжел: Эренбург вспоминает, что видел как в поезде избивали мелкого воришку, попавшегося на краже. «Барышня, прижимая к груди буханку, истерически вопила, что теперь даже калеки обязаны идти на фронт. Солдат ее крыл матом, но она не унималась». С каждым днём времена менялись, купола теряли золото. Москва встречала огнем: в городе шли бои. На улице треск пулеметы, выстрелы артиллерии, у Исторического музея лежат мертвые и раненые. Пьяный солдат стреляет в мирно идущих на работу людей и смеется: хотел буржуев попугать. Идешь на рынок, в переулке кого-то бьют ногами. На Пречистенке выстрелы, слышите? Говорят, что Родзянко создает новое правительство и будет бороться с большевиками, слышали? Страху натерпелся, на углу Тверской и Скобелевской — пулемёт! И в Страстном, ей Богу. Говорят, что верные Керенскому войска окружили Москву и дали большевикам 24 часа. Да не сутки, а только час! Слышали?... «Я в Москве, нынче вторник Вот дома, магазины, трамваи...» Вечером, когда мы собираемся, спорим долго, Потом сразу замолкаем, и хочется плакать, Когда так неуверенно звучит голос: «До свиданья! до завтра!» Эренбург пишет свои стихотворные молитвы, сложно найти на кого еще уповать здесь кроме Бога. В большевистской Москве он проживет почти год; до июля 1918 года, когда выступили эсеры жизнь еще по инерции сохраняла черты прошлой — в эсеровских газетах печатались те, кто был не в восторге от большевиков (от того же Эренбурга и Алексея Толстого до Ивана Бунина и Осипа Мандельштама). Но после эсеровского мятежа всем этим газетам приходит конец и Эренбурга, как и многих других волна истории начинает уносить в Киев. Вот об этом и поговорим. Тэффи в своих жутких и смешных «Воспоминаниях» рассказывает о том, как ее из Петрограда уносило течением в Киев. В Петрограде люди голодают, по ночам едут грузовики — двигатели не выключают, чтобы заглушить выстрелы по арестованным. Кто-то исчезает в подвалах. Кто-то просто вдруг растворяется — будто и не было его никогда в Петербурге. Вокруг Тэффи крутится антрепренеры, предлагающие устроить гастроли в Киеве: где и жизнь идет почти по-старому, и тепло, и еда есть, и нет большевиков. Она пускается в это плавание по бурным волнам; рассказывая о нем она старается разукрасить его, сделать не таким страшным, но все равно ужасные образы остаются в памяти: собаки, отгрызающие у трупов руки; накокаиненная бывшая курсистка-большевичка, захватившая власть над каким-то городком и получающая чуть ли не сексуальное удовлетворение от расстрела тех, кто попадается ей в руки; какой-то комиссар, у которого на богатой шубе на спине большое отверстие, а вокруг него засохшая кровь. Нет, лучше об этом не думать! Продолжение текста Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Сила литературы

Спасибо, новый Гарри Поттер, что поддерживаешь выход шестого эпизода аудиосериала «История российского фэнтези»! Ведь мы не просто отправляемся в нулевые годы, но и открываем для себя самые разные школы чародейства и волшебства: тут вам и Хогвартс, и Тибидохс, и даже Институт специальных технологий — все те места, где юные герои и героини не просто учились магии, а взрослели (и не одни, а вместе с читателями-ровесниками). «Гарри Поттер» и «Таня Гроттер», «Часодеи» и «Vita Nostra», а также: Порри Гаттер, Харри Проглоттер, Ларин Пётр, «Мальчик Гарри и его собака Петр», «Ваня Жуков против Гарри Поттера», «Дети против волшебников» (оф корз!) и бесчисленное количество фанфиков. Подкаст доступен в Яндекс Музыке, Apple Podcasts, VK, Spotify, Castbox и других сервисах. Выпуски наших подкастов можно послушать на YouTube-канале «Подкасты Кинопоиска». А еще в Яндекс Книгах — в аудио— и расширенной текстовой версии!

Пару дней назад диджеит в Рейкьявике. 60 лет в этом году.

В продолжение вчерашнего поста — делюсь полным переводом некролога Маяковскому, авторства Андрея Левинсона А там есть что почитать и чем восхититься:

Даже в этих ultima verba сердце сжимается: перед нами разложение загнивающей души. Здесь нет исступлённой меланхолии Есенина; нарочитая грубость тона, сомнительные каламбуры, подобострастное «обращение к товарищу-правительству», которое он тыкает, хлопоча за родных и за любовницу, — всё это производит тягостнейшее впечатление. Бравируя, он словно обесценивает величие и горечь решения уничтожить себя. Что до непосредственных причин, среди строк угадывается смутный намёк на какую-то любовную коллизию, усугубившую и без того безвыходное нравственное положение: «простите - это не способ (другим не советую), — пишет он, — но у меня выходов нет. Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным. Сериозно - ничего не поделаешь». Извинившись этими словами и пожелав современникам счастья, Маяковский ушёл — четвёртым — к теням трёх великих поэтов своего поколения, которых «Новая Россия» обрекла на преждевременную кончину: в первой “телеге” — Николай Гумилёв, молодой школо­начальник безупречного мастерства, расстрелянный в подвале ЧК; Александр Блок, романтический гений, услышавший «музыку Революции» и умерший в невыразимой нищете и презрении (разрешения на выезд за границу, способного его спасти, он дождался в день смерти); Сергей Есенин, «испорченный крестьянин», воспевший мистическое обновление России, — реальность задушила его четырьмя стенами. Великая скорбь русской поэзии! Кто мог предположить, что к этому мартирологу, над которым издевается партия, присоединится имя Маяковского — крупного буржуа, поэтического сановника РСФСР, рупора пропаганды? Он стал на сторону душителей и сам задохнулся в этой собачьей конуре, где воздух всё разреженнее. Погиб в тридцать шесть — в самом цвете лет, пережив на несколько лет свой большой и странный талант, израсходованный на недостойные работы и тошнотворную поденщину.

https://telegra.ph/Poehziya-pri-Sovetah-i-samoubijstvo-Mayakovskogo-07-15

Воистину — идут годы, а ничего не меняется.

О литературе, некрологах и о мерзком Когда в апреле 1930 года застрелился Маяковский, то его смерть вызвала целую бурю эмоций. Не только у его близких, но и в обществе целом; похороны Маяковского стали по сути последней публичной несогласованной акцией на десятилетия вперед. Причем на эмоции пробивало людей как внутри Советского Союза, так и вне его — у эмигрантов; многие из литературно-творческой части эмигрантов имели возможность не просто читать стихи поэта, но и лицезреть его лично, так как в Париже и Берлине он бывал довольно часто. И вот в эмигрантской прессе начинают писать некрологи. Что же пишут? В берлинском «Руле», одном из ключевых эмигрантских изданий, поэт Юрий Офросимов сообщает: «Нехорошо пахло от всей жизни Маяковского, и внесет ли в нее оправдание трагический конец?» Поэт Ходасевич в некролог выливает ведро помоев: Маяковский был кретином, он смотрел на женщин с дикой жадностью, он «практический и жадный дикарь», Маяковский — пошляк, сочинявший стихи на потребу улице, «его истинный пафос — пафос погрома», он советский буржуй, певец при хамах. «Лошадиною поступью прошел он по русской литературе — и ныне, сдается мне, стоит уже при конце своего пути. Пятнадцать лет — лошадиный век». Конечно, были и другие голоса. Трогательный текст пишет лингвист и литературовед Роман Якобсон, анализируя стихи Маяковского и подводя итог его поэтического пути. Бывший князь и нынешний литературный критик Дмитрий Святополк-Мирский сравнивает Маяковского с Пушкиным и проводит параллели между смертями двух поэтов. В общем, не все слились в негодовании. Но ярче всех с жесткой критикой покойного выступил театральный критик Андрей Левинсон (он, кстати, еще до эмиграции из России в 1918 году успел обрушиться с критикой на пьесу «Мистерия-Буфф» Маяковского). Во французском издании Les Nouvelles Littéraires он пишет гигантский текст под заголовком «Поэзия у Советов; самоубийство Маяковского». Раньше, кажется, на русский этот текст подробно не передавался, но это французское издание хорошо оцифровано, так что я его нашел. Если будет интересно, то выложу статью целиком. Левинсон писал: «Владимир Маяковский — стихоплёт-наёмник Советов, бард и бенефициар режима, которому он льстил с самой циничной беспечностью, — покончил с собой после ночи оргии. <…> Выстрелом себе в голову Маяковский использовал последний способ вернуть отнятую свободу, уклониться от строевой, в последний миг заявить о независимости. <…> Опубликованная записка-завещание пропитана каким-то бесовским юмором; перед нами разложение загнивающей души. Здесь нет исступлённой меланхолии Есенина; нарочитая грубость тона, сомнительные каламбуры, подобострастное „обращение к товарищу-правительству“, которому он тыкает, хлопоча за родных и за любовницу, — всё это производит тягостнейшее впечатление <…> Мы видим казнь поэта, изменившего призванию — его поражает творческая импотенция. Бунтарь-иконоборец рифмует рекламные „слоганы“ и агитплакаты». В парижской творческой среде поднимается буря: Луи Арагон отправился к Левинсону домой и дал ему пощечину, жена Левинсона заявляет в полицию, сам критик отвечает в газете — а в газету, между прочим, валом идут письма о том, что статья Левинсона читателям пришлась не по нраву. Но Левинсон говорит, что он всегда пишет лишь правду. Словом, балаган. И чтобы достигнуть завершенной формы, в этом же издании публикуют коллективное письмо ряда иностранных писателей, которые протестуют против статьи Левинсона и требуют извинений за оскорбление умершего поэта. И что же происходит дальше? Ответом становится коллективное письмо русских писателей — от Гиппиус до Набокова, от Зданевича до Тэффи, от Зайцева до Берберовой. Они решают поддержать Левинсона и сообщают, что: «Каковы бы ни были возможные нюансы в оценке поэтического таланта Маяковского, мы, русские писатели, лучше, чем иностранцы, знакомые с нынешним положением нашей литературы, утверждаем, что Маяковский никогда не был великим русским поэтом, а исключительно сочинителем официальных стихов, служащих коммунистической партии и правительству СССР». Занавес.

Об источниках информации у эмигрантов — понятно, что они, в основном, опирались на сообщения агентства «ОГГ» (одна гражданка говорила). Например, в Белграде в 1934 году военный историк и теоретик, бывший преподаватель Академии ГенШтаба Николай Головин написал и сделал доклад по теме «Современная стратегическая обстановка на Дальнем Востоке», который потом вышел отдельной брошюрой. Что же там писал генерал-лейтенант Головин? 1. «Хозяйничанье большевиков совершенно разорило край <...> Амурская область провалила посевную кампанию (60%) и по сенокошению (59%). Бюро Амурского Областного Комитета не мобилизовало колхозников и, продолжая игнорировать предупреждения Краевого Комитета, способствовало развитию в области антипартийных настроений, что привело к провалу очередных кампаний и создало явную угрозу проведению уборочной кампании и хлебосдачи». 2. «Трудно найти город, который бы так плохо освещался и содержался, как наш Владивосток. Пора от бесчисленных протоколов и совещаний перейти к делу: исправить тротуары, закончить водопровод, привести в порядок дома и улицы, очистить дворы и т. п. Владивосток грязен. Владивосток запущен. Его вид позорит имя советского центра. Однако, „ударная" кампания по приведению Владивостока в культурный вид сорвана и доведена до полного провала. В отчаянном состоянии находятся рабочие окраины». 3. «Порт в глубоком прорыве. Факты изо дня в день кричат о преступно-халатном отношении к упорядочению работы в порту. Огромная доля вины ложится на железную дорогу. Вот цифры: из 82 поданных под разгрузку вагонов, абсолютно негодными оказались 20, из 147 забраковано было 39, из 49 — 20 и т. д., и т. д. Подаются даже не вагоны или платформы, а полуразрушенные их остатки. В результате рабочие бесцельно слоняются, пароходы стоят неразгруженными, склады завалены. Эти факты граничат с вредительством, с настоящим преступлением. Сейчас в складах до 20000 тонн грузов. Никакие мероприятия, даже при условии обеспечения порта рабочей силой на 100%, не могут разгрузить порта, пока не будет поставлена работа ж. д.». 4. «В колхозах Уссурийского paйoнa бродят угрозы убийств активистов. Мы ещё посмотрим, кто кого, открыто заявляла недавно группа кулаков. В колхозах Уссурийского района идёт ожесточенная классовая борьба. Правления колхозов бьют тревогу и просят помощи из центра». Обычное эмигрантское нытьё о том, как всё плохо в России. Основано оно на следующих источниках: 1. Газета «Красное знамя», № 213, 1933 г. 2. «Красное знамя», № 190, 1933 г. 3. «Красное знамя», № 191, 1933 г. 4. «Красное знамя», № 187, 1933 г. Всё это нытьё о том, как плохо в СССР взято из официальной газеты приморского (тогда ещё) обкома ВКП(б). Все приведённые цитаты — это закавыченные в докладе Головина цитаты из советских газет. Откуда он их взял? Ну, на той же КВЖД до 1934 советские газеты свободно распространялись среди всех желающих. В этом же докладе много прекрасных цитат из советских дальневосточных газет — про ячейки контрреволюционеров и белобандитов на железной дороге и в порту, про антисоветскую агитацию и подпольные антисоветские группы в Дальневосточной промышленной академии и Дальневосточном педагогическом институте. К чему это я? Официальные сообщения советских газет о бандах классового врага, вредительстве и тайных контрреволюционерах, — как бы это сейчас смешно не звучало, — идеально ложились на надежды и представления часть белой эмиграции. Которая, видимо, некритично воспринимала советские газетные сообщения, накладывая их на те смутные слухи, которые распространялись среди эмигрантов разного рода перебежчиками, авантюристами и просто лжецами. Так что сообщение про остановку железнодорожного движения в Приморье и активные действия антисоветских партизан, конечно, в наши дни смотрится смешно, но конкретно тогда, в начале 1930-х, заметную основу для этих слухов составлял советский официоз, как ни странно. #ДВ #РСФСР #Эмиграция

Начали стрим! Заходите и присоединяйтесь к беседе,

Чуть меньше часа осталось до стрима — обратите внимание! Поговорим о важном — об истории Охранного отделения, о том, чем оно было, как боролось со шпионом и с революцией, и почему оно проиграло. Обо всем поговорим с моим другом, научным сотрудником Музея истории Дальнего Востока имени В.К Арсеньева Василием Азаревичем, создателем телеграм-канала Приморский Cry. Ну, и конечно ответим на вопросы зрителей — их, кстати, можно оставлять заранее, в комментариях к этой записи. Но, конечно, можно и во время стрима оставлять их в чате! И подписываемся на канал!

Сегодня — встречаемся на стриме, чтобы поговорить об Охранном отделении, жандармах и борьбе со шпионами и политической оппозицией Встречаемся сегодня в 20:00 по Мск. Гостем станет мой друг мой друг, научный сотрудник Музея истории Дальнего Востока имени В.К Арсеньева Василий Азаревич, создатель телеграм-канала Приморский Cry. С ним мы поговорим о том, чем было Охранное отделение в Российской империи, на примерах, фактах и исторических анекдотах обсудим, какими делами оно занималось, как следило за политической оппозиционной деятельностью, искало шпионов и выступало одной из опор монархии. А также немного поспорим о том, как и почему оно проиграло. Ну, и конечно ответим на вопросы зрителей — их, кстати, можно оставлять заранее, в комментариях к этой записи. Но, конечно, можно и во время стрима оставлять их в чате! И обязательно подписываемся на канал — ближайшая цель заключается в том, чтобы доползти до 300 подписчиков, до этого осталось совсем чуть-чуть.

Слово и Дело Егор Сенников в новом цикле делает первый шаг по улице Ильи Эренбурга. Первый этюд – о выходе за границы допустимого. Вступив на путь оппозиционного активизма, нужно всегда иметь в виду, что эта дорога может довольно рано тебя привести к неприятным и морально сложным выборам. Этому не стоит удивляться, а нужно просто понимать, что у тебя впереди и обыски, и допросы, и аресты, ссылки, крытки, угрозы. Проблемы, одним словом. Путь авантюриста. Илья Эренбург на него вступил еще гимназистом. Первая любовь настигла его в 16 лет. Первая война — в 23 года. А первая тюрьма — в 17 лет. За месяц до ареста, в декабре 1907 года он написал передовую статью в подпольный журнал «Звено»; текст трескучий, громкий — и безликий. Такие манифесты талантливый человек может выдавать не приходя в сознание: «Глубоко ненавистен нам тот строй, где рядом с роскошью и развратом царит непроглядная нище та, власть рубля и нагайки. Мы твердо убеждены в его неизбежном падении, в приходе светлого царства свободы, равенства, братства». Эренбург состоял в подпольной большевистской организации учащихся; его друзья в ней — Бухарин, Сокольников-Бриллиант (оба, как известно, сделали после революции стремительную карьеру, а следом рухнули в небытие). Листовки, забастовки, агитация, рабочие. Спустя десятилетия Эренбург об этом будет вспоминать с теплотой, напуская тумана и романтики, но вообще нам несложно представить типаж такого активиста. Наглый малый, неврастеничный, мало чего знающий, но уверенный, что знает больше прочих, бесконечно убежденный в своей правоте. Но разгуляево времен Первой русской революции уже выдыхается. Да и за организацией Охранное отделение следило с самого начала. В начале 1908 года ее громят, а Эренбург начинает свой путь по тюрьмам. Обвиняется он по 102-й статье — участие в сообществе, составившимся для насильственного посягательства на изменение в России образа правления. Можно было загреметь на каторгу на 8 лет, но Эренбурга отделался сравнительно легко: помотавшись по московским тюрьмам, он высылается в Полтаву (где тут же связывается с местными социал-демократами), а вскоре бежит из страны. Он едет в Париж, не имея малейшего представления о том, что будет дальше. Но он активист, а там — Партия; можно надеяться, что кривая куда-то выведет. В этот момент жизнь его как-то раздваивается. Есть живой Эренбург, худой и невротичный человек, этакий пай-мальчик, мечтавший делать революцию. Он встречается с Лениным, с другими большевиками-эмигрантами, выступает с какими-то докладами, едет в Вену к Троцкому, помогает тому издавать «Правду»… Но есть и другой Эренбург, если можно сказать — бумажный. Государство об Эренбурге не забыло, и пока реальный Илья то участвует в митингах в память о Парижской коммуне, то слушает выступления Луначарского, механизм государственного аппарата определяет его судьбу. Охранные отделения обмениваются письмами, прокурор из Москвы передает дело в окружной суд. Суд забирает залог, внесенный отцом, затем Эренбург из Парижа пишет в суд письмо, что не может прибыть в силу того, что болеет во Франции (суд не убежден в правоте — и правильно). В 1913 году родители подают прошение на имя императора с просьбой об амнистии сына — в ней им отказывают. Эренбург реальный и этот бюрократически-бумажный живут разными жизнями: в одной знакомства, поиски, искусство, а в другой — сухие строчки обвинительных заключений. Ну и казалось бы, вся жизнь расписана: делай карьеру в этом мутном и гнилом мире оппозиционной эмиграции, пиши то, что от тебя ждут, следуй за вождем, избегай расколов, входи в ЦК, готовь проекты. Но Эренбург очень быстро заскучал в этом унылом болоте — и совершает радикальный шаг, требующий отчаяния и наглости. Он вытаскивает себя из этой колеи. Он находит новую истину. Теперь он верит в искусство. Эренбург начинает писать стихи. И до утра над Сеною недужной Я думаю о счастье и о том, Как жизнь прошла бесслезно и ненужно В Париже непонятном и чужом. #улица_эренбурга Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty