Олег Христенко о психоанализе

Одно из отличий психоанализа, по крайней мере на продвинутом его уровне, — это странные интерпретации аналитика. Но существуют они не просто так. Это следствие диспозитива психоанализа, который используется в работе с невротиками и некоторыми психотиками. Диспозитив анализа обычно организован вокруг двух зеркальных процессов — свободных ассоциаций со стороны анализанта и равномерно распределённого внимания аналитика к этому материалу. Патрисия Геровичи пишет, что аналитик сохраняет беспристрастное присутствие, наблюдая материал без вмешательства и без предпочтений. Эта нейтральность существенна для аналитического процесса, поскольку позволяет пациенту свободно проецировать свой бессознательный материал, без помех. Более того, именно равномерно распределённое внимание — это метод работы с контрпереносом, который является следствием суммы предрассудков аналитика. Равномерно распределённое внимание — это способ приостановить эти внутренние предрассудки и предвзятости и тем самым освободить место для неведомого. Поэтому Геровичи говорит:

«Парящее внимание, стало быть, — не просто техника пассивного слушания; это активная работа самозабвения и открытости неведомому. Чтобы действительно слушать — или читать, — мы должны быть постоянно готовы забывать самих себя, ставить под вопрос свои допущения и оставаться открытыми неожиданностям, раскрывающимся в процессе».

Одно из отличий психоанализа, по крайней мере на продвинутом его уровне, — это странные интерпретации аналитика. Но существуют они не просто так. Это следствие диспозитива психоанализа, который используется в работе с невротиками и некоторыми психотиками. Диспозитив анализа обычно организован вокруг двух зеркальных процессов — свободных ассоциаций со стороны анализанта и равномерно распределённого внимания аналитика к этому материалу. Патрисия Геровичи пишет, что аналитик сохраняет беспристрастное присутствие, наблюдая материал без вмешательства и без предпочтений. Эта нейтральность существенна для аналитического процесса, поскольку позволяет пациенту свободно проецировать свой бессознательный материал, без помех. Более того, именно равномерно распределённое внимание — это метод работы с контрпереносом, который является следствием суммы предрассудков аналитика. Равномерно распределённое внимание — это способ приостановить эти внутренние предрассудки и предвзятости и тем самым освободить место для неведомого. Поэтому Геровичи говорит:

«Парящее внимание, стало быть, — не просто техника пассивного слушания; это активная работа самозабвения и открытости неведомому. Чтобы действительно слушать — или читать, — мы должны быть постоянно готовы забывать самих себя, ставить под вопрос свои допущения и оставаться открытыми неожиданностям, раскрывающимся в процессе».

Есть стереотип о психоанализе: будто он работает с прошлым. Это стереотип, но и дыма без огня не бывает. Ранний Фрейд считал, что излечение наступает через припоминание вытесненного: простое воспоминание травмы и высвобождение сдержанного аффекта вызывают исцеляющий катарсис. Однако сам Фрейд от этой идеи отказался — хотя в психоанализе она отчасти живёт и сегодня. Живёт она и в некоторых терапиях — например, там, где к припоминанию добавляют технику билатеральной стимуляции. Но сущность психоанализа в другом. Прежде всего, воспоминания в психоанализе, как пишет Лори Лофер, — это фикции пациента. Фикции в смысле латинской этимологии слова: fingere — «формовать», «месить», «воображать». Фрейд признаёт за материалом памяти пластичность воска, постоянную эластичность и подвижность. Память и связанные с ней воспоминания находятся в непрестанном движении и непрерывно преобразуются. При этом очень важно, что память хотя всегда переписывается, но она не абсолютно свободна от следов прошлого. Подобно тому как старый Рим разрушен, но новые улицы живут по разметке старых, — так и наши воспоминания меняются, а следы былого остаются. Исцеление, говоря языком нейропсихоанализа, в анализе возможно благодаря реконсолидации — процессу, при котором активированный след памяти временно становится лабильным, неустойчивым, и потому доступным для изменений. Поскольку многие следы памяти недекларативны, их невозможно «вспомнить» напрямую. Аналитик работает с дериватами бессознательного — повторяющимися паттернами в переносе. Цель этого — реконструкция субъективной логики пациента и обретение большей свободы по отношению к тому, что прежде управляло его жизнью. Поэтому роль аналитика важна. Почему? Он — помощник в реставрации утраченного облика старого города психики, и он же сопровождает создание генерального плана этого города на будущее. Анализант, конечно, стоит во главе анализа, но психика аналитика тоже имеет значение — как и антропология его теории. Реставрация и генеральный план у юнгианца, кляйнианца и лаканианца будут разными. Да и для лаканианцев даже реставрация города имеет меньше значение, чем создание тех изобретений, которые помогут в нем жить.

Почему диагноз психиатра иногда ранит, а иногда помогает? Я не раз встречал пациентов, которых диагноз ранил. Встречал и тех, кому он помог — и даже стал частью идентичности. В чём разница? С одной стороны, существуют, как ни удивительно, модные диагнозы — их принимают легче. С другой — диагноз порой становится словом, которое оборачивает неясное страдание в форму, даёт ему имя. Но бывает и иначе — диагноз превращается в стигму. Или ранит потому, что взламывает защиты, выстроенные вокруг боли на которую указал диагноз. Или он вызывает резонансы со словами, способными ранить человека. Откуда у диагноза такая сила? Означающее сцепляется с другими означающими — и каждый раз сингулярно. Поэтому один и тот же диагноз действует на каждого по-своему. К тому же диагноз произносится с места знания — науки, медицины, эксперта. И то, как человек размещает клинициста в своей истории, определяет, ранит слово или помогает. Действует не просто слово, а слово, произнесённое с определённой позиции. Слово попадает в сеть представлений, которая сложилась задолго до его артикуляции. Но в этом и наша свобода — раз сила диагноза зависит от нашей собственной сети означающих, мы не полностью отданы во власть чужого слова и способны к модификации их влияний на нас.

Вчера с коллегами мы попробовали выяснить, откуда взялась знаменитая якобы фрейдовская максима о том, что цель психоанализа — любить и работать. Выяснилось, что у самого Фрейда этих слов нет. Самая раннее упоминание этих слов было в «Childhood and Society» Эриксона (1950), причём сам он пишет с осторожностью пересказа: ему, дескать, передали, что Фрейд ответил «Lieben und arbeiten». Видимо отсюда и странное чувство, которое порождает эта фраза. Она эриксоновская — эмигрантская и адаптивная. Здоровье как пригодность к отношениям и труду, анализ как инструмент приспособления. У Фрейда ближайшие по смыслу слова звучат иначе. В 28-й лекции «Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse» («Die analytische Therapie») — как напоминает Ирина Казакова, «Genuß- und Leistungsfähigkeit», способность наслаждаться и быть продуктивным. В «Рекомендациях» (1912) — врач должен довольствоваться тем, что вернул пациенту некоторую меру способности к работе и наслаждению; но и это об этике воздержания от терапевтического честолюбия, а не о цели анализа. Если же пофантазировать про способность наслаждаться, то можно сказать, что психоанализ приводит в движение и реконфигурацию влечения, создавая его новые траектории и находя новые объекты, — что и даёт некоторую способность наслаждаться. Одной из судеб влечения может быть сублимация — либо включение жизни влечений в продуктивность через синтомацию. Важным условием чего оказывается не просто продукт, а его связь с Другим. И это, возможно и есть «Leistungsfähigkeit», но это не точно. Это уже мой Фрейд.

Здравствуйте, друзья и коллеги! Кто может подсказать, где именно Фрейд написал, что цель психоанализа — «способность любить и работать»? У Фрейда есть похожие мысли, но я не помню, чтоб формулировка была именно такой. Модет быть кто-то подскажет? А. О у мен впечатление, что это мифическая фраза, такая же как сравнение психоанализа с чумой.

Словосочетание, которое сегодня занимает мой ум, — «банальность сингулярного наслаждения». Я встретил его в новой статье Фабриса Бурлеза, во многом ставшей кратким изложением его большой работы «Такты». Почему эта формула меня задела? Потому что я считаю её важной для клинического мышления по ту сторону фашистских универсалий. «Банальность» здесь противопоставлена универсальным, «великим» психоаналитическим формулам — таким как фаллическое упорядочивание. Она указывает на то, что наслаждение каждого субъекта уникально и не должно принудительно втискиваться, например, в бинарную систему «мужского/женского». Сингулярность так очевидна, что она должна для нас быть обыденной. «Сингулярность» же подчёркивает, что наслаждение каждого человека особенное, это неповторимая, конфигурация, которая формируется личной историей и случайностями. О самом наслаждении знатокам лакановского анализа можно не напоминать, но поскольку таких здесь меньшинство, скажу: наслаждение — это не совсем удовольствие в бытовом смысле, а «страдание избытка», который каждый субъект размещает в своей жизни по-своему. Задача психоанализа — помочь человеку научиться жить с этим избытком. Сохраняя связку «банальность сингулярного наслаждения», мы удерживаем важнейшую для этики психоанализа «клиническую скромность»: аналитик должен быть готов слушать то, что не вписывается в привычные теоретические рамки, признавая право каждого субъекта на его собственный — пусть и «банальный», в смысле повседневный и частный, — способ наслаждения.

В разное время отношения в парах или в союзах с большим количеством людей отличаются. В нашем мире, который чрезмерно сфокусирован на эмоциях и на прозрачности друг к другу в отношениях, это порождает особые страдания, которых не было в более рациональные эпохи. Эти идеалы сегодня обслуживает целая система современной биопсихополитики — психиатрия, психологи, психотерапия, парная психотерапия и даже некоторые школы психоанализа. Особое измерение этого — своеобразная диктатура прозрачности в отношениях. Отношения становятся паноптикумом, где другой должен стать прозрачным для тебя. Очень часто парные терапевты становятся главным инструментом этого паноптикума. В таких отношениях партнёры требуют друг от друга отчётности по каждому вопросу («что ты чувствуешь?», «о чём ты думаешь?», «какая твоя потребность не удовлетворена?»). Это превращает любовь в пространство полицейского надзора. Это не укрепляет близость, а, наоборот, убивает её, так как создаёт атмосферу подозрительности. Если человек скрывает хоть что-то, это не воспринимается как личное пространство, а интерпретируется как «недоверие» или «предательство». Полная «прозрачность» — это попытка схватить субъективность другого человека целиком, сделать её полностью доступной и понятной. Как только другой становится «прозрачным», он перестаёт быть другим — он превращается в объект, в нечто предсказуемое и лишённое глубины. Отсутствие тайны приводит к исчезновению эротического интереса и новизны. Существуют зоны психики, которые принадлежат только самому человеку. Попытка принудительно «вытащить» их наружу через требование «давай всё обсудим» часто оказывается травмирующей. Непрозрачность защищает границы субъекта. Понимание того, что «я не обязан объяснять каждый свой порыв», даёт человеку внутреннее спокойствие. Да и полное понимание другого невозможно в принципе. Стремление к нему — это утопическая попытка закрыть глаза на тот факт, что каждый человек радикально одинок в своём опыте проживания мира. Принятие непрозрачности партнёра — это признание его отдельности и инаковости, это забота о нём и о его свободе.

Итак, вчера Юлия Яркина опубликовала наш разговор о понимании горевания в современном фрейдо-лаканианском психоанализе: https://youtu.be/o0aOfuiNEuI?is=S0UGtv8GTGXl5-iE Однако пару лет назад мы вместе со Светланой Карпцовой делали доклад для Open Space — уже шире: про горевание в современном психоанализе (не только фрейдо-лаканианском). Доклад был на украинском языке. Ещё был доклад для UPU о том, как современность порождает депрессивность: https://youtu.be/jpkbyrBDvJA?is=xx_iAZy2jffXF_hv И доклад про меланхолию, осмысленную через Фрейда, Лакана и Агамбена: https://youtu.be/5c6ZMNYBWj8?is=SaGCJKgspwpxAyos

Как быть «не-знающим»? Самая большая ошибка клинициста в психоанализе — стремление быть экспертом, который всё понимает и объясняет, тем более сразу. Это даёт ложное ощущение безопасности, но разрушает настоящий аналитический процесс. Ключевые принципы 1. Сохраняйте открытость неожиданности Анализ — это не сеанс ответов на вопросы, а пространство, в котором должно что-то произойти. Не пытайтесь заранее всё осмыслить и объяснить. Доверяйте логике означающего больше, чем жёсткому причинно-следственному мышлению. Стремление найти смысл во всём может привести к параноидальному дискурсу и невольному усилению чувства вины у пациента. 2. Не бойтесь бойтесь своих слов В начале практики я почти полностью конструировал свои интервенции с помощью слов пациента, так как так учили. Но бессознательное по своей природе — это обмен, «загрязнение» означающими. Граница между «моим» и «твоим» в нем размыта. Поэтому не стремитесь к абсолютной стерильности. Важнее войти в повествование пациента, слушать и позволять своим словам и молчанию работать в аналитическом поле. 3. Интерпретация определяется эффектом Неважно, произнесли ли вы что-то или промолчали. Интерпретация состоялась, если возник «аффект истины» или цепочка ассоциаций. Молчание аналитика тоже может быть интерпретацией, если оно включено в логику процесса. 4. Будьте осторожны со страстью к детерминизма Когда аналитик пытается всё объяснить и связать в причинно-следственную цепочку, он рискует укрепить у пациента деструктивный дискурс вины. Вопреки ранним работам Фрейда — не всегда важны причины, а анализ ценен не набором объяснений, а принятием случайности и бессмысленности.

Недавно записали с Юлией Яркиной глубокую беседу о том, что такое на самом деле работа горя и как она осмысляться после Фрейда. В нашей культуре стало привычным навязывать «стадии» горевания: якобы нужно пройти через отрицание, гнев, депрессию — и обязательно прийти к «принятию». Но в психоаналитической практике мы видим совсем другую картину: у каждого субъекта свой путь, свое время и свои способы выдержать реальность утраты. О чем мы поговорили с Юлией: — Работа горя — это не забвение. Мы разбирали концепцию Фрейда и то, как современные психоаналитики (например, Жан Аллуш и Рассел Григ) переосмысливают её. — Сингулярность вместо шаблонов: как мы в анализе ищем уникальные способы для человека пережить невыносимое. Современная культура смерти «сухая» и не оставляет пространства для выражения боли. Роль аналитика здесь — не «лечить» по протоколу, а создать пространство, где субъект сможет совершить свой уникальный акт горевания, без давления извне. Обсудили сложные утраты — потерю детей, родины или привычных смыслов в условиях войны, где нет возможности «завершить» горевание и нужно учиться жить не в утрате, а с ней. Мы сошлись на том, что психоанализ предлагает не «инструкцию по выживанию», а бережное сопровождение человека в его собственном, очень личном акте переживания утраты https://youtu.be/o0aOfuiNEuI?is=_68urBsSwyYkvMHk

Понятие перверсии сегодня кажется исконно психоаналитическим, ведь оно осталось только в нарративах психоанализа. Но понятие перверсии — это не исконно психоаналитическая категория, а «инородное тело», заимствованное из психиатрии и «наук о сексе». Оно было внедрено в психоанализ, и хуже всего то, что оно мешает психоанализу освободиться от нормативных установок. Психоанализ не смог освоить свои собственные открытия. С одной стороны, он открыл полиморфную, изменчивую эротику с «контингентными» (случайными) объектами. С другой — он пытался «навести порядок» и создать теорию нормальной сексуальности (взрослой, гетеросексуальной и репродуктивной), что было продиктовано страхом перед собственными открытиями и влиянием биополитики. Использование термина «перверсия» в психоанализе часто становится инструментом морального осуждения и «полицейской» функции, вместо того чтобы быть пространством для клинической работы. Хотя лучше найти новые слова и новые координаты для осмысления сексуальности, ведь психоанализ должен быть «гостеприимным» к любой эротике, а не выступать судьёй. Судей в этом мире и без анализа много. P. S. Нарциссическая перверсия — идея о том, что это некий особый тип отношений с другим, — тоже носит морализаторский характер. Тем не менее важно, чтобы современные, авангардные аналитики, переосмысляя анализ, смогли не только отказаться от термина «перверсия», но и сохранить те достижения анализа, которые можно удержать в рамках чистого аналитического мышления, очищенного от налета психиатрии.

Через пять минут эфир с Натальей Тарасюк по ссылке: В 10:00 по Парижу https://us06web.zoom.us/j/87604029116?pwd=T0qaMgCt3SA5kL0h9DFSBaLE2B67JZ.1

Как выбрать лаканианского аналитика? Кто такой лаканианский аналитик? У Лакана есть известная формула: аналитик авторизуется только сам собой (позже он добавит: «и некоторыми другими»). Из-за этого существует немало аналитиков, никак не связанных с профессиональными сообществами. Впрочем, и сами сообщества не дают гарантии, что перед вами клиницист. И всё же школа — лучше, чем ничего. Если говорить об ассоциациях, в первую очередь стоит обратить внимание на AMP — Всемирную ассоциацию психоанализа (в неё входят ECF, NLS, SLP и другие школы), а также на ALI, Espace analytique, Cercle freudien. Но интересны и клиницисты из других сообществ — если в их биографии есть реальная связь с французскими институциями: личный анализ, супервизии, обучение. Чтобы это не оказался тот, кто изучил Лакана только по Писанию, без предания. Важно помнить: «авторизация» аналитика — это не диплом и не звание, а акт субъекта, способного отвечать за своё слово. Она происходит в переносе и в диалоге с другими — коллегами, пациентами, собственным аналитиком, — а не в изоляции. Поэтому да: я знаю прекрасных лаканианцев вне всяких ассоциаций — но за их плечами анализ в рамках серьёзных школ, французское образование, передача. А вот «одиноких гениев» точно стоит обходить стороной.

Большинство интерпретаций в моей практике рождаются как в той или иной степени завершённые конструкты, но всё же я научил себя не бояться «головокружения» в сессии — состояния, когда я начинаю интерпретацию, не имея до конца ясной концепции. Риск высказаться «без страховки», не дожидаясь окончательной ясности, часто порождает более творческие и глубокие терапевтические эффекты, чем осторожное молчание или стремление «всё понять» заранее. Быть «в поиске», быть готовым корректировать свои гипотезы — признак живого, развивающегося аналитического мышления, в отличие от того, кто занимает позицию «всезнающего» или ретранслятора готовых и подготовленных смыслов.

Что не так с «работой горя» Работа горя — классический концепт Фрейда о процессе горевания, плодотворный, но неоднозначный. Аллуш отмечает, что фрейдовское понятие, изначально имевшее специфическое психоаналитическое содержание, полностью перешло в «общее пользование» и превратилось в социальный императив. Он критикует психоанализ за то, что тот отклонился в сторону «медицинского» подхода, диктующего норму того, как «правильно» горевать. Для Аллуша скорбь — это прежде всего акт, способный осуществить в субъекте «утрату без какой-либо компенсации» — утрату в чистом виде. Траур не является программным процессом отсоединения либидо. Он решительно выступает против фрейдовского тезиса о том, что цель скорби — освобождение либидо для поиска нового объекта (замены), считая идею замещения наследием романтизма XIX века. Вера в то, что один объект может быть эквивалентен другому, для Аллуша — «иллюзия». Поэтому скорбь должна проблематизироваться не исходя из замены, а исходя из абсолютно уникального, незаменимого характера каждого объекта.