Kóryos

Переход к обряду кремации обычно считается одним из наиболее значимых аспектов позднего доисторического периода, ведь он говорит о резком изменении отношения к смерти и посмертию. Вероятно, обряд трупоположения предполагал веру в значимость целостности тела умершего для его "существования" после смерти. Трупосожжение же указывает на то, что тело само по себе не имеет ценности, тленно и есть лишь временное и преходящее вместилище высших вещей - чувств, рефлексивного мышления, духовных явлений и т.д. Продолжение существования этих абстрактных понятий зависит не от тела, но от их воспроизведения посредством рецитации и повторения в рамках почитания умерших предков. Такое радикальное изменение погребальной обрядности по всей видимости отражает весьма резкую реориентацию верований сообществ позднего бронзового века.

Из: Harding A. (1994) - Reformation in Barbarian Europe (The Oxford Illustrated History of Prehistoric Europe; см. в комментариях)

"Поля погребений" и загробная жизнь (Ч.2) (Ч.1: https://t.me/preromanironage/364)

Важнейшее событие позднего бронзового века Европы - то, что было названно "духовной революцией", основным проявлением которой был переход к обряду кремации.

Из: Harding D.W. (2007) - The Archaeology of Celtic Art

Сегодня предлагаю вспомнить пост пятилетней давности. Он посвящен опровержению старого мифа о матриархальной доисторической Европе. В профессиональной археологической литературе он если встречается, то совсем уж крайне косвенно, и исследователи видят социальную историю неолитических сообществ совсем под другим углом. В то же время, в околонаучной среде еще можно часто встретить представления о матриархальной "Старой Европе". Основывается оно, как водится, на сильно устаревших данных. Кстати, с момента поста вышло еще много разных статей о генетике или изотопном анализе, где опровергается матриархальный миф Старой Европы. https://andvari5.livejournal.com/64004.html

Змееборческий миф в фольклоре малой родины. 2 Анализ свидетельств #пациент #БазаКульта #регион: Рязань, верхнее Подонье > Кузнечный архетип демонстрирует священную роль кузнечного дела в противостоянии змею-чёрту, который лопается, сваривается в металле или обращается в гарь, а после схватки остаётся чёрная/выжженная земля. Повторение сюжетов для чёрта и змея свидетельствует об их тождественности и, по всей видимости, связывается с дохристианским мифом о Свароге и Велесе [https://t.me/kriwatrop/2561]. Упоминания схватки пахаря со змеем характерны для общеславянских фольклорных нарративов, связанных с аграрной мифологией; > Сочетание преданий о громовом мифе, связанном с Перуном, и кузнечном свидетельствует о многослойности змееборческого мифа у словен юго-запада Рязанщины. Так, фигуры кузнечного молота, клешней, горна, подковы, "перуновых камней" и дубовой щепы становятся священной утварью, изгоняющей хтонические силы, освящающие местность и дающей магическую силу; > Совпадения локусов в сёлах Чернава и Келец дают гипотетические основания для отождествления свидетельств о кузнеце и громовнике. #vendic

Змееборческий миф в фольклоре малой родины #пациент #БазаКульта #регион: Рязань, верхнее Подонье Кузнечно-ремесленный архетип > В Кельцах "сказуют, будто жил испокон веков во враге у села змей, не пропускал воды и ходу не давал. Мужик с сохою, пашущий поле, напал на него и рассёк железом сохи". ["Материалы для описания местностей и племён Рязанской губернии"(издание МОА, 1891, с. 147)] > "Старожилы Чернавы повествуют: жил змей страшный в роще, у ключа; скотину тягал. Мужик смелый вышел на бой, победил его, а на месте том часовню поставили". ["Этнографическое обозрение", 1894, кн. 3, «Сообщения членов Рязанской учёной архивной комиссии», с. 56.] > "В Чернаве говорят: кузнец бился со змеем у поля, что за оврагом; железными клещами схватил и в горн посадил, да там и сжёг (или "пока того не сварило пламенем")". ["Этнографическое обозрение", 1894, кн. 3, «Сообщения членов Рязанской учёной архивной комиссии», с. 57.] > "В Кельцах предание: кузнец одолел змея, и с того места зовётся змеиный бугор; там, говорат, темная земля, будто палёная". ["Материалы для описания местностей и племён Рязанской губернии", т. 2, Москва, 1891, с. 149.] > Запись из Чернавы: "Говорят, что чёрт всегда боится кузнеца. Кузнец перекует чёрта, зажмёт его в клещи, в горне жгучем его истомит, и чёрт уже не смеет являться в ту деревню, где кузнец живёт". ["Материалы по этнографии Рязанской губернии" под ред. П. И. Якушкина, 1860‑е гг.] > Цитируется рассказ крестьянина: "Чёрт ковал изломанную цепь, да не мог выковать, выходит — попался кузнец, а тот его зацепил клещами и до утра держал, а утром чёрт исчез, только гарь осталась". [Труды Рязанской учёной архивной комиссии, конец XIX в. — материалы по селу Келец] > "В Скопине бытует сказание: змей вылетал из оврага, детей хотел есть, кузнец же, схватив клещи и молот, бьёт его, и кует до тех пор, пока зверь не исчез в земле". ["Этнографическое обозрение", 1896, кн. 2, с. 77.] > "На Рязанщине рассказывают, что кузнец способен прибить чёрта к земле гвоздём или заковать в подкову; молот и клещи служат ему знаками грозной силы, против которой нечистый бессилен". [Афанасьев, "Поэтические воззрения славян на природу", 1865] > В Кельце бытовал сюжет про удержание чёрта в горне до «третьих петухов». Громовой архетип > "В Чернаве старики рассказывают: гром бьётся со змеем в облаках; когда гром гремит, то это стрелы его в змея; молния же — то огненный камень, что разит чудовище". ["Этнографическое обозрение", 1894, кн. 3, «Сообщения членов Рязанской учёной архивной комиссии», с. 59.] > "Крестьяне Кельцов полагают, что когда гром гремит над речкой, то сражается Гром с великою змеёй, что прячет воду; гром её поражает и тогда дождь идёт". ["Материалы для описания местностей и племён Рязанской губернии", т. 2, Москва, 1891, с. 151] > "По деревням уезда говорят: змей пьёт воду из всех рек, а Перун громом и молнией бьёт его. Где молния ударит, там след Перуна на земле остаётся — камень или выжженное место". ["Этнографическое обозрение", 1894, с. 60.] > "на Ильин день гром сильнее, потому что святой Илья со змеем бьётся" ["Материалы для описания местностей и племён Рязанской губернии", т. 3, 1895] Дубово-громовой архетип > "Говорят: где молния расщепила дуб у Чернавы, там змей притаился был; гром не иначе как в дубы ударяет, потому что там змей сидит". [Труды Рязанской учёной архивной комиссии, вып. 6, Рязань, 1897, с. 86.] > "В Кельцах рассказывают: дуб у речки сожгло молнией; старики толкуют: тут змея скрывала воду, а гром в дуб ударил и тем её поразил". ["Материалы для описания местностей и племён Рязанской губернии", т. 2, Москва, 1891, с. 152.] > "Сказывают в Кельцах, что гром змея пристрелил в дубу; и стало после того место почитаться, а дубовой щепой гадали". [Труды Рязанской учёной архивной комиссии, вып. 4, 1893, с. 204.]

⚡ Видео про космос и хаос В этом видео речь идёт о двух фундаментальных категориях в мышлении архаики — о космосе и хаосе. Эти понятия не просто играли существенную роль в архаическом мировоззрении, но и в дальнейшем повлияли на религию, философию, культуру. В видео я рассматриваю хаос и космос как символы, а также как философские и онтологические понятия. 📝Содержание 00:02 — Место хаоса и космоса в мышлении 01:07 — Что такое космос? 09:39 — Что такое хаос? 12:01 — Фигура змееборца 13:14 — Сопричастность к Космогонии 15:57 — Женское начало, центр и периферия, свет и тьма 19:34 — Хаос и Единое —————— Видео является важным дополнением к прошлому ролику. Видео загружено в среднем качестве; высокое и низкое качество ищите в комментариях. —————— ВРЕРЕД — К АРХАИКЕ

Don't just post/learn about the gods, worship the gods. Don't just read the myths, but recite the myths. Don't just learn about ritual, buy knucklebones and 3 prayer beads. Don't just learn about sacrifice, go hunting, or buy live cattle. Cook a hearty stew, sit in a sauna. Throw coins in the rivers. Burn tobacco. Brew ale. Live in your faith, live in your culture.

Собрали вместе для вас подборку интересных каналов: мифология, теология, языческое искусство вместе с качественными подачей и материалами от археологии до антропологии с лингвистикой — ЯЗЫЦИ. В папке также есть общеязыческий чат. P.S. Если вы ведёте что-то интересное, то пишите @miezgir.

📰 Мирча Элиаде об архаическом символизме Совершенно очевидно, что метафизические концепции архаического общества не всегда получали теоретическую формулировку; но символ, миф, ритуал отображают с разных сторон сложную организацию связных представлений о высшей реальности вещей, которую можно рассматривать как составляющую некой метафизической системы. Бесполезно искать в архаических языках термины, трудолюбиво изобретенные великими философами. Скорее всего, такие слова, как «бытие», «небытие», «реальность», «нереальность», «становление», «иллюзорный» и им подобные — не существуют в языке австралийских аборигенов или в языках древней Месопотамии. Но отсутствие слова не означает отсутствия предмета. Этот педмет «назван» — то есть определен в совокупности присущих ему свойств посредством символов и мифов. — М. Элиаде, «миф о вечном возвращении». —————— ВПЕРЕД — К АРХАИКЕ

III. Как мир дошёл до такого постыдного мировоззрения каковым, с точки зрения В. Отто, является христианство? Почему мужество перед лицом судьбы заменила покорность Богу, исполненность жизни заменили страх перед загробными муками и надежда на спасение, а близкие и живые образы богов заменил непостижимый надмирный Бог? Вальтер Отто прослеживает генезис христианства в истории древнего мира, выделяя три его корня: Первый корень христианства – иудейская религия. Смысл иудейства – покорность во всём Богу, его законам и пророкам. Второй корень христианства – античные мистерии. Во множестве возникающие в послегомеровскую эпоху мистериальные культы (Элевсинские мистерии, орфические мистерии, культы Исиды, Кибелы, Митры и др.) учили о бренности земной жизни, учили, что человек находится в падшем состоянии, но может, с помощью высших сил, вернуть утраченную целостность. Мистерии предлагали адепту спасение после смерти, даруемое богом или богиней посвящённым в культ. Третий корень христианства – позднеантичная языческая философия. Непрерывное развитие языческой мысли привело от исполненной жизни гомеровской олимпийской религии до отвлечённых метафизических учений о Едином и непостижимом Абсолюте. Последние, представляющиеся обычно высшей точкой развития языческой мысли, были, согласно В. Отто, на самом деле симптомом болезни и увядания. Позднеантичное презрение к миру, к телесности – это бессильная злоба больной и старой культуры к здоровью и цветущей юности. Христианское учение, захватившее увядающий античный мир, синтезировало эти тенденции, уже вызревшие в его недрах. Трансформация не была резким сломом, она происходила поступательно, постепенно, и именно поэтому, заключает В. Отто,

«...лишь для немногих заметна вся пропасть между новым и старым. Но этих немногих всегда охватывает чувство глубокого отчуждения, когда они хотя бы лишь мыслью ступают с вершин языческой культуры на христианскую почву. В этом новом мире всё перевёрнуто. Первое и самое общее впечатление поражает: вместо гордости царит страх. Полнота и блаженство жизни исчезли, достоинство и непоколебимость отринуты, свобода духа подавлена. Очевидно коренное преображение человеческого бытия: то, что раньше было недостойным, низменным, даже презренным стало вдруг высокочтимым. И – как знак вырождения породы – всё патологическое и извращённое, всё, что прежде не удостаивалось благородного взора теперь впервые принимается всерьёз и решительно объявляется здоровым и верным; к нему относятся с благоговением и отводят ему ведущую роль в царстве духа.» – пер. Kóryos.

II. Для христианства вопрос посмертия настолько важен, что перед ним меркнет земная жизнь, которая видится лишь как путь, средство и испытание. Этот взгляд, увековеченный «Божественной комедией» Данте, характеризует её как одну из религий спасения, ставя в один ряд с буддизмом, исламом, учением Упанишад и т.д. Насколько велика пропасть между этим взглядом и гомеровским отношением к жизни и смерти, видящим земную жизнь как безусловно предпочтительную гибели, ведь быть живым - необходимое условие для любого счастья, торжества и победы. Несмотря на все тяготы и удары судьбы, выпадающие на долю гомеровских героев, отмечает В. Отто, они никогда не произносят тех слов едкого осуждения земного существования, которые так характерны для более дряхлых культур. Напротив:

«Я б на земле предпочел батраком за ничтожную плату | У бедняка, мужика безнадельного, вечно работать, | Нежели быть здесь царем мертвецов, простившихся с жизнью»

– заявляет Одиссею тень Ахиллеса в Аиде (Одиссея, 11. 487). И вызвана эта досада не какими-либо загробными муками, а наоборот бесчувственностью и безжизненностью тени, ведь её век прошёл и теперь её удел – забытие. Однако перед этими трагическими реальностями гомеровский грек стоял в полный рост, не испытывая ужаса и не сдаваясь на милость никакому божеству. Достоинство эллина – это мужество перед лицом гибели и забытия. Бог христианской религии также всецело выше земного существования: он есть Творец, а мир и человек в нём – тварь. Олимпийские боги же существуют внутри мира и ничем не отделены от человека: нередко невидимыми они присутствуют в гуще событий. Вальтер Отто утверждает: греческие боги – не сила, управляющая природой, они сами и есть природа, и есть мир. Если действия христианского бога проявляются в чудесах, то есть явных нарушениях законов природы, то олимпийцы всегда действуют посредством естественного хода вещей: любое действие богов можно описать всецело языком обыденных происшествий, не прибегая к божественному вообще; таковым оно и выглядят для сторонних людей.

I. Сравнить два огромных мира мысли: эллинский и христианский, мир Гомера и Пиндара с миром Августина и Данте – задача невероятного масштаба. Первым шагом на этом пути является для Отто следующее замечание: сравнение ассиметрично, ведь первые ничего не знают о вторых, и даже не подозревают что они - язычники, вторые же хорошо знают первых, и тщательно противопоставляют себя им. Этот «злой глаз» (ein böser Blick) христиан позволяет увидеть, что язычники отличаются от них определённой невинностью. Что это за невинность? Детская наивность незрелой культуры? Нет – заключает В. Отто – ведь греческий взгляд на мир суров и трагичен, ему чужд оптимизм. Христиане сами «проговорились», в чём отличие: они обрели веру в благодать любящего Бога, но потеряли веру в себя. Бог стал фундаментально благим, а человек стал фундаментально дурным:

«...для христианана существует лишь один совет: признать без колебания, что ты сам фундаментально дурен...» - пер. Kóryos

Христианство учит, что любой человек есть грешник, любой человек недостаточно хорош и спасение его зависит всецело от милости Божией. Единственное мерило хорошего христианина – сила и искренность его чувства вины за своё естество. Именно таким представляется человек в одной из жемчужин христианской мысли – «Исповеди» Блаженного Августина. Гомеровскому греку такое нездоровое чувство чуждо. Эллин знает, что даже самые ужасные совершённые им преступления и самые жуткие бедствия, которые ему предстоит понести суть проявления воли богов и непреодолимого рока. Принимая свою трагическую судьбу, грек сохраняет своё благородство и не винит себя. Люди, боги или судьба могут наказать его, но в христианском смысле осудить его не под силу никому. Невинность эллина – это чистая совесть.

#koryos_mythopoetica Вальтер Отто Ч. 5: Эллинство и христианство (Ч.1. Две религии Эллады: https://t.me/koryostg/432; Ч.2. Олимпийское отношение к смерти: https://t.me/koryostg/435) Ч. 3. Теофания: https://t.me/koryostg/452) Ч. 4. Боги и судьба: https://t.me/koryostg/459) Продолжаем серию, посвящённую наследию выдающегося филолога-классика Вальтера Отто. Труды В.Ф. Отто, как уже говорилось, вызвали суровую критику. Не в последнюю очередь это было обусловленно пламенным осуждением христианской религии. В 1923 г. В. Отто опубликовал книгу «Der Geist der Antike und die Сhristliche Welt» (Дух античности и христианский мир, на русский не переведена), ставшую одной из первых крупных работ автора. Основная идея книги стояла далеко от научной непредвзятости: исследователь утверждал, что христианство – лишь одна из множества «религий спасения» (Erlösungsreligionen), в то время как гомеровская олимпийская религия – величайшая и честнейшая (größte und ehrlichste) из когда либо существовавших.

Итак, привлекательность "рассеянного неопределённого божественного", "безмолвного почитания" и т.д. для современного ума можно понять, однако не следует увлекаться таким настроением, если целью являются не романтические умозрения, а подлинная древность и подлинный миф, так как подлинно древней мифопоэтике наших предков оно фундаментально чуждо. ________________________________________________________________________ Литература: - Schaeid J. (1998) - La religion des Romans (Религия римлян, пер. О. Смирновой) - Dumézil J. (1966) - La religion romaine archaique (Религия Древнего Рима - пер. Т.И. Смолянской) - Трубачёв О.Н. (2003) - Этногенез и культура древнейших славян - Стеблин-Каменский М.И. (1976) - Миф - Mallory J.P., Adams D.Q. (1997) - Encyclopaedia of Indo-European Culture

Тем не менее, на настоящий момент теория предеизма жестоко раскритикована и, фактически, представляет исключительно историографическую ценность. Разберём основные тезисы по порядку: 1) Nūmen - не "рассеянное сакральное". Во-первых, это слово восходит к корню, означающему в латыни выразительный кивок головой (ср. abnuere, adnuere), Во-вторых, вплоть до эпохи Августа слово nūmen никогда не употреблялось одно, а всегда с именем какого-то божества: nūmen изначально - это nūmen dei, то есть кивок бога, знак, что молитва была услышана, жертва принята, или наоборот отвергнутв и т.д. Личностный бог первичнее, чем nūmen. 2) "бесполое/безличностное божественное" - это лишь результат непонимания инвокативных формул. Sive deus sive dea - это не указание на неопределённость пола божества, а признание, что римский народ не знает призываемого бога, и именует его аккуратно, с одной стороны чтобы не оскорбить, с другой стороны - чтобы максимально точно указать адресата посвящения (чтобы, к примеру, богиня не могла оставаться праздной на основании того, что молитва обращена к богу-мужчине, а значит не к ней). Такое скрупулёзное отношение к словам очень характерно для римского культа. Показателен, например, миф о жертве царя Нумы Юпитеру. Как бы требуя человеческую жертву, Громовержец указывает царю "голо­ву ты отсе­ки!" (caede caput), на что Нума отвечает: "на ого­ро­де моем голо­ву луку сне­сём!" (caedenda est hortis eruta cepa meis). Юпитер возмущается: "человека!" (hominis), в ответ на что Нума предлагает Громовержцу волосы с головы человека (sumes hominis capillos), бог в третий раз требует отдать ему именно душу (animam), в ответ на что Нума приносит Юпитеру в жертву живую рыбу (animam piscis). Царь богов удовлетворился этим, заверив Нуму, что "с богом бесе­ду вести, пра­во, досто­ин ты, муж!" (o vir conloquio non abigende deum). Как отметил Ж. Дюмезиль, так бог проверяет, знает ли царь, насколько важны точные формулировки при обращении к богам. (Ov. Fasti 3, 339-344, пер. Ф.А. Петровского) Так же как с формулой sive deus sive dea обстоит дело и с германским *gudą. Это не указание на "безличностное божественное", а обозначение коллективно всех богов. Как пишет Стеблин-Каменский,

"...(слово goð < *gudą), было среднего рода и употреблялось первоначально исключительно во множественном числе. Оно, таким образом, только собирательно могло обозначать тех мифических персонажей, которые были объектом культа, так что оставалось неясным, кого оно персонально подразумевало." (М.И. Стеблин-Каменский, "Миф")

3) Deus - личностный бог. Нельзя, наконец, не обратить внимание на очевидное: В латыни есть слово deus, обозначающее определённого, личностного бога. Как отмечает Дж. Шайд,

"Римские боги бесчисленны, все они обладают точными функцией и контурами и не всесильны... Совершенно так же, как римляне не знали "священного" в современном смысле, им не было знакомо и абстрактное "божественное"... Божества обладают точной функцией."(J. Schaeid, "La religion des Romans", пер. О. Смирновой).

Этот термин, deus, происходит от п.и.-е. *deywós, и находит когнаты в самых разных индоевропейских языках: санскр. deva, авест. daēva, галл. devo-, др.-ирл. día, др.-сканд. týr, прусс. deiwas, лит. diēwas, венет. zeivos. Везде, где мы находим этот термин он обозначает бога как вполне оформленное, индивидуализированное существо со вполне конкретными качествами и функциями, и никогда что то аморфное и непостижимое - а значит именно такой была праиндоевропейская древность. Никаких следов трубачёвской "стадии favēre" мы не можем нигде найти: никаких традиций "безмолвного почитания" не осталось с древних времён (а где нечто подобное обнаруживается - это оказывается позднейшими новшествами в духе мистицизма), наоборот, сильные сходства прослеживаются именно в поэтических традициях индоевропейцев, в гимнографии, основные черты которой восходят к глубочайшей древности.

Трубачёв считал это всё поверхностным и наносным, утверждая, что:

"Наличие царя-героя, а так же жреца, громко прославляющего небесное воинство... и в целом весь этот "героический век" до сих пор, как кажется, больше тормозили наше понимание... Ритуал восхваления - отнюдь не самая древняя стадия общения славян и индоевропейцев с божеством... Вместо неё мы нащупываем иную, несомненно, более архаичную стадию безмолвного почитания." (О.Н. Трубачёв, Этногенез и культура древнейших славян. Глава 7)

В дальнейшем развивая свою концепцию, Трубачёв именует фазу гимнов, жрецов и т.д. стадией hávate (санскр. "призывать"), а стадию безмолвного почитания безымянного "божественного", якобы предшествующей первой - стадией favēre (лат. "благоволить"; но по Трубачёву - "безмолвно почитать"). Исследователь также прямо отсылает к предеизму в латинской филологии, фактически, используя римский предеизм как ключевой аргумент в пользу предеизма у славян.

В рамках германского языкознания похожая идея тоже высказывалась: общегерманское наименование бога, *gudą, это слово среднего рода, что тоже, якобы, свидетельствует о безличностном "божественном", которое почитали древние германцы. В отечественной науке очень похожие концепции о верованиях древних славян - и вообще индоевропейцев - высказывал О.Н. Трубачёв. Ему неимоверно претили все самые отчётливые черты индоевропейской культуры: небесные боги, гимны, обряды, жрецы, цари, героический эпос и т.д.

Основоположником теории предеизма считается английский исследователь Г. Роуз, высказавший тезис о том что латинское слово nūmen как раз означает такую смутные безличную силу, "рассеянное сакральное". Предеисты выстраивали красивые гипотезы, например, о том, что Марс изначально якобы был лишь священным копьём, а Юпитер - священным камнем, которые проявляли таинственный nūmen. Лишь потом, с развитием римского общества, концепцию nūmen сменила новая концепция deus, личностного бога. При этом и само понимание "божества", с точки зрения предеистов, изначально было не вполне личностным: в подтверждение приводились посвятительные надписи вроде sive deus sive dea "или бог или богиня" что, якобы, свидетельствует о бесполости "божества".

#koryos_mythopoetica #koryos_adversus "Безличностное божественное" у индоевропейцев (римлян, славян, германцев): анализ и критика концепции В начале XX в. в классической латинской филологии возникла влиятельная теория о древней стадии римских верований, получившая название предеизма (реже - примитивизма). Основной тезис концепции заключается в утверждении, что до "развитых" форм древнеримской мифологии и культа и индивидуальных богов-личностей якобы существовала стадия почитания смутного, рассеянного по множеству носителей неопределённого "божественного".

Отто прослеживает корни представления о Мойре в догомеровской хтонической религии (подробнее о различении хтонической и олимпийской религии у В. Отто: https://t.me/koryostg/432). По Гесиоду Мойра есть порождение первобогини Ночи (Нюкты; Теогония, ст. 211), представляющее из себя тёмную демоническую силу, повелевающую судьбой. Согласно этим же первобытным представлениям, Мойра появляется при рождении ребёнка, отмеряя ему счастье и несчастье в жизни. К этому присовокупилось и индоевропейское представление о богинях-прядильщицах, ткущих судьбу как нить, из-за чего упоминаются иногда три Мойры (Гесиод, ст. 940). В олимпийской религии представления о Мойре иные. Во-первых, Мойра у Гомера представляется не как личностное существо – это абсолютно безликое нечто. Во-вторых, Мойра не наделяет дарами и счастьем, а лишь определяет смерть:

«Веления гомеровской Мойры всецело отрицательные: она ниспосылает падение, гибель [...] Все её речения гласят: «Нет!». Это отрицание предрешает смерть... и влечёт за собой страшный катастрофы и заблуждения, такие как падение Трои...»

Обычно при обращении к идее судьбы перед нами встаёт две альтернативы: либо всё предопределено, либо не предопределено ничего. Для гомеровского грека же, утверждает В. Отто, предопределена лишь гибель, окончание существования, всё иное же – не определено судьбой, и потому подвластно воле богов.

«Предопределение отнюдь не подразумевает какой-то фаталистической скованности всех мировых событий. Нигде нет и следа веры в то, будто всё происходящее заранее предопределено. Предопределение подразумевает смерть и связанные с ней великие катастрофы [...] То, что человек достигает того или другого, создаёт, наслаждается – не судьба [...] Судьба для жизни в том, что она не достигает того или другого, там и тут переживает падение и в конце концов погибает.»

Мойра – это не предопределение, а граница, роковая линия, которой нельзя ни отодвинуть, ни избежать: смерть, падение, катастрофа. В рамках жизни же, однако, боги обладают полной властью. Так, хотя богам и известно, что Трое суждено пасть, некоторые олимпийцы поборают троянам, дабы город не пал прежде суженного срока (ὑπέρ μόρον). Таким образом, Мойра – это также и граница власти богов: боги не могут предотвратить гибели. Ни Фетида, ни Афина не могут спасти Ахиллеса от его участи, так же и Зевс, зная о приближении рокового часа Гектора горюет о нём, но единственное что он может – дать ему погибнуть, стяжая великую славу (Илиада, 17.198). Но разве этого не достаточно? Ведь для эллинского аристократа это и есть - смысл жизни (подробнее об олимпийском отношении к смерти по В. Отто см: https://t.me/koryostg/432).

«Как бы ни была холодна и горька неизбежность, величие смерти остаётся последним прибежищем жизни... И падший может взять его с собой в безмолвную ночь, где уж нет ни биения сердца, ни настоящего»

– заключает Вальтер Отто.