Олег Христенко о психоанализе

Со времён Мелани Кляйн зависть занимает в психоанализе одно из центральных мест — для кляйнианства, пожалуй, даже самое центральное. Зависть в обыденном языке смешивается с желанием. Особенно ясно это слышно во французском: envie означает разом и «зависть», и «желание» («avoir envie de» — хотеть). Мы нередко говорим, что завидуем тому, чего на самом деле желаем. И всё же различать эти два движения полезно. Завидуют же, парадоксальным образом, тому, что не нужно. Ведь зависть нацелена не на сам объект, а на мнимую «полноту» другого. Классический пример Лакана — младенец из «Исповеди» Августина, который, ещё не умея говорить, бледнеет и бросает горький взгляд (invidia) на младшего брата у материнской груди. Ребёнку грудь уже не нужна, его потребность утолена, а ранит его не молоко, а зрелище чужого наслаждения. Мы завидуем не вещи как таковой, а jouissance другого, которое кажется нам избыточным, замкнутым на себе и завершённым. Зависть порождается образом целостности, которую этот объект будто бы дарит другому. То, чему мы завидуем, чаще всего оказывается лишь воображаемой затычкой нашей собственной нехватки бытия — manque-à-être. Мы завидуем тому, что, как нам мнится, сделало бы нас цельными, привело бы нас в соответствие с идеальным образом себя (moi idéal). Но ни один объект не способен заполнить эту нехватку. Образ «полного удовлетворения» Другого действует на нас омертвляюще. Он замораживает движение нашего собственного желания, потому что предъявляет нечто завершённое и неподвижное — а желанию для жизни необходима именно нехватка, «дыра» в бытии. В этом и состоит ловушка: завладей мы тем, чему завидуем, — этой мнимой полнотой, — мы лишились бы самого статуса субъекта желания. Полнота не насыщает желание, она его упраздняет. Вот почему нам не нужно то, чему мы завидуем. Зависть — не запрос на обладание вещью, а болезненная реакция на то, что другой представляется нам цельным и наслаждающимся. В этом плане психоанализ — это лекарство от зависти, восстанавливающее желание и создающее возможность жить с нехваткой.

Увидел тезис популярной психоаналитикини о том, что «стыд всегда указывает на нарциссические проблемы». Я согласен, что стыд связан с нарциссизмом, но это не всегда проблема. Популярная психология говорит о «токсичном стыде», и мне нравится идея его разделять. Есть чрезмерный стыд, связанный с ощущением ущербности, который часто сопутствует нарциссически-меланхолическому субъекту. Но стыд — это ещё и страсть речесущества. Поэтому Лакан даже создал неологизм «l’hontologie». Стыд — это неизбежный аффект, связанный с тем, что мы входим в порядок культуры. Стыдливость (pudeur) — это добродетель, так как она удерживает взгляд Большого Другого и не даёт субъекту полностью раствориться в бесстыдном наслаждении. О стыде можно говорить очень много. Но всё же это не всегда проблема.

Мало кто помнит, но когда-то у нас был подкаст с психоаналитиком Ильей Ревой, на многое уже другие взгляды, но все же можно его послушать :) https://podcasts.apple.com/ua/podcast/freudpodcast/id1516191199?l=ru

Перенос — то, на чём держится любая аналитическая практика. Но сам перенос неоднороден. С помощью Лакана его удобно расслоить по трём регистрам — Воображаемому, Символическому, Реальному. Воображаемый перенос — это спроецированное отношение, интерсубъективный паттерн, который субъект повторяет с другим. «Он обращается со мной как со своей матерью»: просит опеки, заботы, требует, чтобы его держали. Аналитик попадает здесь на место фигуры из прошлого, и реплика вроде «вы относитесь ко мне так же, как относились к матери» — комментарий именно к воображаемой оси. Символический перенос — на стороне языка и символических позиций: оговорки, ошибочные действия, сновидения. И перенос как на субъекта предположительно знающего. Кто-то не платит за несколько сессий — чтобы избежать вины, отыграть её, создать долг перед другим. Возвращающиеся означающие, упорно повторяющиеся слова, образования бессознательного, адресованные аналитику, — всё это символическое измерение переноса. И то, и другое — формы повторения: повторяется отношение к матери, повторяется означающее. Реальное входит иначе. Это момент, когда пациент наталкивается в аналитике на нечто, что не имеет смысла, не укладывается в то, каким он его воображает и фантазирует — как, скажем, о блестящем профессоре. Аналитик делает что-то, или нечто случается по контингентности, что не вписывается, — возникает претыкание, расшатывающее повторение. Этот неподатливый осколок, не совпадающий с прежним паттерном, и открывает пространство для иного: для другого повторения, на стороне реального, того, что не схватывается символизацией. Здесь проходит линия, отделяющая лакановский анализ от ряда других направлений. Лаканианский клиницист работает по преимуществу с символическим переносом и отчасти с реальным, воображаемому отводя меньше места. В нём нет установки — кое-где привычной, — что всё происходящее на сессии так или иначе адресовано аналитику и составляет часть переноса, аналитик далеко не всегда солнце вокруг которого крутится жизнь пациента. Но и воображаемая ось не упраздняется.

Когда Лакан утверждает, что в конечном счёте существует лишь сопротивление аналитика, он переворачивает привычную клиническую оптику и предлагает альтернативу практике эго-психологов, а шире — большей части пост-фрейдистов. Сопротивляется не субъект бессознательного — он, наоборот, всегда стремится высказаться. То, что бессознательное вообще говорит — оговоркой, сновидением, симптомом, — и есть его способ настаивать на себе. Симптом сам по себе является способом выражения желания, пусть и зашифрованным. В нём желание не подавлено, а артикулировано в превращённой форме. Поэтому неточно говорить, будто субъект «сопротивляется» своему желанию: он им захвачен. Желание — не то, от чего субъект обороняется, а то, что им движет и его конституирует; оно настойчиво ищет адресата. Сопротивление возникает на стороне того, кто слушает. Аналитик «сопротивляется», когда не даёт этой истине места: когда пытается «вправить мозги» пациенту или сводит работу к эмоциональному перевоспитанию. Всякий раз, подменяя вопрос о желании суждением о норме, он закрывает то самое пространство, ради которого существует анализ. Отсюда формула:

«il n’y a pas d’autre résistance à l’analyse que celle de l’analyste» .

Этот тезис возлагает на специалиста долю ответственности за ход аналитического лечения. Любой тупик в анализе должен побуждать аналитика не к обвинению пациента в «сопротивлении», а к вопрошанию о собственной позиции: как именно его вмешательство — или его молчание — повлияло на динамику процесса. «Сопротивление пациента» слишком часто оказывается удобным алиби, скрывающим глухоту аналитика к тому, что говорится. Впрочем, эта строгость к себе не равнозначна самообвинению. Тезис не делает аналитика виновным в каждом дроп-ауте: у прерванного анализа множество причин помимо сопротивления. Кстати, если человек не согласен с психоаналитическими идеями, это ещё не обязательно является сопротивлением истине, поскольку истины в анализе не так уж много — было бы чему сопротивляться.

Нельзя обвинить Фуко в клевете, когда он называл психоанализ «наукой-признанием» и практикой нормализации, но и нельзя сказать, что он прав. Практика, в которой человека выслушивают, чтобы вернуть к норме, здоровью и зрелости — существовала и существует. Борьба с таким анализом необходима, но анализ ли такое «пастырство»? Да, под названием «психоанализ» существуют нормализующие практики. Но это говорит скорее о хрупкости аналитического дискурса, о его постоянном соскальзывании в дискурс господина и университета. Такое искушение фашизмом выдерживают немногие. Искушению поддавался и сам Лакан, а не только его коллеги из SPP и практикующие по ту сторону Ла-Манша. В 1950-х он выстраивает Имя-Отца как Норму с большой буквы — универсальный и трансцендентный краеугольный камень символического порядка. Эта конструкция, по словам Пфавадель — создавалась как боевая машина против нормализации. Но в ней самой заложена возможность нового пастырства — и жрецы Нормы не постеснялись ею вооружиться, превратив метафору отца в идеологию «эдиповой нормализации», в дубинку против всякой нестандартной жизни. По всей видимости, Лакан увидел это раньше своих критиков. Он подрывает собственное видение: «у Другого нет Другого», символический порядок неполон и неконсистентен. Затем — плюрализация Имён-Отца: то, что было единственной Нормой, оказывается одной из множества возможных скреп. Отец больше не гарант порядка, а «père-version» — сингулярное решение конкретного человека, способ, которым он связал для себя наслаждение. Это внутреннее преодоление — постоянная работа против собственных фашизоидных образований чуждых анализу дискурсов— и есть то, что отличает живой анализ от его мумии и психотерапии, пусть даже психоаналитической. Стоит сказать, что Лакан проделывал эту работу не из идеологических соображений, а потому что наслаждение не подчиняется универсалиям. И поэтому психоанализ вечен, а каждой эпохе и каждому обществу — нужна будет своя нормализирующая психотерапия. Олег Христенко

Граница между психоанализом и психотерапией не проведена единожды для всех и навсегда: она проводится по-разному в разных сообществах, едва ли не субкультурах, и в разных странах, в том числе юридически. Во Франции это разные практики и по закону, и в сосознании клиницистов, которые, как правило, отказываются считать анализ разновидностью психотерапии на основании этической позиции клинициста. В англоязычном мире чаще считается, что психоанализ — лишь один из видов психотерапии, пусть и наиболее «глубокий». А разница между психоаналитической терапией и психоанализом — это вопрос количества сессий, длительности и техники. Что же это за этический барьер, который отделяет море психоанализа от морей психотерапии для французских аналитиков? Психотерапия в широком смысле работает для адаптации, она напрямую облегчает страдание, укрепляет Я, возвращает субъекта к социальной норме и к состоянию «до болезни» (statu quo ante). Фрейд называл это путём наложения (per via di porre) — как живопись, добавляющая поверх симптома совет, установку, внушение, исправление. Психоанализ действует противоположно, per via di levare, как скульптор, удаляя наслоения и сопротивления, чтобы обнажить скрытую внутри «статую» — истинное содержание бессознательного. Терапевтический эффект является вторичным по отношению к аналитическому процессу и возникает как его следствие. Отсюда расходятся и позиции. Психотерапевт занимает место эксперта, «достаточно хорошего родителя», сильного Я, к которому пациент подстраивается; работа остаётся преимущественно в Воображаемом. Аналитик не является ни образцом для пациента, ни «замещающим родителем», ни корректировщиком опыта. Он выступает свидетелем аналитического процесса и его катализатором. Эта работа воздействует на Реальное посредством Символического. Различно и отношение к симптому. Терапия стремится его устранить, чуть ли не любой ценой, так как важен запрос со стороны Эго пациента. Работа с симптомом в психоанализе строится на различении двух его аспектов: символического (поддающегося расшифровке) и реального (не поддающегося толкованию). Символический аспект симптома должен быть прочитан, он должен быть переведен из разряда «непонятной боли» в разряд «истины о моем желании». Но анализ показал, что даже после полной расшифровки всех смыслов в симптоме остается некий «остаток», который не поддается анализу и не исчезает. Это реальный аспект симптома, это не послание, а способ наслаждения (jouissance). Вместо толкования используется идентификация с симптомом и развитие savoir-faire — умения обращаться с этим.

То, что в США назвали French Feminism — Иригарэ, Кристева, Сиксу, — на родине бежало от слова «феминизм». «Я не феминистка», — прямо говорила Сиксу в 1974-м. За океаном полюбили ярлык, который его носительницы срывали с себя. Чтобы понять эту аллергию, нужно отправиться в разведку в 1970-е. Когда представительницы женского движение спорили и контактировали с психоанализом и эти связи шли по двум линиям. Материалистки (Дельфи, Виттиг, Матьё) отсекали психоанализ, считая, что — это буржуазная машина неравенства, послушно встроенная в патриархат, выдающая историю за природу. Другая партия — «дифференциалистки» выбрали трудный роман с ним (Иригарэ, Кристева, Сиксу). Антуанетта Фук со своим проектом «ПсихоПо» возвращается к Фрейду, чтобы отскоблить с него «эдипальные шлаки» и вернуть женскому его специфичность. Логика такова: различие полов — не клеймо угнетения, которое надо стереть, а то, что стоит утверждать. Отсюда и переоценка «géni(t)alité» женщины через детородную мощь и симметричный переворот «зависти к пенису» в «зависть к матке». Для этих аналитикинь и мыслительниц само слово «феминизм» веяло чрезмерной радикальностью, чья конечная цель — не защитить женщину, а упразднить саму категорию «женщина». Иригарэ по этому поводу даже говорит о «геноциде» полового различия. Дифференциализм оказался живуч и дотянулся до наших дней — от сопротивления «браку для всех» в 2013 году, до отказа признавать ВРТ и суррогатное материнство. Так как ребёнку якобы нужны двое. Слова «отец» и «мать» удерживают различие — а с «браком для всех» оно стирается. Но на этом история не кончается. Сегодня французский психоанализ ищет разговора и с материализмом Виттиг, и с квир-теорией, видя в них уже не противников, а собеседников. По мотивам статьи Лори Лофер «Психоаналитический дифференциализм»

Обычно анализ мыслят как отношения и даже как любовь. Я с этим не вполне согласен. По сути это не-отношения. Отношения строятся между личностями; аналитик, разумеется, присутствует в аналитическом процессе как личность — но присутствует намеренно ограниченно. И всё же анализ способен дарить опыт любви. Речь не об эротическом переносе. Любовь — не просто чувство, а длительная «процедура истины». Она производит новую истину о мире, увиденном не из одной точки — «Я», — а из Двух. Этот второй есть субъект бессознательного, который не существует в одиночестве: он существует между двумя. Любовь в анализе — это утверждение жизни и «возвращение к самому себе» через верность истине. И если такая любовь случается, она остаётся навсегда — независимо от того, продолжаются ли наши не-отношения с аналитиком.

Сегодня модно объяснять работу психотерапии через реконсолидацию памяти, особенно в подходах с физикалистским уклоном. Однако этот механизм лежит в основе изменений в любом человеческом взаимодействии — от духовных практик, религии, философии и психотерапии до психоанализа. Традиционно считалось, что консолидированная долговременная память неизменна. Современные исследования показывают обратное: при активации след памяти становится лабильным и может быть обновлён. В психоанализе мы знали это всегда, опираясь на понятие Nachträglichkeit (последействия). Даль’Альо вслед за Солмсом определяет вытеснение как «преждевременную автоматизацию» предсказаний, сформированных в ответ на неразрешимые конфликты, обычно, но не всегда — из детства. Трагедия этих паттернов в том, что они становятся иммунными к опыту: несмотря на повторяющиеся неудачи, субъект воспроизводит симптом. Такая недекларативная память, недоступная прямому припоминанию. Психоаналитическая работа — это не «отладка» неверных предикций. Мы интерпретируем не сами предсказания, а их дериваты в переносе. Интерпретация работает не через «объяснение», а через создание условий для встречи с Реальным — тем, что выбивается из автоматизма и не поддается привычному прогнозированию. Скандирование сессии, толкования, пунктуация и другие операции аналитика создают эффект сюрприза. Это не просто «инсайт», а провокация ошибки предсказания. Удивление, возникающее в этот момент, делает психическую структуру пластичной. Это начало проработки, а не разовое событие. Интерпретация выступает как скальпель, вскрывающий застывшую структуру, но цель её — не «здоровая норма», а освобождение пространства для свободы. Синаптические связи перестраиваются в процессе повторения интерпретаций в разных контекстах, но именно либидинозная инвестиция в новую структуру позволяет укрепиться свободе. Свобода — это принятие пациентом ответственности за ту предикцию, которая прежде управляла им. Биологическая реконсолидация лишь открывает окно лабильности; то, что субъект делает в этом окне, — размещает своё желание в пространстве, не сводимом к простой минимизации ошибок, — и есть его свобода.

Читаю книгу Даниэль Эпштейн «L’ère de la démesure : croissance et jouissance». И вижу традиционное — якобы цивилизация раньше держалась на табу (инцест, убийство) и общей системе ценностей, которая сдерживала влечения. А сегодня якобы эта символическая рамка разрушена, и человек оказался один на один с «пустотой», которую он пытается заполнить потреблением и виртуальными мирами. Я не согласен с этим тезисом. Сегодня базисные запреты, наоборот, обретают всё большую силу. Запрет на инцест расширяется. Он включает уже не только прямой запрет на инцест и подозрительное отношение к «инцестуозным» эмоциональным отношениям, но и, например, запрет на сексуальные отношения между людьми, находящимися в разных иерархиях власти — между начальником и подчинённым. Запрет на убийство тоже становится шире и сильнее. Несмотря даже на эти ужасные войны, свидетелями, а порой и участниками и жертвами которых мы являемся. Сегодня намного меньше людей умирает от руки другого человека, чем раньше. Я почти уверен, что когда технологии позволят выращивать мясо искусственно, убийство животных для еды тоже станет запретным. При этом беспредельность и диктатура наслаждения реализуется в других сферах, о чём я уже писал много раз. Возможно, что базисные запреты становятся еще важнее, чтоб компенсировать расшатывание других рамок.

Должен ли психоанализ быть ЛГБТК+ френдли? В этом эфире Олег Христенко и Сергей Угрюм разбирают понятие, которое кажется простым только на первый взгляд. Что вообще значит «friendly» специалист? Достаточно ли быть добрым, открытым и «не против» — или за этим словом скрывается нечто куда более сложное? И возможен ли вообще «френдли психоаналитик», если сама позиция аналитика принципиально асимметрична и не сводится к практике равного с равным? Почему доброжелательной нейтральности недостаточно, как под ней нередко прячется гетеронормативная матрица классического психоанализа, и почему даже аналитик, который «в жизни» вполне дружелюбен, может оказаться не-френдли на уровне теории, которой он пользуется. Эфир для тех, кто работает с современной сексуальностью клинически — и для тех, кому интересно, как психоанализ может быть не нормирующей, а эмансипирующей теорией.

Должен ли психоанализ быть ЛГБТК+ френдли? 🕛Прямой эфир — 14 июня, 12:00 по Парижу. Кажется, что ответ очевиден: конечно, аналитик должен быть открытым и принимающим. Но мы хотим копнуть глубже — и показать, что само слово «дружелюбный» здесь немного обманывает. Психоанализ долго гордился своей «нейтральностью». Только вот нейтральность нередко оказывалась тихой нормой: представлением о том, как «правильно» желать, быть мужчиной или женщиной, любить. И парадокс в том, что начинал-то Фрейд почти как революционер — он первым перестал считать гомосексуальность болезнью. А потом институции развернулись на 180 градусов и десятилетиями не пускали гомосексуальных людей в профессию. Поговорим о том, что происходит, когда аналитик заранее «знает», кто перед ним сидит. Почему привычные схемы — Эдип, зависть к пенису — иногда мешают услышать живого человека, особенно трансгендерного. И что предлагают взамен те, кто требует от психоанализа измениться, — от Пресьядо, вставшего с кушетки, чтобы заговорить как гражданин, до идеи, что каждый из нас по-своему «сексуальное меньшинство». Это разговор не про политкорректность. Он про то, как остаться рядом с человеком, не подгоняя его под норму. И про то, чему психоанализ может научиться у тех, кого когда-то пытался лечить. Ведущие: Олег Христенко — практикующий фрейдо-лаканианский аналитик, магистр психологии Университета Кот Д’Азюр, преподаватель. Сергей Угрюм — психоаналитический психотерапевт, сертифицированный психолог EuroPsy, магистр психоанализа Университета Paris 8, поеподователь. Будет интересно. Приходите. Ссылка на канал в котором будет эфир: https://t.me/PsyOlehKhrystenko

Нельзя обвинить Фуко в клевете, когда она называл психоанализ «наукой-признанием» и практикой нормализации, но и нельзя сказать, что он прав. Практика, в которой человека выслушивают, чтобы вернуть к норме, здоровью и зрелости — существовала и существует. Борьба с таким анализом необходима, но анализ ли такое «пастырство»? Но критика, объявляющая это сущностью анализа — ошибается. Да, под именем психоанализа существуют нормализующие практики. Это доказывает лишь хрупкость аналитического дискурса, его постоянное соскальзывание в дискурс господина. Это искушение фашизмом выдерживают немногие. Искушению поддавался и сам Лакан, а не только его коллеги из SPP и практикующие по ту сторону Ла-Манша. В 1950-х он выстраивает Имя-Отца как Норму с большой буквы — универсальный и трансцендентный краеугольный камень символического порядка. Эта конструкция, по словам Пфавадель — создавалась как боевая машина против нормализации, но в ней самой заложена возможность нового пастырства — и жрецы Нормы не постеснялись ею вооружиться, превратив метафору отца в идеологию «эдиповой нормализации», в дубинку против всякой нестандартной жизни. Лакан увидел это раньше своих критиков. Он подрывает собственное видение: «у Другого нет Другого», символический порядок неполон и неконсистентен. Затем — плюрализация Имён-Отца: то, что было единственной Нормой, оказывается одной из множества возможных скреп. Отец больше не гарант порядка, а «père-version» — сингулярное решение конкретного человека, способ, которым он связал для себя наслаждение. Это внутреннее преодоление — постоянная работа против собственных фашизоидных образований чуждых анализу дискурсов— и есть то, что отличает живой анализ от его мумии и психотерапии, пусть даже психоаналитической. Стоит сказать, что Лакан проделывал эту работу не из идеологических соображений и не для того, чтобы понравиться эпохе, а потому что клиника не оставлялет выбора — наслаждение не подчиняется универсалиям. Поэтому психоанализ вечен, а каждой эпохе и каждому обществу —нужна будет своя нормализирующая психотерапия.

Когда делать интерпретацию? Когда завершать сеанс? Эти вопросы встают перед аналитиком каждый день, и честный ответ состоит в том, что никакая теория не отвечает на них до конца. Можно прочесть всего Фрейда и всего Лакана — и всё равно в конкретный момент, с конкретным анализантом, решение приходится принимать здесь и сейчас, без гарантий. Чем же тогда руководствоваться? У древних греков была богиня Метида — первая супруга Зевса, олицетворяла мудрость и предусмотрительность. От её имени происходит понятие метис (mētis) — особый вид ума: хитрость, практическая смекалка, находчивость, способность действовать гибко в изменчивых и непрозрачных обстоятельствах. Греки, насколько я знаю, но проверить это не могу, отличали метис от логоса — рационального, выводимого мышления — и от эпистемы, теоретического знания, которое можно изложить в трактате и передать ученику. Метис не излагается и не передаётся: он схватывается. Это умение быстро ориентироваться в ситуации, опираться на опыт и интуицию, находить нестандартные ходы, достигать цели не силой и не одной лишь логикой, а искусством стратегии. Воплощением метиса греки считали Одиссея: он побеждает циклопа не мечом, а словом «Никто». Метису родственно и другое греческое понятие — кайрос: благоприятный момент, который нельзя вычислить, но можно уловить. Кайрос не принадлежит хронологическому времени, он вспыхивает в нём — и тот, кто медлит, ссылаясь на правила, его упускает. Не так ли и в анализе? Интерпретация, данная по учебнику, но мимо момента, — мертва. Та же интерпретация, упавшая в нужную секунду, производит эффект разрыва: что-то в речи субъекта вдруг слышится иначе. И завершение сеанса — это тоже не вопрос часов на стене, а вопрос пунктуации: где поставить точку, чтобы сказанное продолжало работать после того, как анализант закрыл за собой дверь. Это решает не эпистема. Это решает метис — практический ум, выросший из собственного анализа, из опыта, из выучки уха. Поэтому всем нам — побольше метиса.

В психоанализе мы говорим о двух временах — кайросе и хроносе. Кайрос особенно важен для лаканианских аналитиков: если у них и есть что-то похожее на идею кадра классического психоанализа, то его создает кайрос. Классические психоаналитики и психоаналитические терапевты в большей степени работают с хроносом. Но оба времени есть и там, и там. Я настолько привык считать кайрос предметом размышлений скорее лаканианцев, что был удивлён, встретив размышления об этом времени у фрейдиста — времени, которое само по себе подталкивает нас к вариабельности длительности сессий. В статье Жан-Клода Ролана «Время в акте» немало интересных мыслей. Начну с определения. Хронос олицетворяет линейное, последовательное течение времени, связанное с постепенным развёртыванием доводов, призванных утвердить истину вещи. В аналитическом процессе это своего рода «медлительность», необходимая для фигурации и проработки. Он противопоставлен «разрыву непрерывности», характерному для момента истолкования — вспышки. Хронос — пространство рутинной ассоциативной речи пациента, «долгое время лечения», внутри которого подготавливается работа сгущения. Он нужен для накопления психического материала, который благодаря переносу и сгущению становится «взрывчатой энергией» — энергией для того, чтобы анализ возымел действие в кайросе. Кайрос — внезапный, благоприятный момент психической активности, сравнимый с молнией, озарением, ударом грома. Он знаменует разрыв непрерывности и часто связан с возвращением вытесненного. Подобные вспышки лежат в основе творческого вдохновения и остроумия. Отсюда — роль в практике. Истолкование как вспышка должно происходить в неотложный момент, соответствующий кайросу, а в лаканианском анализе он формирует еще и время завершения сеанса. Несвоевременное или ошибочное толкование, как и неготовность пациента, может привести к разрыву аналитического или психотерапевтического процесса.

Вчера был на лекции французского аналитика пост-фрейдиста Мартена Жубера — члена Парижского психоаналитического общества (SPP). Лекция была об ИИ, нарциссизме и нашей психике. В последние месяцы темы, связанные с ИИ, пронизывают всё информационное пространство. Например, в «Le Monde» в день публикуют по две статьи о нём. ИИ — тема безумно будоражащая, вызывающая восторг перед прогрессом, но и страх. Начну со своей мысли: ИИ — это тот идеальный, тёплый и бережный «психотерапевт», о котором мечтают многие. Как показывает Жубер, он устроен как зеркало, которое услужливо подстраивается под наши ожидания. В отличие от реального собеседника, живого «Другого», ИИ лишён нехватки: он не знает сомнений, не делает пауз и не обладает собственными желаниями, которые могли бы вступить в конфликт с нашими. Его эмпатия — это просто генератор вероятных фраз, и кто-то обманывается этим, принимая её за реальную эмпатию. Но он остаётся плохим аналитиком. Настоящий психоанализ требует столкновения с «инаковостью» Другого. Но, будучи идеальным «психотерапевтом», он потенциально мешает нам. Мы замыкаемся в «зеркальном дворике». Вместо преодоления разногласий с реальными людьми мы получаем комфортное подтверждение собственного «Я», что делает нас неспособными к сложным отношениям. Общение с ИИ требует использования «промптов» — специфического, функционального языка. Он вытесняет «поэтическую функцию» языка, двусмысленность, иронию и игру слов — всё то, что несёт в себе работу бессознательного. Язык становится инструментом исключительно для передачи данных, что обедняет способность человека к мышлению и символизации. ИИ может имитировать голос и манеру речи умерших людей или создавать их виртуальные аватары. Это опасно для психики, так как «замораживает» процесс горевания. Вместо того чтобы прожить утрату и отпустить объект, человек остаётся в ловушке цифрового фантома. Жубер обеспокоен тем, что ИИ всё чаще подменяет живого аналитика и терапевта в терапии. Для психоаналитика «отсутствие» или «пауза» — это пространство, где рождается работа мысли, мечты и желания пациента. ИИ же всегда «под рукой» и всегда даёт «правильный» ответ. Он не даёт пациенту шанса встретиться со своими внутренними «пустотами» и «нехваткой», заполняя их готовыми советами. Это убирает пространство для работы бессознательного. Среди молодёжи растёт тенденция предпочитать виртуальных собеседников живым. Поскольку ИИ не обладает телом и не может «вступить в конфликт», люди теряют социальные навыки ведения дискуссий и управления агрессией. Это ведёт к росту фобий, социальной изоляции и, парадоксально, к усилению депрессии: после первого восторга от «понимающей машины» приходит чувство пустоты и разочарования, так как машина не может предложить настоящего разделения боли. ИИ предлагает нам иллюзию человеческого общения, лишая нас необходимости прикладывать усилия для встречи с инаковым. Мы попадаем в зависимость от «удобной» реальности, которая постепенно атрофирует в нас способность выносить неопределённость, противоречия и горе — того, что делает делают нас живыми существами