ЕГОР СЕННИКОВ

Наши коллеги из петербургского Дома Радио объявили сбор материалов из семейных архивов, связанных с ленинградским радиовещанием и работой Ленинградского радио. Самые разные источники — от личных дневников и писем до служебных документов и звуковых записей — можно передать как на оцифровку, так и на постоянное хранение в архив Дома Радио. Если у вас дома есть документы, проливающие свет на то, как жители города слушали радио, работали на нем, говорили и писали о здании на Итальянской улице, присылайте сведения о них на почту куратора архива Иры Френкель ira.frenkel@musicaeterna.com.

Ворох газет, недокуренная трубка: через страницы просвечивает вечность В прошлой главе цикла «Улица Ильи Эренбурга» мы отправились вместе с писателем в Москву — после трех лет эмиграции. Эренбург, проживший три года в очередной эмиграции, но сердце отдавший Москве, нашел, что связь его с родиной лишь укрепилось. И с чистой душой отправился обратно в Европу. А сегодня хочется посмотреть его глазами на те новости, что могли попасться ему на глаза в те дни первые дни возвращения — и попытаться в них расслышать ход истории. В поезде все наполнено музыкой путешествия. Под стук колес, под равномерное мелькание деревьев и станций за окном, так приятно сесть и почитать. Поезд «Рига-Москва» несет Эренбурга в столицу Советской России. Может быть он вспоминает строчки Волошина. Чудится еду в Россию я Тысяча верст впереди Ночь неприютная, темная Станция в поле… огни ее Глазки усталые, томные Шепчут: иди!.. Берется кипа свежих газет. Нам проще, чем Эренбургу – он не знал, куда поведет будущее людей, что промелькнут в прессе. Мы знаем. Некоторые страницы словно смазаны ядом — здесь острые и опасные хищники атакуют своих жертв. В первом же номере злобный фельетон Зинаиды Рихтер, путешественницы и военной корреспондентки. В каждой букве ее текста «Встреча с прошлым» читается презрение к человеку. Она описывает как к ней на прием пришла одна из «бывших» — девушка, когда-то окончившая Высшие женские курсы. Рихтер сочится желчью, описывая ее: «женщина, маленькая, бесцветная, напоминающая начавшую желтеть и облетать ромашку в начале осени». Она выслушивает жалобы девушки, которая описывает беспросветный мрак: безработицу, старую мать, тоже не привыкшую работать, больного сына, впавшего в депрессию мужа. Все это вызывает в душе Зинаиды только радость: вот и славно, вот и умрут жалкие «бывшие», неспособные перестроиться. Так им и надо, бесполезным дуракам! Рихтер выводит: «не сетуйте на „жестоких“ коммунистов, которые, может быть, иногда не совсем вежливо грубой, мозолистой рукой тащат вас из гнилого болота вашего милого „прошлого“, в котором вы никогда,- слышите ли — никогда, — не были счастливыми». И пошла по своим делам; впереди перелет Москва-Пекин-Токио. А кто-то корчится в Марьиной роще от тоски и боли. Другой номер. Небольшая заметочка: «Первая женщина-инженер в Петрограде». Могильным холодом веет от этой небольшой истории. «Физическая аудитория имени Троцкого была переполнена студентами… Л. Е. Пальмен — первая женщина инженер-технолог, выпускаемая институтом за 95 лет своего существования». Лили Яльмаровна Пальмен — дочь шведского барона и княгини Марии Оболенской. Она посвятит себя науке: будет работать в КБ, создавать мотор для танка Т-26, преподавать… Пока в 1933 году ее не арестуют — и не начнется в ее жизни долгая череда лагерей и допросов; в этом ее пути по тюрьмам происхождение сыграет не последнюю роль. Она все равно будет работать: на автозаводах и в конструкторском отделе Карлага. Но в родной город вернется, кажется, лишь в 1960-е. Страницы любой газеты заполнены именами мертвецов; в этом трагедия человеческой жизни. Но редко так бывает, что они переполнены именами людей, которые погибнут в одно время и в схожих обстоятельствах — это значит, что впереди какая-то катастрофа. Вот этого казнят в Красноярском крае, а того разорвет авиабомбой, а бывший архангелогородский плотник, ставший редактором, умрет в саратовской тюрьме во время войны. Судьба к судьбе. От нее Эренбург ускользает. В Берлине весна, все террасы забиты людьми. Эренбург пьет кофе, закуривает трубку и открывает газету. В эмигрантском «Руле» сообщают, что из Москвы передают о скором обрушении Большого театра и невероятном воровстве в ГПУ, которое должно уже привести к развалу этой службы. В «Известиях» — речь Троцкого об укреплении военного строительства и рассказ о том, как в Ленинграде делегации рабочих просят навсегда отменить праздник Пасхи. Все идет своим чередом. Равномерно. Спокойно. #улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Мы поговорили о книге Льва Данилкина «Палаццо Мадамы. Воображаемый музей Ирины Антоновой» Льва Данилкина. Получилось почти полтора часа увлекательного разговора (ну, для нас он точно был увлекательным) о жанре биографии, о пере Льва Данилкина, а также о немецком снобизме. YouTube Boosty #простаков #сенников

Я люблю тебя, хоть мне и страшно Возвращение в родные места после долгой разлуки — это острое переживание. Все смешивается, разные воспоминания наплывают друг на друга, на знакомых улицах встречаются непривычные лица; запахи, образы, привычки городских обывателей — все вроде бы иное, но, в то же время, знакомое. Илья Эренбург уезжал из России военного коммунизма, а приехал в Россию нэповскую; прямо к похоронам Ленина. Между этими двумя Россиями — вся его жизнь: страх и нежность, расчёт и преданность, вечная попытка остаться своим среди чужих и чужим среди своих. Новый текст Егора Сенников из цикла «Улица Ильи Эренбурга» — о трёх годах разлуки, когда любовь к родине стала похожа на болезнь, от которой не вылечиться даже в Берлине. #улица_эренбурга Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Сбор на русские субтитры для «Столетия личности» Адама Кертиса Друзья! Как говорил Пон Джун Хо, во время вручения «Оскара»: «Как только вы преодолете однодюймовый барьер субтитров, вам откроется столько потрясающих фильмов»! Мы решили воспринять эти слова слишком буквально и поняли, что нашему киноклубу мало показов: мы хотим заниматься субтитрами. Поэтому мы открыли сбор на профессиональный перевод субтитров к сериалу «Столетие личности» Адама Кертиса на платформе Friendly. Поддержать проект — по ссылке

Картонный дом на тревожном песке К вам в страну летит ядерная ракета. Интересно, что по этому поводу думают в Генштабе? Примерно на таком основании построен сюжет нового фильма Бигелоу «Дом динамита» — но дом этот выстроен плохо, того и гляди рухнет. Кэтрин Бигелоу с самого начала своей карьеры тяготела к фильмам, которые исследуют феномен силы и бессилия — и поэтому среди героев ее картин так много силовиков, военных, бандитов. После своего лучшего фильма, выпущенного в 1995 году («Странные дни» — очень интересное и самобытное высказывание о виртуальной реальности и виртуальном же безумии), она переключилась почти полностью на сугубо военные сюжеты. Сначала был «К-19» про гибель советской атомной подводной лодки (Харрисон Форд не хочет идти на дно), потом «Повелитель бури» об американских саперах в Ираке (за него Бигелоу получила Оскар), потом долгое и тоскливое кино о том, как американская разведка искала, — и нашла — Усаму Бин Ладена. И вот в этом году вышел «Дом динамита» — премьера в Венеции, множество одобрительных рецензий, и мнения в духе «тревожное кино о современном дне». Надо сразу сказать, что «Дом динамита» — кино совершенно беспомощное, картонное и слабое. Кэтрин Бигелоу когда-то начинала в арт-тусовке, да и ее ранние фильмы весьма замороченно сделаны, будь то «Голубая сталь», те же «Странные дни» или дебютный «Без любви» — первая роль Уиллема Дефо, кстати. Со временем она все больше предпочитала минималистичные постановки, скупой киноязык и прямолинейные высказывания. В «Доме динамита» все напоминает о драматургии тик-тока, настолько здесь предпочитают простые до идиотизма образа: ребенок дает маме на работу игрушечного динозаврика, у пилота самолета выпадает в раздевалке плюшевый миньон для сына. Тупая назидательность этих крупных планов на игрушки раздражает — да я понял, понял, не надо фокусироваться на этом динозаврике. В Америку летит ядерная ракета. Откуда она летит неизвестно: спутники не засекли момент взлета (то ли взломаны, то ли со спутниками все плохо). Кто запустил неясно — обычные подозреваемые отрицают. Все, что происходит в фильме дальше — это вольная интерпретация стихотворения Маршака «Гвоздь и подкова», где армия бежит из-за того, что в кузнице не было гвоздя. Все, что может пойти не так — идет. ПВО не смогло сбить ракету, советник по национальной безопасности лежит под наркозом, переговоры с русским министром иностранных дел ведет какой-то зам, который в трубку плачется о том, что у него беременная жена; все забивают на любые правила и инструкции, а то и вовсе не знают об их существовании, президент мямля (сыгранный Идрисом Эльбой) плачется морскому офицеру с ядерным чемоданчиком, что жизнь его к такому не готовила и пытается дозвониться до жены, которая находится в Кении с визитом. Ракета, судя по всему, долетает до Чикаго — и что будет дальше мы не знаем. Все сделано настолько плоско и дешево, что в какой-то момент начинает казаться, что это прием. Но, кажется, нет. Помимо примитивной назидательности, сюжет грешит переизбытком многозначительных совпадений. Если уж кто-то пришел на работу, то у него завтра или развод, или свадьба. Тут тебе и больной ребенок, и срывающаяся связь, и смерть жены, и патетические разговоры с дочерью. Эта ходульная драматургия, которая вместо прописывания образов закидывает зрителя штампами, раздражает. В конце уже начинаешь думать, что такие фильмы Пентагон поддерживает неспроста — надо же как-то оправдывать растущие запросы бюджета? Вот вам фильм о том, как все идет не так в случае апокалипсиса — и ПВО в упадке, и врут календари. Несколько лет назад я писал о документалке, посвященной тому как 11 сентября 2001 года провел Джордж Буш; там тоже многое пошло не так, начиная с того, что президентский Борт номер 1 был на ремонте и там не работала спецсвязь. В «Доме динамита» очень заметно, что Бигелоу тот фильм тоже смотрела (иногда до прямых цитат). В остальном же — это беспомощное кино, которое не решилось быть сатирой и превратилось в пародию на жанр. Но с очень серьезным лицом.

Мы включаем телевизор? Пришло время рассказать об еще одном проекте, к которому повезло немного приложить свою руку — подкасте "Мы включаем телевизор" сделанный проектом Поле. В этом подкасте мы с коллегами попытались разобраться в том, чем было телевидение и для советского времени и для постсоветского. Как оно меняло наши взгляды и представления о мире вокруг? Из чего оно состояло? Что застревало в памяти — а что вылетало в тот же момент? Внутри — много разговоров, рефлексии, воспоминаний, Мне проще процитировать свои ощущения — так вы лучше поймете мое настроение внутри этого подкаста: Мне было восемь лет, шли первые недели очередного учебного года. Я сидел дома после уроков, делал, кажется, домашнее задание, и вдруг услышал крики из соседней комнаты. Я побежал туда и увидел по телевизору кадры, которые невозможно было сразу осмыслить: самолёты влетали в башни Всемирного торгового центра, пламя выходило наружу, а закадровые голоса звучали сдержанно и испуганно. Конечно, телевидение 1990-х дарило множество жутких моментов — из репортажей о войнах, из криминальной хроники, из материалов о терактах. Но это было что-то другое. Я не понимал, что именно происходит, но уже чувствовал, что эти кадры останутся со мной надолго. И дело было не в масштабе трагедии, не в том, как далеко это случилось от моего дома: дело было в том, что это происходило на моих глазах, в прямом эфире, внутри квартиры, где всё было знакомо и безопасно, где рядом родные, которые тоже не понимают, что видят на экране. А там разворачивается историческое событие, которое стало значимой вехой в истории человечества еще до того, как оба небоскреба рухнули на землю Манхэттена. И я его проживаю вместе с миллионами людей по всему миру, которые находятся в схожих спутанных чувствах. Так я впервые ощутил, что телевидение может делать реальность общей. Что ты не просто смотришь, но становишься свидетелем. Что вместе с тобой смотрят и другие — взрослые и дети, незнакомцы и соседи, те, кто в другой комнате, и те, кто в другом полушарии. Что между всеми вами в этот момент существует нечто общее: взгляд, эмоция, растерянность, ощущение, что ты живёшь в один и тот же момент истории. Вышло уже два эпизода. Первый строится вокруг истории телецентра в Барнауле — одного из первых таких региональных проектов в СССР, создатели которого из подручных средств делали местное телевидение. Об этом в подкасте мы рассказываем словами героев этой истории — первого режиссёра барнаульской телестудии Захария Гутчина и её диктора Марии Скоромной, а также их детей. А во втором мы обращаемся к идеям Бенедикта Андерсона и комментариям Анико Имре, профессора Университета Южной Калифорнии. Но в центре как всегда точка зрения телезрителей: на этот раз мы рассказываем историю Мити Бурмистрова, автора саундтрека к подкасту. В 2020 году Митя попал в программу «Давай поженимся», где презентовал альбом своей группы «Чёрный государь». Впереди еще четыре эпизода. Подключайтесь!

Взгляд имеет свойство цепляться за самые неожиданные объекты. Они потом поселяются в краешке глаза, на подкорке, постоянно напоминают о себе и заставляют мысленно возвращаться вновь и вновь — а ты все силишься понять: что же так тебя зацепило. Так случилось и со мной: в Эрмитаже взгляд упал на работу Яна Стена «Эсфирь перед Артаксерксом». Здесь заваливающаяся от волнения в обморок Эсфирь, коварный Аман, умудренный Артаксеркс — и придворные, которые внимательно смотрят на разворачивающуюся перед ними. Эрмитаж был моим первым источником знаний о библейских сюжетах и об античных мифах, о том, что такое красота и о том, чем ценен мрамор. В детстве, придя в Эрмитаж с группой туристов, которых вела по музею моя мама, я заговорщически шептал им на Иорданской лестнице, указывая пальчиком на балюстраду: «Это настоящий каррарский мрамор; если хотите, то можете потрогать». Я проводил здесь часы и дни; я прогуливал здесь школу и университет; приходил на свидания — да и просто вдохнуть этот воздух, ощутить этот свет и тепло. Словом, картину эту я видел десятки, а может и сотни раз, и до того она не застревала в моей памяти; да и не скажешь, что это самая интересная работа Яна Стена. Может дело в сюжете? Я освежил его в памяти; совсем запамятовал. Ну да, история, лежащая в основе Пурима: персидский царь Артаксеркс женился на красивой иудейке Эсфири, дочери одного из придворных, Мардохея. Другой приближенный к царю, Аман, ненавидел и Мардохея, и иудеев — и потому затаил: нашептал царю страшного о евреях и тот издал указ об уничтожении всего народа. Узнав об этом, Эсфирь пошла ко двору царя, нарушив все писаные и неписаные правила и заступилась за евреев. В итоге Артаксеркс изменил свое мнение, приказал повесить Амана на той виселице, что была заготовлена для Мордахея, а затем издал новый указ — о том, что евреи могут защищать себя от своих врагов. В результате на тринадцатый день месяца Адара иудеи восстали и убили своих врагов (а, кроме того, десятерых сыновей Амана). Это событие теперь отмечается в Пурим, который с годами превратился в эдакий карнавал — где мужчины переодеваются в женщин (и наоборот) и все угощаются «ушами Амана». Нет-нет, не эта кровавая и мрачная легенда поразила мое воображение; ее я знал и до того так много об этом не думал. Но что же? Ответ пришел сам собой: меня пленил нависающий синий занавес. Занимающий треть картины, он кажется не просто таинственным, но сюжетообразующим. Занавес превращает реальность в театр, в сцену, где разворачиваются события. Двойственность взгляда: вроде бы подлинное, из-за занавеса кажется мистерией, сценой, фантазией. И, продолжая эту же мысль, все сегодняшнее тоже начинает казаться набором сцен, в которых ты, чаще всего зритель, смотришь на предлагаемые тебе события, которые кажутся такими реальными, важными, сущностными… Но над ними нависает синий занавес и ты понимаешь, что все это лишь игра, условность, мелькание атласа и шелка, необходимое лишь для того, чтобы тебя на секунду обмануть. Костюмы нынче другие, а занавес — все тот же, что и на картине Стена. #сенников #коврик_у_кенотафа

Наверное, стоит написать, что ВНЕЗАПНО выступаю во вторник в БЕЛГРАДЕ в любимой кофейне с другом Сенниковым. Приходите

150 лет назад родился Иван Бунин! Мы подробно писали о его «Жизни Арсеньева» и «Тёмных аллеях». А об отдельных его рассказах можно почитать в наших списках «Эрос и Танатос», «Революция как катастрофа», «Русское зарубежье: ностальгия и чувственность», «Новая романтика» и «Болезни, безумие, смерть». А о стихах Бунина мы, конечно, рассказывали в лекциях о русской поэзии (почитать можно здесь и здесь.

те, кто в Петербурге, уже рассеялись по залам, но если будете дожидаться сеанса, скромно предлагаю занять транзит историей фестиваля. записал две беседы с героями «Послания к человеку» в его многие прошлые годы. один разговор — с Ириной Калининой, документалистом, супругой и соратницей основателя «Послания» Михаила Литвякова. Ирина Павловна и Михаил Сергеевич сейчас живут во Франции, куда я звонил на городской номер, чтобы расспросить про первые годы фестиваля, кота по имени Крис Маркер и кентавра. второй — с журналисткой Ольгой Шервуд, которая годами помогала фестивалю и помнит всё, кроме кота по имени Крис Маркер. Шервуд делала первые каталоги, смотрела заявки в отборочной комиссии, а еще писала письма к фестивалю от имени Ельцина, Собчака и Швыдкого.

Однажды мы оценивали обложки, которые нам очень нравятся. А сейчас мы решили оценить обложки, а, вернее, подходы к их созданию, которые нам очень не нравятся. Что из этого получилось — читайте в карточках «Кенотафа». Если вы не согласны с нашим мнением по этому и другим вопросам, пишите в @thecenotaphbot. #обложки_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Книга Льва Данилкина «Палаццо Мадамы» триумфально шагает по стране, первый тираж уже закончился, приятно видеть, что многие оценили ее по достоинству. Галина Юзефович: «Происходит нечто почти магическое, обусловленное исключительно диковинным, едва ли не колдовским мастерством автора. Разрозненные, противоречащие друг другу голоса у Данилкина сливаются в царственной гармонии. А уважение и любовь к героине служат не отправной, но финальной точкой повествования, постепенно прорастая сквозь безоценочное понимание и принятие ее природы» Егор Сенников: «Взяв большой разбег, Данилкин превращает биографию Антоновой в подлинную и чистую литературу, поэтическую и возвышенную, дотошную и глубокую. Книга-замок живет, дышит, думает — и отношения с ней не заканчиваются после того, как ты закрыл последнюю страницу» И обратите внимание: открыть книгу-замок теперь можно не отрываясь от экрана — текст и аудио в неподражаемом авторском исполнении уже появились на Яндекс Книгах

предзаказ предзаказ С издательством SOYAPRESS открыли предварительный заказ (по спеццене) на допечатку сборника лекций, заметок и манифестов Бориса Юхананова «Театр целиком. Заметки о режиссуре». Ориентировочная дата выхода книги 20 ноября, заказ можно оформить здесь. Также рекомендуем обратить внимание на книгу «Юрий Бутусов. Балаган на руинах», третий тираж которой стремительно заканчивается. театр театр

Важно и нам не впасть в прелесть и не забывать о том, что показанный нам образ сложный и неоднородный. Иногда он написан в технике сфумато (например, во всем, что касается личной жизни — и за это Данилкина следует отдельно поблагодарить), где-то фотореалистичен, а где-то бьет по эмоциям, как любимые героиней импрессионисты. Взяв большой разбег, Данилкин превращает биографию Антоновой в подлинную и чистую литературу, поэтическую и возвышенную, дотошную и глубокую. Он творит, воспаряет духом — и в созданном им здании бесконечно интересно бродить, потому что стены этого замка живые, постоянно меняющиеся, и заставляющие и самого посидеть и понаблюдать, в тщетной попытке написать свой этюд на заданную тему. Книга-замок живет, дышит, думает — и отношения с ней не заканчиваются после того, как ты закрыл последнюю страницу. Ирина Антонова — это концентрированная сила; вещь опасная и прекрасная (кстати, пока читаешь, то неизбежно размышляешь о том, хотел бы ты оказаться рядом с таким источником энергии — и приходишь к выводу, что такими вещами лучше любоваться на расстоянии). Чаще всего Данилкин сравнивает ее с Давидом, выходящим на поле битвы с Голиафом (в роли которого оказывается то Эрмитаж, то Минкульт, то само время). И если и формулировать какая линия здесь может показаться центральной, то это, конечно, история о том, как имея ограниченные ресурсы, силы (даже у Антоновой они не были бесконечными), размеры можно отважно выходить вперед — и сражаться. И находить способ выйти из этой битвы победителем — если у вас есть достаточно ума, хитрости и внутреннего света, который освещает вам путь. Впрочем, не стоит забывать победа не делает вас безгрешным — как мы помним, Давид, став царем, и сам со временем впал в грех и похитил Вирсавию, жену своего военачальника. У Антоновой, правившей удивительным музеем, были свои грехи — и, повторюсь, Данилкин их не скрывает. Герцог Медичи, прочитав труд Вазари, осыпал его благодеяниями — сделал его своим придворным художником, поручил строительство Уффици, даровал дом во Флоренции и разнообразные привилегии. У книги Данилкина посвящения нет — ни герцогу, ни своей героине, ни кому-то еще — и в этом смысле она посвящена всем нам, ее читателям. Ни двора, куда бы могли бы его позвать, ни галереи мы не строим — и потому наши возможности в благодарностях ограничены. Но стоит, как минимум, внимательно вглядеться в даль. Там, на горе стоит замок, возвышающийся над долиной. Нам всем стоит стать его гостями.

Данилкин очень тактичен, но методичен и неутомим. Ирина Антонова предстает здесь в разных ролях. Вот она юная девочка, едущая на велосипеде в школу по Берлину времен Веймарской Германии. Дочь старого большевика, сумевшего захватить и подчинить себе Обуховский завод в Петрограде. Молодая искусствоведка, оказавшаяся в кругу «ифлийцев» — студентов одного из самых удивительных университетов, существовавших в России XX веке: здесь сумели скрестить ренессансное восхищение Человеком и веру в торжество коммунизма, связав одно с другим (действие тоже в духе Мальро). Сотрудница Пушкинского музея, стоящая во дворе ГМИИ, куда в 1945 году из Германии привезли упакованные в ящики экспонаты из Дрезденской галереи. И она же, спустя 10 лет, плачущая над картинами, которые вновь убраны в деревянные ящики и готовятся к обратному путешествию (главную картину, рафаэлевскую «Сикстинскую Мадонну» не смогли сразу уложить в ящик, и сотрудники, утирая слезы, говорили: «Она не хочет уезжать от нас»). Антонова — молодой директор Музея; Антонова — заслуженный директор музея, устраивающая выставки русского авангарда, импрессионистов и перехватывающая «Мону Лизу» на пути из Японии в Париж, изгоняющая из музея слепки и копии и желающая затмить Эрмитаж; Антонова — пожилой директор музея, бьющаяся как волчица с охотниками, желающими отыскать сокрытое в недрах московского палаццо трофейное искусство; Антонова — вечный директор, на прямой линии с Владимиром Путиным, выступающая с предложением изъять у Эрмитажа 150 шедевров и отправить их в Москву. Она здесь то шекспировская героиня, то Сталин в юбке, то боярыня Морозова, то чудачка, разъезжающая по Москве на «жигулях», то вампир. Что? Да, в этом замке есть и вампир; тут целая глава, в которой Данилкин, достроив очередное помещение в своем замке, показывает и эту сторону великой ИА (так он чаще всего называет ее в тексте) — загадочную и несколько даже макабрическую. Мы проходим по разным галереям и коридорам этого замка как туристы; его строитель знает больше нас — хотя и он знает не все. Он не позволяет себе впасть в прелесть и старается держать дистанцию со своей героиней. Список ее недостатков и прегрешений приводится здесь может и не в полном объеме, но в достаточном для того, чтобы его разглядеть. Мы видим и властность героини, и ее авторитаризм: много, много раз мы читаем о том, как пошатываясь выходили из директорского кабинета те, кто попал в немилость; как заканчивались карьеры и рушились надежды. Антонова предстает как искушенный политик, вооруженный не только «Государем» Маккиавелли, но и увесистыми томиками Гвиччардини; знающая как и кому нужно польстить, а когда следует наносить удар. И как человек, который надеясь победить время и старость, упорно не желает расставаться со своим креслом, кабинетом, местом силы — со своим Палаццо. Мы видим и самое страшное: как музейщика и искусствоведа в ней побеждает скрытый до поры лихой кавалерист — и она на кураже бросается в одну атаку за другой на грозного противника с Дворцовой площади — на Эрмитаж. Ее биография неизбежно в какой-то момент становится поводом для размышления о жизни страны в этот «антоновский» век. Мы, вслед за нашим Вергилием, размышляем о том, как сочетаются шедевры человеческого духа с мрачной повседневностью и жестокостью, почему память о страшной войне превращается в соревнование по перетягиванию каната над политической пропастью. Мы спорим de imperio et libertate, а потом содрогаемся из-за драмы последнего десятилетия работы Антоновой, когда она уже «отставленная, но не вполне ушедшая» бьется со своей наследницей, стремясь сохранить нити власти в своих руках. Волны общественной жизни неожиданно прибивают Антонову к берегу патриотов из газеты «Завтра», но сама она к этому берегу не пристает, лишь стоит на рейде. Потому что своим кораблем она управляет ориентируясь не на сиюминутное, а на вечное. Вечное сияние шедевров искусства.

Крепость святого Льва: проходя по галереям воображаемого музея В самом начале монументального труда Джорджо Вазари «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», в котором он описывает жизнь и работу множества итальянских (но, прежде всего, флорентийских) творцов, автор приводит посвящение своему патрону — герцогу Флоренции Козимо Медичи. Среди куртуазных расшаркиваний автора перед высоким лицом («Ваше Превосходительство… движимое природным своим великодушием, не устает поощрять и превозносить доблесть любого рода»), Вазари немного говорит и о том, какие намерения имел он, занимаясь всей этой колоссальной работой о художниках Ренессанса. Намерения, поясняет, как будто слегка потупив взгляд, Вазари, состояли не в том, чтобы «стяжать славу как писатель», но, чтобы как «художнику восхвалить трудолюбие и воскресить память тех, кои оживив или украсив сии занятия, не заслуживают того, чтобы имена их творения полностью пребывали». Книга, написанная Вазари, стала не только одним из важнейших в истории искусствоведческих произведений, но и гимном Флоренции — художников-венецианцев Вазари поначалу почти проигнорировал. Но в последующих изданиях все-таки уделил им место и время — признал, например, Тициана. Восхвалить трудолюбие и воскресить память — те же мотивы, кажется, двигали Львом Данилкиным в работе над монументальной биографией Ирины Александровны Антоновой, на протяжении полувека руководившей московским Государственным музеем изобразительных искусств имени Пушкина. Или просто Пушкинским. Или палаццо, образ которого возникает не только в названии книги. Да, работа Данилкина называется «Палаццо Мадамы», отсылая и к зданию на Волхонке авторства Романа Клейна, где расположен музей, и к одному из прозвищ главной героини, и к туринскому дворцу-замку, который в своих стенах таит не только грандиозную коллекцию искусства, но и память о двух «мадам», живших здесь в XVII–XVIII веках: Кристине Французской и Марии Джованне Савойской. Будь эта книга опубликована в Советском Союзе конца 1940-х (сделаем такое невероятное допущение), наверняка нашелся бы доброхот, пожелавший обвинить Данилкина в формализме (сам этот термин, как по мне — пустая и глупая погремушка, использующаяся для опасных выпадов и скользких доносов). Данилкин отталкивается от идеи «воображаемого музея», высказанной в одноименном эссе Андре Мальро — идеи, близкой и самой героине книги. Мальро предлагал анализировать произведения искусства в отрыве от их контекста, устанавливать связи между ними не линейно-хронологического характера, а идейного, пролегающего через века, художественные школы и континенты; устанавливать диалог между теми произведениями искусства, которые никогда не были связаны друг с другом, но благодаря фотографиям и репродукциям новой эпохи могут вступить в беседу между собой и со зрителем. Данилкин закладывает камень и начинает строительство своего романа-замка: 38 глав, каждой предпослан визуальный эпиграф в виде картины. Все они служат указателем направлений по жизни и наследию Ирины Антоновой. Замок должен быть ей под стать, ведь размах героини совершенно вагнерианский: жизнь, продлившаяся почти век, почти вся отданная служению Музею, полвека директорства, бесценные шедевры, оказавшиеся волею грозной Ирины на стенах здания на Волхонке (здесь гостили столь многие, что устанешь перечислять — от «Моны Лизы» до Караваджо, от Рембрандта до Бойса), невероятные знакомства, путешествия, интриги и скандалы. Данилкин работал с таким материалом, что легко бы мог сложить из разных элементов парк развлечений, запустить чертово колесо неймдпроппинга, восхищения и восторга. Но замок — форма более долговечная и строгая: в нем найдется место и величию, и грозности, и стендалевскому восхищению перед прекрасным, и шкафу со скелетом внутри и даже привидению. И Данилкин спокойно, но вдохновенно проводит эту работу, не сваливаясь ни в пошлость, ни в пустые восторги.

Подробную рецензию на новую книгу Льва Данилкина "Палаццо Мадамы" я напишу чуть позже — а пока просто хочу всем посоветовать ее прочитать. Это блистательный труд — биография Ирины Антоновой — написанная и глубоко, и легко, и волнительно, и загадочно, и серьезно, и иронично, и уважительно. Но, главное, что в этой работе нет никакой плоскости, следования известным шаблоном — а зато ощущается попытка прыгнуть еще выше головы (и так находящейся весьма высоко).

Песня о безответной любви к Родине — Ноль (1991), 5/5 Неровным шагом мы шли по петербургскому парку Победы. Темная зима, памятники героям Советского Союза, расплывающийся свет фонарей, скрип снега под подошвой говнодавов, запах алкоголя и табака. Не помню кто, — может быть даже я, — затянул песню «Школа жизни». Медленно, но все же остальные подхватили — и вот мы орем во всю ивановскую: На дороге баба пьяная валяется Фарами вперёд, колесами назад А мимо бабы той с песней боевой Шёл октябрятский отряд На этих-то словах из тьмы зимнего парка нам навстречу вышел отряд — но не октябрятский, а милицейский. Верно оценив ситуацию (вечер, алкоголь, подростки), они сказали, что нам придется пройти с ними до опорного пункта милиции на станции метро «Парк Победы». Менты были веселыми, мы тоже — и почему никто не стал разбегаться в рассыпную. Когда мы все же до метро доползли, стало понятно, что и ментам с нами скучно; один из них вяло промычал: «вот, вы пиво пьете, а мы тоже хотим». Но товарищи его в этом начинании не поддержали. Старший махнул рукой и сказал, чтобы мы шли домой. «Только не орите так больше, ладно?» Ладно. Исполним песню с другого альбома. «Жил-был цикорий, маленький цикорий, но он сошел с ума, но он сошел с ума». Этот цикорий, наверное, один из самых счастливых и вменяемых геров с альбома «Песня о безответной любви к Родине» группы «Ноль» — он, по крайней мере, догадывается о своем сумасшествии. Лирический герой надрывается — «Люди, одумайтесь, вы все сошли с ума!». Другим героям этого альбома такая осознанность недоступна. Этот альбом «Ноля» — из тех, все песни на котором я знаю наизусть; хотя потребовалось когда-то время, чтобы разобраться в том, что именно крепко сидит на голове у гонщика в песне «Ты — тормоз» — член или шлем. Песни эти постоянно всплывают в памяти; хотя что тут удивительного — здесь только хиты. Это пример классического петербургского стёба, который в этом случае переходит границы формы и жанра. Ироничное название, отсылающее нас куда-то в символическое пространство Пахмутовой-Добронравова (будет отсылка и к творчеству Юрия Антонова), скрывает под собой одно из самых болезненных и горестных высказываний об отношениях городского обывателя с грозной, страшной и странной Родиной: Как ненавижу, так и люблю свою Родину И удивляться здесь, право, товарищи, нечему Такая она уж слепая, глухая уродина Ну, а любить-то мне больше и нечего Отчаяние, истерика и лихость — вот главные настроения этого альбома. Мы стартуем с издевательски-ироничного трека о русском рок-н-ролле, который заканчивается оргазмическим и почти блюзовым соло Чистякова, продолжается депрессивно-отходняковым плачем о трамваях, которые едут умирать — а едут они, наверняка, по улице Ленина. Мы плывем по этому странному, истеричному и прекрасному пространству в легком забытьи, как герой песни «Иду, курю», рассматриваем мир, в котором людям одновременно и очень плохо — не ко всем же приедет доктор-то, — и очень хорошо, как настоящим индейцам (песня столь впечатлившая меня, что в школьные годы я основал «Общество чуваков индейцев»). Главное — не тормозить. Альбом «Ноля» вышел в тот момент, когда все вокруг стало превращаться в ноль. О грядущем умножении реальность на ноль предупреждали еще в 1982 году Тимур Новиков и Иван Сотников, но далеко не все смогли уловить этот сигнал. Чистяков и компания же на альбоме со стебным названием начинают с иронии, но эмоции их вполне серьезны — в ситуации, где все рушится, остаются только болезненные, подлинные чувства по отношению к миру, где ты родился и вырос. Этот альбом не пугает, а зовет присоединиться к буйному танцу: шапку оземь, и топтать ее ногами, а потом рыдать и выть, а через пять минут уже смеяться. Никакого фальшивого пафоса, только безответная любовь к родине. Итак, подхватываем! Сердце вынимаю и кладу в пакет Оно будет биться, биться, колотиться и стучаться! Что ещё слушать у группы «Ноль»: Северное буги (1990) — 5/5 Музыка драчёвых напильников (1986) — 5/5 Полундра! (1992) — 5/5 #альбомы_кенотафа #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

3. Говорящих фамилий и имен тут немало. Помимо «Железной челюсти» нас встречает Перфидия Беверли Хиллс — ее имя означает «неверность». Или вот «мужественная» темнокожая Деандра. Неприятного политика, состоящего в этаком масонском Ку-Клукс-Клане зовут Вергилий, но все на что его хватает — это размышлений о порочности сексуальных отношений между белыми и черными. 4. Многие уже начали говорить о фильме как об отповеди Трампу и «правому повороту»; мне кажется, что это упрощение более сложной темы. Конечно, карикатурный правый силовик кажется персонажем вполне современным, особенно для американского контекста, но неправильно обесценивать авторское высказывание, низведя его до памфлета на злобу дня. Герои фильма действуют в пространстве где балом правят только люди с оружием, а государство отсутствует как явление. Здесь люди живут в трейлерах и небольших вагончиках, здесь у латиноамериканских мигрантов прорыты тайные тропы, которые позволяют быстро покинуть место жительства в случае полицейской облавы (но при этом есть «свои» люди в бюрократических учреждениях, которые могут помочь в крайнем случае). Здесь военные и полиция творят более-менее все что хотят, но руководят ими остающиеся невидимыми масоны-расисты, которые обитают в высоченном блестящем небоскребе и ведут беседы о «правильной» крови. В этом мире потерпели крушение все правила и идеалы, все догмы и постановления и все, что осталось — чистая сила и оружие. Революционная борьба тут, кстати, тоже не поможет — ее еле хватает на то, чтобы спасать горстку борцов, что уж говорить о победе. Нет, доктор сказал в морг — значит в морг. А нервная и неровная музыка, написанная Джонни Гринвудом только добавляет тревоги и отчаяния. Война будет идти вечно, без остановки. 5. Где же здесь надежда? Ответ сугубо американский и кинематографичный: в теплоте личных, семейных и добрососедских отношений. И вот отец-одиночка, продолбавший последние 16 лет в алкогольно-наркотическом угаре, вдруг встряхивается и идет на все, чтобы спасти дочь; пожилый латиноамериканский иммигрант (Бенисио Дель Торо теперь играет мудрых и привлекательных дедов) поднимает на уши всю общину, чтобы помочь «гринго»-революционеру; старые бойцы достают откуда-то с антресолей оружие и снова идут в бой — может быть в последний. Как ни странно, этого хватает — по крайней мере на время. 6. Герой Ди Каприо в его домашнем халате в клеточку, носящийся по городу, с трудом вспоминающий коды и пароли из прошлого и нелепо падающий с крыши – совсем не супергерой (хотя при задержании начинает представляться выдуманными именами - Питером Паркером, Бэтменом). Он растерянный человек средних лет, который пропустил тот момент, когда молодость ушла, а мир вокруг необратимо изменился. Только что все вокруг было полно идеалов, надежд и планов, но теперь все, что осталось - смолить очередную самокрутку, открывать пиво и смотреть по телеку на выдуманных персонажей, которые лучше тебя справляются с жизненными и политическим трудностями. Но если жизнь пинком выгоняет тебя на битву, то не стоит манкировать этой возможностью — герой Ди Каприо в итоге, хоть нехотя и со скрипом, вспоминает то, что давно хотел забыть. 7. «Битва за битвой» постоянно меняет интонацию и форму повествования. Она серьезная и комичная, карикатурная и страшная, современная и вневременная. Она не то чтобы стремится тебя напугать, а, скорее, констатирует состояние мира, в котором мы живем, но, время от времени, режиссер подмигивает: мол, не дрейфь, прорвемся. Она постоянно смотрит в лицо своим героям, беря один крупный план за другим, а потом отстраняется — и начинает гипнотизировать зрителя. Вот камера Майкла Баумана ползет за автомобилем героев, которые едут по гористой местности: автомобиль преследователя то скрывается в низине, то вдруг снова поднимается на вершину. И эта прерывистая, напряженная и странная погоня в итоге пугает даже больше, чем любая стрельба и мрачные интриги. Мир развалился, констатирует Андерсон. Но может его еще можно попробовать склеить, предполагает он в финале.