Фермата

И вот он танцует посреди сцены Берлинской филармонии. Мы все знаем, что внутри - старый актер, наследник древней традиции. Реальность вокруг никуда не исчезает. И более того - герой в результате не переходит на ту сторону. Просто лев на секунду показывает герою, и нам, что есть другая реальность. Он и есть эта реальность. Вот она, светится между пионов. Недолго, пока длится танец - но достаточно долго, чтобы это запомнить. А потом он возвращается, уже сняв маску, и посылает нам абсолютно человеческий, посюсторонний воздушный поцелуй.

ДА, НО Сразу после Штокхаузена в программе Musikfest поставили японский театр Но. То есть после выдуманного межгалактического райка — настоящий инопланетный театр. Понятно, что он делает в программе музыкального фестиваля - это дико влиятельная традиция, другой способ организации звука, тембра и музыкального времени. Которая именно на музыкальный авангард 20 века повлияла очень сильно — Бриттен, Мессиан, Кейдж (хоть это и не впрямую влияние именно но, но у его Ryoanji есть версия с инструментами гагаку) и так далее. Ну, понятно, Такэмицу и Хосокава. А конкретно Штокхаузену в 1977 году национальный театр Японии заказывал вещь для ансамбля гагаку, причем в сценической премьере участвовал актер театра но — и Штокхаузен потом ее переделал для западного состава и сделал из нее не что-нибудь, а первый акт Dienstag aus Licht. то есть Вторника, а нам показывали Среду. Короче, все идеально связалось. Kanze Nō Theater — аутентичнее не бывает, главная звезда — Киёкадзу Канзэ, 26-й глава театральной школы Канзэ. Ну то есть актер в 26-м поколении, не знаю, есть ли еще где-то такие театральные династии — это примерно 700 лет, с 14 века. Причем они все эти века сохраняют не только традицию, но и архив — рукописи, маски, костюмы. Это бессмысленно описывать и, честно говоря, плохо работает в записи. Я как несостоявшийся японист (защитил когда-то японоведческую кандидатскую) в свое время какое-то количество посмотрел, трудно идет — завораживающе, но трудно. А живьем работает магически. Как будто видишь духов. Призрак не движется, он просто стоит на сцене — движения в но самые минимальные, буквально микродвижение стопой — но сценическое присутствие такое, что забываешь моргнуть. Есть японский термин “ма”, означающий промежуток между чем-то и чем-то - это в том числе и пауза, но также и чувство, сколько эту паузу держать. На сколько задержаться в поклоне, или как долго держать руку. И вот этим чувством актеры - и музыканты - но владеют идеально. Там небольшой состав совсем - флейта, пара барабанчиков, плюс еще один, плюс хор — и им даже репетировать не нужно, это все строится на идеально выученных формулах и одновременно - на импровизации, чувстве локтя (ранняя интуитивная музыка Штокхаузена и поздние формульные эксперименты хотели бы достичь того же, но до актеров но им как до Луны). То, что бросается в глаза, точнее в уши - это экспрессивные выкрики барабанщиков на протяжении всего выступления. Но это не экспрессия, вообще не про эмоции (хотя куда без них) - это способы обозначить пустоту. Удары барабанчиков задают рамку — они при этом находятся друг с другом в состоянии сложной синхронизации, никогда не совпадают в точности, и никогда не уходят слишком далеко, это как бы развинченный потусторонний полиритм. А внутри этой рамки - пустота, и вот ее маркируют крики. Иногда полностью почти заполняют, иногда - с большим допуском. Ну, там как бы все партитура. Звуки, жесты, звуки, переходящие в жесты, и дальше - в танец. То, как они выходят на сцену и уходят со сцены. Такой единый многосоставный механизм. Типа распускающегося на глазах цветка. И одновременно все - театр. Все расщеплено — звуки рисуют картину, хор не комментирует, а озвучивает монолог героя (при том что герой тоже не молчит). Такое тотальное зрелище. Показывали три вещи — целиком классическую “Хагоромо”, пьесу про небесную-деву - лебедя, которая явилась рыбаку. Короткий кегён, комедийного “Похитителя хурмы” про простака-монаха, точнее, ямабуси, горного аскета, который после долгой практики пошел тырить чужую хурму (тут я сразу вспомнил, как после випассаны вернулся в город и немедленно побежать лопать гунделевский шоколадный блин, в общем, “это ты про меня сочинил, закричал Сиропчик!”). И в конце — фрагмент другой пьесы, знаменитый львиный танец из “Саккё”, “Каменного моста”. Мост ведет к земле бодхиссатвы, то есть это путь к просветлению. Мост узкий, скользкий, ведет над пропастью, перейти невозможно, это покруче игольного ушка. Герою говорят подождать, должно быть знамение. И тут появляется священный лев. И танцует среди пионов.

А вот, кстати, кому интересно про то, как устроено электронное вступление и заключение в штокхаузеновской Среде. Там примерно часовая мультиканальная прелюдия и такого же размера интерлюдия, все это звучит в фойе, когда приходишь и уходишь. Издано отдельно на CD, как и громадная часть наследия Штокхаузена — существует Stockhausen Edition Complete на 106 (!) дисках. Конкретно MITTWOCHS-GRUSS — это диск номер 65. Существует вот такой удивительный блог, где есть комментарий к каждому из дисков. И, в общем, весь Licht — то есть вообще весь цикл — выстроен на 19-тактовой "суперформуле", она состоит из трехслойной мелодическо-тематической репрезентации каждого из трех героев цикла (Михаэль, Ева и Люцифер). Формула разделена на 7 "фрагментов", по одному на каждый день. И все в опере выводится из разнообразных наложений, суперпозиций и изменений этой суперформулы. В том числе и эти электронные штуки. Которые звучат как вялый холоднокровный эмбиент, но при этом там примерно раз в 20 секунд меняются тембры и вообще много чего происходит (это не делает их выдающимися записями и даже качественным эмбиентом, но вы уже досюда дочитали, так что можете посмотреть глазами, как он устроен). По ссылке приводятся сами суперформулы, а также любопытные диаграмы, которыми пользовался автор, нотируя свои мультиканальные импровизации - насколько я понял, это схемы движения джойстика, точнее, трех джойстиков, по одному на каждый слой (один слой - один герой). В какой степени они что-то отражают или это просто такие графические суперформулы любви — не знаю. Но диск они украшают)

Гениальная история про выдуманные интервью, в том числе Стравинского. «Отель «Националь». В номерe, где совсем недавно жил американский пианист Ван Клиберн, нас встретил Игорь Федорович Стравинский. - О, я необычайно счастлив, - с волнением произносит композитор. - Я счастлив тем, что, наконец, на склоне лет своих увидел родную землю. Я решился на это рискованное путешествие, хотя хронометр моей жизни уже показывает восемьдесят лет. Но я спешил, рвался, мечтал, надеялся - и вот я здесь. На мгновение композитор задумывается. Его нервные пальцы скользят по полированной поверхности столика... - Вы знаете, когда я вновь увидел русскую березу, мое сердце дрогнуло. Право же, мне с огромным трудом удалось подавить слезы."

Сделайте двухминутную паузу и послушайте три правила Лори Андерсон

Да, еще во втором акте был тот самый вертолетный квартет. Про который я думал, что он будет самой необязательной частью - которая хороша в пересказе, но в реальности что тут может быть интересного? Но оказалось, что это абсолютно захватывающий музыкальный блокбастер - с начала, где смычки участников синхронизируются с движением лопастей, и до финала, медленного микротонального глиссандо, совпадающего с приземлением. Звуки вертолетов в пространственном аудио звучат удивительно интересно - то есть в каких-то частях добавляют баса, в каких-то - прекрасные обертонов переливы в верхних частотах. В общем, в буквальном смысле полный улет. А в метафизическом, понятно, это про воспарение, строго по сюжету (там еще вообше-то музыканты во второй части тоже должны были бы летать под потолком, и в Бирмингеме, кажется, так делали, подвешивали кого-то, но в Берлине не стали - или все деньги на вертолеты ушли, или профсоюз запретил). Все недостатки тут уже в комментариях отметили. Четыре часа залиты дешевым AI-слопом, стенография решена в популярном жанре “берлинский детский утренник на отходняках”, не ритуал, а смех. Но почему-то я вышел оттуда в очень приподнятом настроении, как будто и правда в небе над Берлином побывал. Не знаю, как все это воспринималось в день премьеры. Сейчас что-то безнадежно стухло, прежде всего, все, что касается электроники - это все уже просто общее место, но не надо забывать, что общим оно во многом стало стало благодаря автору. Что-то, наоборот, сделало круг и уже снова многим заходит - прежде всего вся эта нью-эйджевая попугайчатина (то, что нью-эйджевые пластинки, например, из стыда и позора стали модным меломанским увлечением, я еще лет 5 назад заметил по фонотекам некоторых своих продвинутых друзей). А что-то и просто хорошо без всяких но. А вместе - ну, посмотреть живьем было очень бодряще.

Ну, в общем, Штокхаузен. Вчера в Берлине были выборы, все улицы украшены предвыборной агитацией, то есть к премьере идешь сквозь строй предвыборных плакатов. Большие, малые и карликовые партии, вплоть до партии защиты животных, партии Volt с лозунгом “”Unfuck Berlin” и “Горной партии”, она же партия B*, которая выступала за то, чтобы насыпать в Темпельхофе громадную гору, а вместо предвыборных плакатов вешает что-нибудь красивое — например, нарисованную от руки селедку. И что мы видим в первом акте? Выборы. Выборы в межгалактический парламент где-то в небе, на последнем этаже небоскреба (я специально не гуглил, но почти уверен, что Штокхаузен вдохновлялся персидской притчей про Симурга и парламент птиц). Собрание такое же чудаковатое, как и берлинские выборы, и такое же серьезное и тревожное, и тема тоже важная - что такое любовь. Весь первый акт - хоровой, они акапелла это обсуждают и пропевают разной степени прекраснодушности максимы. Любовь это голос Бога в тебе! Любовь это терпение! Любовь это позитивное мышление! (тут берлинцы неприлично заржали). В момент, когда накал становится таким же нестерпимым и сладким, как пахлава, ведущего собрания вызывает неприятный электронный голос - “владелец машины 2026 M как Mittwoch, подойдите к парковые, ее сейчас эвакуируют” он, ойкнув, убегает, его место занимает колоратурное сопрано. Таким снижением пафоса и внедрением в меру идиотских пассажей и шуточек, включая шуточек про самого себя, Штокхаузен будет заниматься и дальше, но вообще зритель пришел подготовленный и в целом знал, на что шел. Штука это историческая, часть громадного цикла, увидеть это на сцене можно раз в десятилетие примерно, все на это так и смотрели. Конкретно Среда (из всех семи дней цикла) - про мир, гармонию и поиск согласия, кто против, можете выйти. В ней три супергероя LICHT - Люцифер, Ева и Михаэль - не воюют, а сотрудничают, все остальные тоже заняты примерно тем же. В первом акте идет хоровое обсуждение, во втором - его как бы зеркальное музыкальное отражение. Там никто не поет, а выступает оркестр солистов - каждый музыкант по очереди демонстрирует свою виртуозность (внутри штокхаузеновской оптики, конечно), потом они сливаются в сложной гармонии, то вместе, то поврозь. А в третьем акте выбирают себе нового председателя-президента-проводника. Им становится верблюд, это Luzicamel, Верблюд-Люцифер, идеальный медиатор, способный помирить всех со всеми (по крайней мере, в это все верят). Из Люцифера вылупляется (буквально вываливается) Luca, нежная человеческая душа. Это бородатый чувак, который способен расшифровывать непонятные коротковолновые послания и судить по справедливости. Он ходит в обнимку с коротковолновым приемником, слушает передачи и радостно им подгуливает на заумном языке. Понятно, что приемник, в отличии от всего звучащего, находится в нашей реальности, поэтому он некоторое время бурчит что-то про Володимира Зеленского и Германию; Luca в какой-то момент переходит на русский и начинает выкрикивать что-то в духе группы НОМ (на капустники которого постановка вообще очень похожа) — не то “Зря я вам доверился”, не то “меня “преследуют”. К этому моменту градус абсурда уже давно выплеснулся за пределы даже самой большой ванной, поэтому можно было просто счастливо улыбаться и слушать.

Это блог Саши Геффен, отчаянно его всем рекомендую. Эта зарисовка, конечно, чистый Бунюэль, но у Саши — прекрасной певицы, музыкального терапевта и звуковой сказительницы — там много всякого. А еще есть инстаграм, тоже хороший — она там озвучивает предметы и вообще.

Жизнь артиста в Лондоне, или маленькая жизнь под столом. В этом году я решила, что буду соглашаться на все проекты, которые мне предлагают, если они связаны с музыкой. Под водой я пела, в чёрном ящике пела, в контейнере пела. Позавчера я согласилась три часа сидеть под столом и периодически петь на безумной закрытой вечеринке богатеньких людей. Но был нюанс. Голова моя должна была лежать на блюде под крышкой, а когда гости её поднимали, я пела оперу. Надо сказать, реагировали все по-разному. Кто-то спрашивал: «Она настоящая?», кто-то начинал фотографировать, кто-то очень пугался. Одна девушка подняла крышку и так испугалась, что кинула её мне в зубы. А отбить я не могу — руки-то под столом. Я наблюдала за гостями через красную бархатную скатерть. Переминающиеся ноги. Уверенные ноги. Ноги, ищущие компанию. Ноги «не знаю, что тут делаю». Я видела их тайные движения. В какой-то момент, когда снова подходило время высовывать голову из-под стальной крышки, я увидела отражение своих огромных глаз. Они пялились прямо на меня. И тут вся жизнь пробежала перед глазами: от детства, когда я мечтала выступать и петь, до этого момента, когда я сижу под крышкой и жду, когда её поднимут, а там будет толпа людей, которые будут смотреть и снимать моё поющее лицо. Стук. Это сигнал: через пять секунд откроется крышка. Яркий свет. Звук. Все смеются и охают. Десять секунд. Пятнадцать. Крышка опускается. Можно замолчать, расслабить шею и пальцы рук, которыми я упираюсь в пол, чтобы было удобнее петь. О, жизнь, сколько странных вещей ты в себе таишь...

Хорошее (но в нашем возрасте надо уже, конечно, shine like a crazy diamond)

Пишут, что археологи в Перми нашли надгробие бабушки Сергея Дягилева, Анны Ивановны Дягилевой. Находка сделана на бывшей площадке зоопарка на улице Монастырская, где ранее располагалось Архиерейское кладбище. Имя Дягилевой было увековечено сразу на двух крестах, и объяснения этому пока не найдено. #news

Дружеский московский анонс: талантливая молодежь играет Шостаковича. 23 сентября, концертный зал дома Скрябина. В программе — соната для скрипки и фортепиано соч. 134 и вокальный цикл на стихи Микеланджело Буонаротти соч. 145. ДШ: «Я сейчас пишу скрипичную сонату. Когда я работаю, вернее, сочиняю, тогда мне живется лучше. Если я не сочиняю, то чувствую себя плохо». Между прочим, начинается она двенадцатитоновой последовательностью, хотя, конечно, соната не серийная. А сюиту, с легкой руки Максима Шостаковича, принято называть Шестнадцатой симфонией; в финале - "Бессмертие" - зарыта мелодия, которую Митя Шостакович написал в 9 лет. Исполнители — Андрей Тростянский, скрипка, Максим Морозов, баритон, Михаил Трошкин, фортепиано Все детали тут

Чем сейчас занимается Уте Лемпер

Заныриваю на 4-часовую оперу Штокхаузена, с жирафом и вертолетами, помогай мне Господь. Оцените комикс в буклете.

8 октября фестиваль актуальной музыки SOUND UP в партнерстве с Музеем современного искусства «Гараж» представит российскую премьеру пространственной композиции «Песни святого ветра» («Canticles of the Holy Wind») американского композитора и «певца природы» Джона Лютера Адамса. Часовая партитура для четырех хоров и ударных вдохновлена образами природы и птичьими песнями. В «Песнях святого ветра» Адамс предлагает перейти в особый режим восприятия — через созерцание изменчивого акустического пейзажа. Атриум Музея современного искусства «Гараж» станет идеальной локацией для опыта пространственного слушания и погружения в завораживающие звуковые ландшафты Адамса. «Песни святого ветра» написаны для четырех хоров — нестандартная расстановка создает эффекты пространственного звучания. На октябрьском событии певческий состав будет удвоен, что придаст событию небывалый масштаб. Проводником слушателей в медитативный звуковой мир Адамса станет один из крупнейших хоровых коллективов страны — академический хор имени Свешникова под управлением Екатерины Антоненко. На премьере за дирижерский пульт встанет Богдан Петренко, имеющий богатейший опыт в сфере современной вокальной музыки. Партию ударных исполнит один из заметных перкуссионистов своего поколения Митя Нилов. SOUND UP x Гараж: Песни святого ветра 8 октября | 19:30 Музей современного искусства “Гараж” Крымский Вал, 9, стр.32 Билеты: https://clck.ru/3VuCNE

Какие еще бывают мировые премьеры

— Но ведь Караян как раз и обслуживал эту фитнесс-индустрию, если вообще не был среди ее создателей! АРНОНКУР — Мне интересно, что он сам бы на это сказал. De facto это может быть и так. — Тем временем противоположности сблизились. Не только в том плане, что после его смерти вы появились на Фестивале. Ведущие оркестры восприняли многие идеи, и вы дирижировали даже Берлинским филармоническим. АРНОНКУР — Это было очень важно. Ведь у них в какой-то момент отняли Баха, которого публика стала предпочитать на старых инструментах, затем отгрызли Моцарта. И со своей классикой, романтикой и классическим модерном они повисли в воздухе. Специализация – большой вред для музыкантов. Интересы оркестров становятся все шире. Во время репетиций мне приходится гораздо больше говорить, чем другим дирижерам, потому что я разъясняю музыкантам, почему. Караян практически ничего не разъяснял, но тогда так было принято. Дирижеры этим чуть не гордились. Если кто из музыкантов задавал дирижеру вопрос, почему играть надо так, того тут же затыкали. Я сам два раза спрашивал «почему?», и дирижеры отвечали: «Потому что я так хочу». — Когда вы играли у Караяна, его «эго» вас не подавляло? АРНОНКУР — Я думаю, я не был особо легко ранимым. Я был, какой есть, и за это держался. Возможно, я и был раним, но как это объяснить… Нас было семеро братьев и сестер и очень образованный и многосторонний отец, так что я всегда имел свое мнение. В 9 лет я положил себе за правило: если и все, то не я. Это было связано еще и с нацизмом. Тогда я не знал, что это из Библии, когда Иисус говорит Петру: Ты первый от меня отречешься, а тот отвечает: Если бы и все тебя поносили, то я – нет… Для меня это значило, что мне наплевать на то, чем заняты другие, — я делаю свое. Поэтому меня такие вещи не подавляли. — Впоследствии Караян как высшая точка предыдущего поколения стал той фигурой, от которой предпочли отойти… АРНОНКУР — Автоматически отошли. И сейчас вам надо бы спросить 50-летних, как они потом отойдут от нас. Мне часто говорят о моих последователях, а я на это отвечаю, как сомневающиеся отцы: легитимность наследника мне не очевидна, так как я вовсе не склонен чуть что признавать свое отцовство. — Вы и Караян – два дирижёра 2-й половины 20 века, которые наиболее представлены на рынке звукозаписи. Кто продал больше? — АЛИСА: Разумеется, он продал больше тебя. АРНОНКУР — В чистом расчёте, да – Караяна вы найдёте на каждой полке. Но в любом случае я записал больше сочинений. — И что же останется от Караяна? После смерти он на удивление быстро исчез из общего сознания. АРНОНКУР — Интерпретаторов переоценивают, творцов недооценивают. Но это еще вопрос, является ли исполнитель художником – ведь художником называют всякого, имеющего дело с искусством. Из-за того, что есть записи, есть и вопросы: а как этот сделал то-то, а как тот решил такую-то проблему? Возможно, какие-то импульсы сыграют свою роль и после, но ни в коем случае нельзя утверждать, что создано нечто нетленное. Нетленное создают композиторы, поэты, скульпторы. А интерпретатор? Правильно – неправильно… Через 30 лет вообще будут смеяться над тем, что мы сегодня делаем".