words of architecture

Сопровождаю этот текст высказыванием о профессиональной этике, которое сгенерировала нейросеть ChatGPT: Ethics play an important role in the practice of urban design, as professionals in this field are responsible for creating communities that are functional, livable, and sustainable for the people who live and work in them. Some key ethical considerations for urban design professionals include: 1 Social justice: Urban designers should strive to create communities that are accessible, inclusive, and equitable for all members of society, regardless of their race, ethnicity, gender, age, or socio-economic status. 2 Transparency: Urban design professionals should be open and honest about their decisions and the processes they use to make them. This includes being clear about the goals and objectives of a project, and the potential impacts it may have on different groups of people. 3 Sustainability: Urban designers should consider the long-term environmental and social impacts of their work, and design communities that are sustainable and resilient in the face of changing conditions. 4 Professional responsibility: Urban design professionals have a duty to act in the best interests of the public, and should avoid conflicts of interest or other unethical behaviors. By following these ethical guidelines, urban design professionals can help to create communities that are functional, livable, and sustainable for all. Предлагаю изданию «Кто твой город» @ktogorod публиковать и такие тексты тоже.

Все три части этой схемы лишены субъектности. Город, жители и сам урбанист действуют как элементы некоторого механизма, который приводится в действие неизвестно кем и ради результата, который имеет ценность неизвестно для кого. В действительности, субъект в этом процессе присутствует, только он специально скрыт из схемы — это заказчик, который часто аффилирован с исполнителем. То есть, власти и строительные компании, которые получают, соответственно, политические и материальные выгоды. Для этого полезно представлять город как объект отдельно от жителей, жителей — отдельно от права на участие, профессионалов — отдельно от их позиции. Все это, в целом, вещи известные и много раз обсуждавшиеся. Этот текст просто показывает степень индифферентности «профессионального» (на самом деле — глубоко непрофессионального) сознания к обстоятельствам деятельности. Заинтересованность в такой деполитизации и десенсибилизации проектирования понятна. Перспективы, если раньше они были предметом дискуссии, то теперь уже точно ясны. Никакое восстановление или благоустройство, сделанное в таком режиме, не выдержит встречи с людьми, которые захотят стать субъектами: все будет сломано или перестроено, а к авторам будут относиться примерно так, как сегодня к проектировщикам микрорайонов и громадных площадей со статуями.

Хочется прокомментировать рассказ анонимного урбаниста в издании «Кто твой город». Читая эту колонку, я интересовался не столько рассказом о городе, сколько моделями профессионального поведения. Казалось бы, это случай необычный, должно быть что-то новое. Но урбанист демонстрирует как раз типичную схему легитимиции своего участия в проекте. Из каких элементов она состоит? 1. Город как объект. Он находится в тяжелом состоянии, но причины такого положения, причастность к этому конкретных людей не имеют значения. Такой город-объект играет в тексте важную роль: «город пережил боевые действия», «город может быть возвращен к жизни», «работать с городом», «идентичность города». Профессиональные проектировщики так говорят и про российские города. Разделить город и его жителей, администрацию, других «стейкхолдеров» (которых надо «выявлять») очень важно: тогда профессионал сможет сформировать мнение о городе, которое будет предъявлять остальным как объективное. Раз с городом происходит то или это, то делать надо так-то, вне зависимости от желания остальных. И если проект заказывают те же люди, что и довели город до такого состояния, то это опять же не важно для профессионального суждения. 2. Люди. Они в этой схеме становятся тоже объектами, а не субъектами процесса. Имеет значение их состояние, подходят ли они для работы: кто «остался в городе», «готов к диалогу», сильный ли у них «стресс», чем «озабочены». Автор подчеркивает свое восхищение тем, как жители заняты «созиданием и восстановлением», «продают цветы». Известно ли, чего хотят люди? Они хотят того, чего должен хотеть и автор текста, ведь он (или она) — урбанист. На примерах и цитатах создается образ горожан, которым очень нужно помочь. Они выступают не как заказчики, не как сообщество, а как группа, лишенная права участия, а интересная только в одном смысле — содействия или противодействия профессионалу. Они могут вдохновлять, а могут и отравить, могут дать ценную информацию или помочь с контактами. В будущем они должны стать «пользователями территории», а пока — используются для оправдания проекта. 3. Сам урбанист. В глаза бросается шутка про снайпера. Сам по себе профессиональный цинизм, как мне кажется, не страшен — он свойственен сферам деятельности (или ситуациям), которые эмоционально тяжелы, но у человека нет времени на осмысление и переживание. Демонстрация, однако, такого отношения — дело уже другое, никто не мог заставить автора. Зачем нужно в этом тексте сравнение себя с военным, который делает страшную работу, но ничего не чувствует? Сравнение проектирования с ружьем? Чтобы показать, вероятно, как раз обратное: автор не лишен сомнений, испуган своей ролью, потрясен увиденным. И несмотря на это, будет продолжать. У солдата есть приказ, у урбаниста есть «бесконечное уважение к людям», которому не должны мешать «идейные соображения».

Теперь у меня есть сайт! dezhurko.tilda.ws Его главная функция — оповещать о лекциях, которые я со следующего года начинаю регулярно читать онлайн. Первый лекционный курс, о дизайне середины XX века, начинается 17 января. На сайте можно увидеть темы всех лекций этого курса и записаться на некоторые из них или на все сразу. Вообще, к этой затее я отношусь как к большой и дорогой для меня возможности. Я девять лет читал лекции по истории предметного дизайна в ВШЭ, и, чем глубже я погружался в предмет, тем сильнее меня стесняли рамки 64-часового годового курса. Было грустно, что о многих замечательных событиях и людях я не успею рассказать, и сотни прекрасных редких фотографий, которые у меня есть, студенты так и не увидят. А теперь я сам себе хозяин, о чём хочу, о том и рассказываю, и рассказываю столько, сколько захочу. Чтобы послушать мои лекции, надо заплатить. Цены указаны в рублях, но платить можно в любой валюте из любой точки мира. Если вы в России — через Ю-кассу, если за её пределами — через PayPal.

Артем — лучший специалист по дизайну, мой старый боевой друг по редакции журнала Interni, и скоро он начинает свой курс — «12 увлекательных историй о том, как интернациональный стиль обретал аутентичные черты в разных странах мира» — то есть, о модернизме в дизайне по всему свету, от Бразилии до Японии через Чехословакию и СССР. А на сайте еще куча интересного.

Из глубин забвения Кажется, в этом году говорить о современности получается, только обращаясь к прошлому. В памяти, минувших событиях, архивах и фактах истории теперь удается найти опоры для собственной речи. В воскресной подборке вспоминаем, кто из художников работает с темой памяти и почему мемориальные музеи могут рассказать о сегодняшнем дне больше, чем о самом далеком прошлом. ⏱ Сила памяти. Юлия Евстратова вспоминает шесть музеев памяти, находящихся в странах бывшего соцблока и постсоветского пространства и исследующих локальные истории жертв тоталитарных режимов. ⏱ Что нужно знать: Кристиан Болтански. Тяжело представить более погруженного в прошлое художника, чем Кристиан Болтански. В его сфабрикованных архивах разбирался Павел Курносов. ⏱ Зебальдиана. Влияние немецкого писателя Винфрида Зебальда простирается далеко за пределы литературы — в последние двадцать лет не одна выставка была вдохновлена его прозой. Их в своем тексте вспоминает Владимир Серых, объясняя, почему Зебальд сейчас особенно важен в российском контексте. ⏱ Места памяти и эксперимента. Мемориальные музеи редко отличаются разнообразием, но и они претерпевают изменения. Мы вспомнили пять домов-музеев в городах России, пример которых показывает, как сегодня можно демонстрировать наследие отдельных фигур. ⏱ Что нужно знать: Ева Гессе. Работы Евы Гессе стали реакцией на американскую абстрактную живопись и эксперименты минималистов. Но помимо этого — еще и на бурные события 30–40-х годов в Германии, которые она застала, будучи ребенком. Владимир Серых предлагает посмотреть на ее работы в контексте трудного детства и эмиграции. ⏱ Past discontinuous: фрагменты реставрации. Исследование Ирины Сандомирской посвящено практикам реставрации — от охраны исторических артефактов до коммерциализации культурного наследия. В том числе она рассказывает об участии Дмитрия Лихачева в создании «историко-культурного комплекса» на территории бывшего Соловецкого лагеря.

Артгид собрал некоторые свои тексты, связанные с темой памяти, в один пост

Приглашаем вас на декабрьские вечера в #МАРШ Декабрьские вечера — это серия из трёх очных встреч, организованных преподавателями МАРШ Юрием Пальминым и Михаилом Микадзе. «Встречи не связаны какой-то строгой последовательной программой. Смысл состоит в том, что личности — и студенты, и лекторы — формируют некоторый общий тематический горизонт, а потом используют какие-то находки или даже наития, полученные в результате пересечения тем обсуждений, в своих собственных художественных и проектных действиях», — комментирует идею Юрий Пальмин. Первая встреча состоится в пятницу, 9 декабря. Мы посвятим её проблеме конструирования зрительного образа архитектуры и городской среды. Во время встречи мы посмотрим фрагменты фильмов Александра Бродского, Владислава Ефимова и Хайнца Эмигхольца, а после обсудим вопрос о позиции камеры в архитектурном кино. Начало в 19:00, участие по регистрации.

Рекомендую! Должно быть очень интересно

Интересно сравнить ГЭС-2 с только что открытым «Зотовым». Но увы, я видел его только на картинках. Кажется, что стратегия реконструкции у Сергея Чобана другая, и на словах она звучит убедительно: деликатная, уважительная, современная, технологичная. Вот так Сергея Чобана цитирует The Art Newspaper Russia: «…было очень важно сохранить все подлинные элементы внутренней отделки. Но мы не стремились вернуть им первоначальный “идеальный” вид — куда более честным нам показалась стратегия фиксации абсолютно всех наслоений времени. Фактически мы делаем объектом показа не только конструктивистскую архитектуру здания, но и то, как она трансформировалась под влиянием процесса эксплуатации, а также смены эпох и владельцев». Интересно, что некоторые другие яркие реконструкции объектов этого времени пошли по пути именно восстановления образа (дом-коммуна Николаева, Наркомфин, фабрика-кухня в Самаре, реставрация Северного речного вокзала, отдельные павильоны ВДНХ, несколько памятников послевоенного модернизма, а исключением можно считать вокзал в Иваново). Если бы критическое отношение к слоям в «Зотове» было более артикулированным, то это можно было бы даже принять за позицию, а не только метод. В глаза бросается другое: здесь степень участия архитектора в судьбе здания на самом деле гораздо глубже, чем в ГЭС-2 и других примерах. Ведь если судить по прессе — не только реконструкция, но сама идея проекта принадлежит архитекторам. Вот, что говорится в большом тексте на Архи.ру: «[архитекторы] “провели” проект от начала до конца, от жилого комплекса до реставрации интерьеров, программы центра, книги о здании и первой выставки, обеспечив проект даже модульным оборудованием». А в ТАСС всё короче: «Авторами идеи центра выступили банк ВТБ и архитектурное бюро СПИЧ под руководством Сергея Чобана». Во всех публикациях очень мало говорится о центре и его сотрудниках, и о его концепции, основное внимание — реконструкции. Фигура архитектора как-то оказалась более важна, чем фигура заказчика. Парадоксально, но при этом, сама стратегия реконструкции как будто не связана с его новой функцией: так можно (или нужно) было бы сделать любой объект. Пока между ними есть какой-то резонанс (центр конструктивизма в объекте конструктивизма), и это не ощущается как проблема. Но если функция поменяется, как поменяется, возможно, очень и очень многое, то какой новый слой, какой новый смысл добавился к объекту сейчас, о чем надо будет вспомнить? Может, ни о чем и не надо, это же памятник. История «Зотова» и некоторые рассказы про его трансформации: https://centrezotov.ru/history .

Дому культуры ГЭС-2 исполняется ровно год. К фонду V-A-C я всегда питал глубочайшее уважение. Мне кажется, что под их кураторством делались тонкие проекты, связанные с культурным контекстом, современные и глубокие, рефлексирующие позицию самой институции. Здание же сперва выглядело идеально подходящим к институции. Сперва оно у меня вызвало восторг, но сейчас мое отношение к нему сложнее (это качество хорошего произведения). На фоне нечеловеческих страданий и преступлений, продолжающихся уже девять месяцев из этого же самого года, эти размышления не имеют особенной ценности. Но когда здание оказалось так близко к этому контексту, я в нем теперь как будто чувствую какое-то специальное сообщение. Я пытаюсь его расшифровать, но у меня не очень получается. Все менее однозначной мне кажется сама стратегия реконструкции, которая была выбрана Ренцо Пьяно. Как самую большую ценность здания она утверждает не стены (формальный предмет охраны), а пустое пространство. Но было ли это действительно ценностью в станции? Ведь вскоре после строительства эта пустота была заполнена машинами. На фотографиях, сделанных прямо перед началом демонтажа, хорошо видно, что весь центральный зал был забит снизу доверху лабиринтами лестниц, труб, проводов. Программа реконструкции включала в себя вытаскивание всего этого содержимого, расчистку пространства вокруг здания, организацию новой пустоты под ним. Стены теперь как бы подвешены в воздухе, который их окружает со всех сторон. Все, что происходит вокруг и внутри (с точки зрения пространства, про функцию я даже и не говорю) — подчинено совершенно другой логике. Открываются проходы в направлениях, которые были заблокированы, связи с городом, которых никогда не было. Белый и серый цвета стен и пространства делают эту скорлупу еще более хрупкой и невесомой. Она тонкая, абстрактная, как линия на чертеже. It speaks volumes. Пьяно отказывается и от стратегии целостной реконструкции, от представления станции «как была», и от критической реконструкции, выявляющей все слои и сложности, и от руинирования. Что же он делает? Может, он утверждает ценность архитектуры как идеи, созданной оболочкой и пространством? Или как математического уравнения, информационной модели, в которой некоторые точки указывают — где 0, а где 1, а остальное — не важно? Может, он говорит, что итальянский архитектор (опять) не готов и не должен разбираться во всех слоях непростой истории, пока сами жители этого города не начнут в них разбираться? Или советует двигаться дальше, какой бы ни была эта история, оставить ностальгию, и заниматься более важными вещами — искусством, пространством, общением? Кажется, что культурный центр рано или поздно ждет такая же судьба, как и станцию. Он растворится, даст место чему-то другому. Может, там будет торговый центр. Или какой-нибудь крупный музей (скорее Пушкинский, чем Третьяковка — ей же теперь запрещено современное искусство… может, Эрмитаж?) сделает там застройку, как музей импрессионизма на вокзале Орсэ. Хорошо смотрелась бы и библиотека, например, архивных документов по репрессиям, политическим преследованиям, и другим преступлениям. Мне кажется, несмотря на невесомость и возможную смену функции, вмешательство Пьяно не останется незамеченным (оставаясь реконструкцией), и о реконструкции будут напоминать не только синие трубы и другие само-цитаты из Помпиду. Здание по-прежнему памятник, но и современная архитектура. В этом я вижу заслугу не только архитектора, но и заказчика, фонда V-A-C, который предложил программу и идею со своей интонацией. Про историю станции смотрите хороший раздел со всякими картинками на сайте ГЭС-2: https://v-a-c.org/ges2/about-house-of-culture/architecture .

Читателям этого канала, проживающим или пребывающим в Петербурге рекомендую сегодня мероприятие в музее Иосифа Бродского (по проекту Александра Бродского) «Полторы комнаты»: «Посвящается Пиранези». Руина в поэзии Бродского На лекции мы поговорим о руинах в поэзии Бродского, для которого сама архитектура — «мать развалин», и в большей степени о стихах: «Старая песня» (1961), «Einem alten Architekten in Rom» (1964), и об одном из последних — «Посвящается Пиранези (1993- 1995). Лектор — куратор музея Юлия Сенина. (Руина в поэзии Александра Бродского прилагается) https://brodsky.online/events/posvyashchaetsya-piranezi-ruina-v-poezii-brodskogo/

Что говорит Владимир Гельман об авторитарной модернизации? Авторитарная модернизация поддерживается многими экспертами, политиками и гражданами по всему миру, особенно на фоне экономических успехов стран Восточной Азии (прежде всего Китая). Соблазн улучшить качество проводимого политического курса на фоне «свободы рук», без ограничений, по определению присущих многим либеральным демократиям, усиливается благодаря тому, что некоторые авторитарные режимы, в отличие от многих демократий, иногда помогают правительствам проводить реформы политического курса. […] При этом важнейший парадокс авторитарной модернизации связан с тем, что «истории успеха» такого проекта довольно редки. Во второй половине ХХ века авторитарные режимы демонстрировали гораздо больший разброс параметров экономического роста и траекторий развития, нежели демократии [Przeworski et al. 2000]. Как отмечал Дани Родрик, «на каждого Ли Кван Ю в Сингапуре приходится много Мобуту в Конго» [Rodrik 2010]; редким «историям успеха» создания эффективных государств и процветающих экономик при авторитаризме противостоят многочисленные диктатуры, которые ведут свои страны по пути упадка и разложения. […] И даже благие намерения проведения реформ не всегда приносят успех, особенно с учетом того, что проведение в жизнь преобразований является не только следствием технократической экспертизы, но и политическим вопросом соблюдения баланса интересов и создания ряда стимулов для влиятельных участников «выигрышных коалиций», создающихся и поддерживающихся вокруг политических лидеров. Скрытая, но ожесточенная конкуренция среди различных сегментов элит часто может объяснять, почему реформы оказываются принесены в жертву во имя стабильности режима, дабы предотвратить открытые конфликты внутри правящих групп [Bueno de Mesquita, Smith 2011; Svolik 2012]. […] Реваншистские настроения элит подогревались и многочисленными разочарованиями в возможности быстрого прогресса в развитии России и ее успешной международной интеграции [Sokolov et al. 2018], что способствовало смене приоритетов авторитарной модернизации. Другими словами, экономическое развитие и связанные с ним социальные изменения (рост доходов, повышение уровня образования и здравоохранения) рассматривались российскими лидерами в качестве лишь средств, но не целей стратегии модернизации страны. […] Те, кто опирается на неэффективную бюрократию как основу своей «выигрышной коалиции» [Bueno de Mesquita, Smith 2011], редко готовы идти на риски нарушения политического баланса во имя достижения целей реформ и развития. Поэтому авторитарная модернизация в лучшем случае сводится к набору частичных и/или временных непоследовательных преобразований, а в худшем — служит «дымовой завесой» для максимизации власти и ренты. В общем, интересно. Читайте всю книгу.

Чтобы не кормить вас только списками, я заглянул в книгу «”Недостойное правление”: политика в современной России» Владимира Гельмана, на которую давал ссылку. Книга посвящена проблемам системы управления в России. За эти десятилетия сформировалась модель, в которой систематически некомпетентные люди принимают плохие решения. Это вроде как очевидно (хотя и не всем), но Владимир Гельман в деталях исследует устройство «недостойного правления» (отсылка к терминологии эпохи Возрождения). В частности, он разбирает вопрос об авторитарной модернизации, под предлогом которой и происходил отказ от демократических институтов. Что такое «авторитарная модернизация»? В архитектуре и градостроительстве это как раз известно очень хорошо. Это последовательный отказ от консультаций с жителями, публичных слушаний, от вовлечения широкого круга экспертов, от конкуренции исполнителей, манипуляция выборами на муниципальном уровне или просто отказ от них (замена мэров на сити-менеджеров), сокращение роли муниципальных депутатов, и т.д. Параллельно с сокращением политических прав на этом уровне происходит и ущемление прав собственности («ночь длинных ковшей», принудительные выселения в рамках разнообразных «реноваций»), экономических прав (возможностей распоряжаться собственностью, использовать землю). Все это, разумеется, сопровождается подчинением судебной власти исполнительной и крупному бизнесу, иначе граждане через суды парализовали бы действия мэрий и девелоперов. Архитекторы довольно часто поддерживают эту модель, утверждая, что демократические процедуры замедлили бы городское развитие, и решение многих проблем пост-советских городов стало бы невозможным. Не было бы замены аварийного жилья, не удалось бы отвоевать общественные пространства у ларьков, снять рекламу с фасадов и внедрить дизайн-коды для вывесок. Да и просто построить интересные и красивые здания, если они закрывали бы кому-то вид или отнимали детскую площадку (как будто их мало!) Однако следствием такой системы управления становится не только разрушение демократических институтов в принципе, причем, самого фундамента демократии — самоуправления местных сообществ. На самом деле, качество принимаемых решений неуклонно снижается. Целые куски городского организма приходят в негодность, если они по какой-то причине не интересны этой замкнутой группе из бюрократов, экспертов и бизнесменов. В Москве это когда-то были именно общественные пространства. Всегда — охрана памятников. Есть вопросы по поводу экологии, доступности городской среды. Решения вроде присоединения части Московской области, расширения вылетных магистралей, введения платной парковки, программы «Моя улица», реновации — все они критиковались с разных позиций (и кто-то был прав, а кто-то — нет), но без какой-либо надежды на их пересмотр. Во всяком случае, архитекторы становятся выгодоприобретателями этой модели управления. С моей точки зрения, это налагает на них особую ответственность — сопротивляться ей даже больше, чем другие. Это то, что в экономике известно под названием moral hazard — склонность экономических агентов принимать сомнительные с моральной точки зрения или просто противоречащие закону решения, если они считают, что не встретятся с последствиями этих решений. Наличие moral hazard в сделке или в какой-то работе требует особо тщательного контроля и аудита, которые в других случаях не нужны. «Жена Цезаря должна быть вне подозрений» — интересно, что слово «должна» почему-то часто опускают из этой латинский цитаты, представляя дело так, что статус жены Цезаря защищает от подозрений. Тогда как дело было ровно наоборот: даже только подозрение, что Помпея, жена Цезаря, связана с нарушением правил проведения священной церемонии, вынудило Цезаря развестись с ней.

Robert Putnam, Making Democracy Work (1993) – что определяет качество государственного управления в различных странах и регионах, и как именно гражданская вовлеченность индивидов на уровне местных сообществ может помочь более успешному функционированию демократии; о роли исторических траекторий политического развития в современных обществах; Charles Tilly, Capital, Coercion, and European States (1992) – почему и как сформировались современные европейские государства, что именно определило траектории их эволюции на протяжении длительного времени; детальный историко-политический анализ, основанный на теоретически глубокой и творческой интерпретации большого объема материалов И еще. Для понимания политики полезна не только научная, но и художественная литература. Здесь выбор еще более разнообразный, но «Повелитель мух» Голдинга, «Трудно быть богом» братьев Стругацких, «1984» и «Скотный двор» Оруэлла, «Крестный отец» Пьюзо, «Осень патриарха» Маркеса, и «Вся королевская рать» Уоррена ничуть не менее важны для политологов, чем многие научные книги».

НЕ MUST, НО READ Студентка из Казахстана попросила меня написать для нее список must read books по политологии. Ниже – сокращенный текст моего ответа (публикую его с согласия адресатки): «В сфере политологии (думаю, и в других сферах тоже) нет такого прямо must read, то есть, если Вы что-то не прочли, то Вас нельзя считать политологом. Тем не менее, есть книги, которые фундаментально важны для понимания политики, и которые я советовал бы прочесть тем, кто собирается профессионально заниматься политическими науками. Разумеется, есть классическое меню авторов (Макиавелли, Гоббс, Вебер), работы которых считаются каноном политической науки. Но та политическая наука, которую мы знаем сегодня, сформирована во второй половине ХХ века и в XXI веке, под сильным влиянием других дисциплин. Кроме того, выбор книг сильно зависит от того, какая именно субдисциплина политической науки Вам более интересна – для изучения политической экономии набор значимых книг один, а для изучения политического поведения совсем другой. Тем не менее, назову Вам девять книг, которые рекомендую прочесть независимо от того, что конкретно Вас интересует. Разумеется, мой список сугубо пристрастен, необъективен, и отражает мои личные предпочтения. Список книг приведен в алфавитном порядке по именам авторов, а не в порядке их значимости. Daron Acemoglu, James Robinson, Why Nations Fail (2012) – русский перевод названия этой книги («Почему одни страны богатые, а другие бедные») отражает ее суть; авторы, опираясь на большой массив данных показывают, что суть различий – в политических и экономических институтах («правилах игры»), которые могут задавать стимулы к успешному развитию или к упадку тех или иных стран и народов; Graham Allison, The Essence of Decision (1971) – почему и как принимаются ключевые политические решения, и какие факторы влияют на выбор политиками конкретных шагов; анализируя эти шаги на материале Карибского кризиса 1962 года, автор предлагает три взаимодополняющие аналитические перспективы объяснения того, почему СССР и США не развязали Третью мировую войну; Bruce Bueno de Mesquita, Alastair Smith, Dictator’s Handbook (2011) – почему многим автократам удается удерживать власть на протяжении длительного времени, порой доводя возглавляемые ими страны до полного упадка и разорения; «вредные советы» диктаторам по части того, как им успешно обманывать свои элиты, своих граждан и зарубежных/международных партнеров; Robert Dahl, Who Governs? (1961) – одно из первых эмпирических исследований становления демократии и перехода от олигархии к плюрализму на материале американского города Нью-Хейвен в период с конца XVIII века по середину 1950-х годов, охватывающее проблемы выборов, неравенства, социальной структуры и механизмов принятия решений; хотя с тех пор политическая наука шагнула далеко вперед, обратиться к истокам порой полезно; Samuel Huntington, Political Order in Changing Societies (1968) – подробный анализ проблем политической и экономической модернизации в различных странах в XX веке и тех многочисленных проблем, с которыми они сталкиваются; почему одним странам удается пройти между диктатурами и хаосом, а другим нет – противоречивые рецепты в очень четко и ясно написанной книге; Juan J. Linz, The Breakdown of Democratic Regimes (1978) – почему демократии приходят в упадок и разрушаются под воздействием международных и внутриполитических кризисов и конфликтов, какие факторы влияют на то, что одним демократиям удается выстоять, а другим нет. Насыщенный политический анализ, сочетающий философские и исторические размышления; Elinor Ostrom, Governing the Commons (1990) – о том, почему в одних случаях гражданам на микроуровне удается выстроить устойчивое сотрудничество на микроуровне, а в других нет; при каких условиях им удается (или не удается) успешно управлять ресурсами, находящимися в коллективном пользовании (ирригационные системы, пастбища, участки для рыболовства);

Продолжу тему списков литературы. Не так давно в одном архитектурном телеграм-сообществе снова была дискуссия об участии архитекторов в политическом процессе. Разумеется, мнения на этот счет могут и должны быть разными. Но хорошо бы они были информированными, и опирались не только на новости и некоторые очень базовые представления о политике и государстве из школьного курса обществознания, и не только на «здравый смысл». Очень короткий список для чтения от политолога Владимира Гельмана (его недавняя собственная книга, одна из двух десятков, очень интересна тоже — см. в следующих постах).

Приветствую всех новых читателей канала! Скоро нас уже будет 2000, ого-го. Что здесь вообще происходит? Небольшой пост-представление я писал около года назад. С тех пор изменилось многое, кроме моих интересов. В результате, я стал писать реже, и почти только о политике и архитектуре. Не всем это интересно, так что считаю нужным заранее предупредить. И сразу — посты, которые демонстрируют, так сказать, уже мою политику — редакционную. .

Тем временем, в двух последних номерах ДИ снова вышли мои небольшие заметки. Увы, на сайт их не выкладывают и электронной версии журнала нет. В номере о современном танце написал о том, как танцевальные классы в зум и тикток влияют на понимание пространства: «Пандемия вывела танцевальную культуру социальных сетей на новый уровень. Запертые в четырех стенах хореографы и тренеры начали давать уроки в Zoom, в который потенциально влезает людей больше, чем любой танцевальный зал, и их аудитория выросла во много раз. Видео, с описания которого я начал этот текст, было снято чуть раньше, а первые образцы этого жанра появлялись и 10 лет назад: не документации перформансов, не съемки выступления, а материал, специально подготовленный для сети. Теперь такие видео, онлайн-обучение, TikTok и прочее собираются в новую парадигму восприятия тела и движения». https://di.mmoma.ru/magazine?mid=3654&id=247&ymid=180&yid=3 В номере про повторение и возвращение культурных феноменов предрекаю возвращение «бумажной архитектуры»: «С кем говорит говорящая архитектура — может быть, главный вопрос. Вдохновляет универсальность ее сообщений, которые проникают не только сквозь века, но и через культурные и технологические границы, и с легкостью расшифровываются затем — правда, только самими архитекторами. Нет никаких сомнений, что Булле был бы в восторге от Татлина и с удовольствием выпил бы с Бродским и Уткиным. Эта автономия, которую постулирует говорящая архитектура, и есть политическая позиция, а вовсе не попытка ее избежать, как может показаться». https://di.mmoma.ru/magazine?mid=3665&id=248&ymid=180&yid=3

/Приходи ко мне учиться/ Друзья, хочу напомнить, что у нас с Архитектурной школой МАРШ есть курс «Знакомство с современной архитектурой». Я его куратор и преподаватель. Следующий поток стартует через неделю, и в этот раз мы в значительной степени перестроили программу под онлайн-формат. Так что вы можете присоединиться вне зависимости от местонахождения. Подробности тут. На картинке классик модернистской архитектуры Ле Корбюзье демонстрирует, что он думает о людях, которые обвиняют его во всех смертных грехах архитектуры XX века. А мы научим его любить и уважать.