Игра слов

#книжныйклубазарт На крайней, а может быть, даже и последней, но уж во всяком случае завершающей сезон встрече Клуба поговорим о раннем рассказе Кадзуо Исигуро "Лето после войны". Этот рассказ, написанный им в неполные тридцать лет, - что-то вроде увертюры ко многим его романам. Вообще интересная биография у человека: болтался в юности по Америке, сочинял песенки, мечтал стать бардом вроде Коэна или Дилана, а стал тем, кем стал, - и правильно сделал, второму Дилану вряд ли Нобелевку бы дали, сколько можно. Ну ладно, это я заболтался, а хотел-то просто выложить гайд и напомнить, что при желании к нам можно присоединиться посредством письма на perevodasart@mail.ru и взноса в тысячу рублей. Да, кстати: если хотите почитать русский перевод, скажите в комментах, я дам - у переводчика разрешения спрашивать не надо. В сети я его почему-то не нашел, хотя оригинал у Гранты в свободном доступе. ГАЙД к рассказу Кадзуо Исигуро «Лето после войны»   1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале 2. Общее впечатление (вкратце)   ВОПРОСЫ   1. Автор одновременно рассказывает нам две истории – псевдовоспоминание о детстве и историю дедушки. Первая – открытая, вторая восстанавливается по намекам (и полунамекам). Восстановим ее вместе. 2. Рассказ написан от первого лица; Исигуро явно хочет, чтобы мы поверили, что это мемуар или на худой конец автофикшен. Зачем ему это? Или вы и вправду верите, что в этой истории есть что-то автобиографическое? 3. Насколько симпатичен вам второй из главных героев – дедушка? Какую мораль автор предлагает нам вывести из этой истории? Или никакую? 4. Какие символы есть в рассказе, что они означают? 5. Присмотримся к началу и концу рассказа. Какой подтекст стоит за ними? 6. Попробуем расшифровать самую, может быть, сложную сцену – разговор гостя с дедушкой на рассвете. Что за ней скрывается? 7. Все ли намеки автора понятны вам полностью? Все ли они позволяют сделать однозначные выводы? 8. Вы поняли, что мальчик – сирота? Исигуро дает это понять буквально двумя штрихами. По крайней мере, я насчитал два, а вы? 9. Когда Исигуро вручали Нобелевскую премию, про него было сказано: «Memory, time and a lifelong sense of self-deception are central themes in his work. His language is marked by restraint, even when describing dramatic events.» Очень точное описание этого раннего рассказа, правда? Видите ли вы в том, как Исигуро трактует эти главные для него темы, что-нибудь специфически японское? Если да, что его проза выигрывает от этого в чисто литературном смысле? 10. Как вы охарактеризовали бы писательскую технику Исигуро в целом, какую вы видите за ней идеологию и насколько она вам нравится?

Дорогие друзья, канал этот я ни шатко ни валко веду уже четыре с хвостиком года (почему-то тут мне померещился Буба Касторский со словами: и так, как я веду, уже никто не может весть… – но я его прогнал), и сейчас чувствую, что надо взять паузу. Слишком уж много в мире болтовни, хочется хоть чуть-чуть и хоть ненадолго уменьшить ее количество. И вам невредно будет от меня отдохнуть, и мне, может, окажется полезней, если поменьше пара будет уходить в свисток. Но если не отпишетесь, буду благодарен. Во-первых, иногда я все же планирую возникать здесь с текущими новостями Школы и Клуба (ни та ни другой покамест работы не прекращают – у Школы летнего перерыва и не предвидится, а в Клубе осталась заключительная встреча сезона, про нее еще напишу), а во-вторых, если мне в голову придет какая-нибудь мыслишка касательно перевода, которая прикинется потенциально полезной, я, конечно, сразу прибегу сюда, чтобы поделиться ею с вами. Увы, в ближайшее время мне предстоит много житейских хлопот, так что и без перевода найдется чем занять мозги, но боюсь, что своего места в них он так просто не уступит даже на короткое время. Ну, посмотрим. А пока пожелаю вам хорошего лета (ах как хочется добавить «мирного», но это кажется совсем уж несбыточным), хороших книжек – если переведенных, то чтоб как следует, а если нет, то чтоб самим перевести захотелось. Ведь если ты, прочитавши книгу, думаешь: эх, хороша, вот бы перевести, – это для нее и ее автора (пускай он об этом и не знает) самая высокая оценка и самая лучшая похвала.

Есть ли у каждого переводчика свой стиль? Многие читатели предпочли бы, чтобы его не было, поскольку он им не нужен и неинтересен. Однако в действительности на каждый перевод непременно ложится нестираемый отпечаток личности его создателя. Есть ли свой стиль у плохих переводчиков? Из сказанного выше с неизбежностью следует, что да, но он мало на что влияет. Разница между двумя плохими переводами, имеющими разных авторов, похожа на разницу между тухлыми яйцами и гнилыми помидорами: букет у того и другого свой, но употреблять внутрь ни то ни другое не рекомендуется. Гораздо интересней (и полезнее) пытаться уловить движения той призрачной тени, которая маячит за текстом хорошего перевода – и, стараясь не мешать яркой индивидуальности автора оригинала, тем не менее оттеняет ее (the pun intended) своей собственной. На вчерашней онлайн-встрече нашего книжного клуба мы обсуждали рассказ Грэма Грина «Намек на объяснение» в переводе Виктора Голышева (текущий сезон посвящен рассказам почти исключительно в его переводах). В гайде к этому обсуждению был вопрос о том, как Голышеву удалось сократить довольно сухой и экономный текст Грина (объем русскоязычной версии рассказа заметно меньше объема оригинала, что вообще характерно для переводов Голышева) фактически без потерь. Я не знал прямого ответа на этот вопрос – но, готовясь к встрече, наткнулся на место, предлагающее если не искомое объяснение, то по крайней мере намек на него. Вот как Грин описывает главного отрицательного героя своей истории, демонического персонажа по имени Блэкер:   He was very ugly to look at, with one wall-eye and a head the shape of a turnip, with the hair gone on the crown, and he was unmarried.   Количество слов в этой фразе – 29, знаков с пробелами – 135. Я попытался перевести ее с ходу, не задумываясь, и вот что у меня вышло:   Он был на редкость безобразен с виду – бельмо на глазу, голова в форме луковицы, на макушке заметная плешь, – и, что неудивительно, холост.   Слов здесь 22 – почти столько же, сколько в оригинале за вычетом артиклей, – а знаков 139, что тоже вполне соответствует оригиналу. А вот что мы видим в переводе Голышева:   Уродлив с виду, глаз с бельмом, голова репой, плешивый и не женат.      Cлов – 12 (можете проверить), знаков – 66! (не удержался от восклицательного знака), то есть более чем вдвое меньше, чем в оригинале. Голышев говорит мало, но он говорит смачно. То, что переводчики не в силах убрать себя из своих творений, может показаться досадным, но так ли уж это плохо? В конце концов, наши любимые актеры нравятся нам вовсе не за безликость, а именно за то, что они узнаваемы в любой роли. Для того, чтобы разглядеть за очередной маской лицо талантливого переводчика, нужен гораздо более острый глаз, но если бы у этого лица не было своего, необщего выраженья, то и надетая на него маска выглядела бы – простите мне еще один намеренный каламбур – намного  менее выразительной.

НЕОБХОДИМОСТЬ СВОБОДЫ: СЛОВО В ЗАЩИТУ ПОДСТРОЧНИКА Те, кто переводил со мной на семинарах начало «Морского волка» Джека Лондона, конечно, распознали аллюзию. Этому каналу далеко до журнала «Атлантик», но, может быть, и мое эссе прочтет какой-нибудь дородный господин… Присказка, как ей и положено, не имеет ничего общего со сказкой, которую я собираюсь рассказать, с этой смесью лжи и намеков… ну как тут рассуждать самостоятельно, если ассоциации не дают и шагу ступить? Попробую с третьей попытки взять за рога если не быка, то хотя бы наш неизменный тотем, улитку. Почему мы – ну хорошо, некоторые из нас – так не любим подстрочники? Ведь с точки зрения грамматики они ничуть не хуже шедевров отечественной переводческой классики, но по сравнению с ней обладают как минимум одним бесспорным преимуществом: подстрочники – это дыхание времени, неумолимая поступь прогресса. Язык меняется во многом именно благодаря им. Сколько рекламных калек вошло в нашу жизнь если не навечно, то явно надолго? Сколько новостных заголовков, да и самих журналистских текстов, давно строится по иноземным синтаксическим лекалам? И эти перемены не остановить, как бы ни старались мы на шишковский манер заменять все лоферы говноступами. В холиварах, посвященных переводам популярных книг, давно звучит уже привычный упрек читателей помоложе: вы достали нас своим Гоголем еще в школе! засуньте свой креатив себе в ухо! Возьмите наконец словарь, переведите все слова по порядку и перескажите нам оригинал в точности не на вашей старческой фене, а тем языком, на котором говорят нормальные челы, то есть мы! И правда, не пора ли ревнителям древлего благочестия смириться и заткнуться? У положительного ответа на этот вопрос есть очевидный резон. Однако более продуктивным представляется здесь смешанный, клиентоориентированный подход. Возьмись я обучать переводу худлита искусственный интеллект, непременно сказал бы ему: чувак (или чувиха, в зависимости от того, как оно себя позиционирует, – я же уважаю ейные права), если ты переводишь умное для яйцеголовых – валяй, доместицируй во весь опор, пускай в ход все русское и народное, что только найдется в твоей электронной башке, всех этих гоголей-шмоголей, и пускай твои клиенты с яйцами вместо головы упиваются твоим литературным даром. Но если берешься переводить попсу нет, туфту то есть трэш для зумеров, которые прочли в жизни полторы книжки, не стесняйся – гони чистый подстрочник, и они будут в восторге. Но мне как законченному бумеру, отягощенному вдобавок человеческими моральными принципами (боже, кому они когда помогали? только и знают что мешать), не позволяет достичь этой бесстрастной и, несомненно, весьма рациональной универсальности одна зловещая многоликая фигура – автор. Если принять ее в расчет, у подстрочника сразу обнаруживаются два серьезных минуса. Первый: подстрочник забивает всякое авторское своеобразие. Язык даже самых безграмотных читателей – это не копия английского, а пиджин, англо-русская смесь, и инородность подстрочника заглушает авторский голос даже для них. И второй: авторы даже самых что ни на есть популярных бестселлеров – это люди, которые, как правило, прочли на своем языке больше полутора книжек. Они неплохо знают своего Шекспира, не говоря уж о миллионе более современных культурных мотивчиков, звучащих в их языке, и потому их сочинения прочно сидят корнями в их родной культурно-языковой почве. И если мы ходим сделать свой перевод фактом нашей собственной литературы – а это почему-то кажется уместным, – нам не хватит для этого даже тех русскоязычных шекспиров, которые у нас есть благодаря Пастернаку, Лозинскому и прочим доисторическим существам, и неизбежно придется добавлять в свой продукт порцию гоголя-моголя. А какую именно – пусть каждый решает сам в зависимости от своего возраста, образования и тех языковых привычек, от которых никто из нас не в силах избавиться.

#книжныйклубазарт Второй сезон Клуба, как и весенний семестр в Школе, стремительно приближается к концу (хочется добавить: как и весь мир, но воздержусь, пожалуй). Осталось всего две встречи, первая из них - 19 мая, как обычно, в 20.00 мск. Гайд к разговору ниже; боюсь, успеем обсудить не больше половины намеченного, но ничего, остаток дообсудим в чате. Если хотите присоединиться, пишите на perevodasart@mail.ru и покупайте билетик за тысячу рублей (дает право на встречу и на месяц болтовни в чате Клуба). ГАЙД к рассказу Грэма Грина «Намек на объяснение» (The Hint of an Explanation)   1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале 2. Общее впечатление (вкратце)   ВОПРОСЫ   1. Какой была ваша первая реакция на рассказ – недоумение, восхищение, равнодушие, что-нибудь другое? Изменилось ли это впечатление позже? 2. Ивлин Во, который учился с Грином в Оксфорде, потом жаловался, что Грин смотрел там на своих однокашников свысока – считал, что они ведут себя слишком по-детски. Тем не менее, героями его собственных сочинений часто бывают дети, как в нашем рассказе и в «Конце праздника». Зачем ему это? 3. Насколько автобиографичным кажется вам рассказчик? 4. Грин как-то назвал себя «католическим агностиком» (a Catholic agnostic). Как эта двойственность отражается в его прозе, что первая дает второй? 5. Проза Грина насыщена – часто даже перенасыщена – символами. В этом отношении она похожа на плохой трип, где все вокруг наполнено смыслом, иногда зловещим. Эти символы обычно еще и многослойны. По этому поводу несколько вопросов:   А) Проследите за развитием и наполнением, например, символов поезда и хлеба (и его разнообразных ипостасей); Б) Какие еще символы (символические детали) есть в этом рассказе? Как Грин их обыгрывает? В) Имя злодея – Блэкер. Что в нем есть еще, кроме очевидной черноты?   6. Какой-то священник упрекал Грина в том, что зло в его прозе обладает загадочным обаянием (по-английски mystique). Что бы вы ему ответили? Есть ли это обаяние у Блэкера? 7. А почему злодеи вообще всегда интереснее праведников? (Не потому ли Гоголь сжег Костанжогло?) 8. Одного Дьявола мы уже проходили – у Бене, в «Дьяволе и Дэниеле Уэбстере». В чем разница между ним и Блэкером? Факультативный вопрос: какой образ ближе к истине? )) 9. Как бы вы коротко охарактеризовали стиль Грина? 10. Насколько удачно заглавие? 11. Какие мелочи показались вам самыми выразительными (if any)? 12. Какие промахи редактора и корректора вы заметили в переводе? 13. И еще о переводе. Грин пишет довольно экономно; наш рассказ объемом примерно в пол-листа. Однако Голышев умудрился и его сократить почти на две тысячи знаков, при этом, кажется, ничего особенно не потеряв. Можете объяснить, как он это делает? Или вы заметили важные потери?

ДВА СТАНДАРТА (продолжение) Б: Не уважаешь, значит, советскую школу? А: Да за что их уважать-то? Они гамбургер от макинтоша отличить не могли. Выругаться не могли как следует. И сами не умели, и цензура за горло держала… Б: А сейчас ее нету? А: Ну… вроде как и есть, но пока непонятно, что можно, а чего нельзя. Давай пока замнем для ясности и будем считать, что нету. Б: (ухмыляясь) Ну давай. И что, редакторы твои переводы совсем не правят? А: Правят, конечно. Я, правда, не всегда в курсе… Б: (изумленно) То есть как? Тебе правку не показывают, что ли? А: Не каждый раз. Да я особо и не настаиваю. Если и покажут, с ними спорить – это гороху наесться надо. Тем более что они все равно не послушают, сделают по-своему. Б: И ты им позволяешь? А: Ну так это их работа, нет? Им за это платят. А наша работа кончается, когда мы перевод сдаем и гонорар получаем. А ты что, споришь с ними? Б: Бывает. Но уж правку обсуждаем обязательно. А: И если ты не согласен?.. Б: Упираюсь. А: А если они тоже упрутся? Б: Пойдут к черту. А: (ухмыляясь) А не ты первый туда отправишься вместе со своим переводом? Б: (замявшись) Случается и такое. А: Так какой же ты после этого профессионал? Кто ж тебе после этого еще что-нибудь закажет? Б: Эти не закажут – другие найдутся. Ты вот лучше скажи, как ты книги для перевода выбираешь? А: (удивленно) Что значит – выбираю? Что дадут, то и перевожу. Б: То есть как это? А если не нравится? А: Нравится, не нравится… Я профессионал или кто? А ты что, не на все соглашаешься, что ли? Б: Естественно. Мне же с этой книгой потом жить – полгода, а то и год… А: Понятно. Ты небось еще и читаешь до конца то, что тебе предлагают, и только потом решаешь, взяться или нет. Ну, мне-то проще: месячишко и потерпеть можно, встретились – разбежались… Главное, чтоб заплатили вовремя. Б: Ясненько. То есть, ты должен редактору угодить. Сдал – принял, получил следующий заказ… И даже прочесть не успеваешь новую книжку, прежде чем за перевод сесть? А: Ну да. А чего ее заранее читать-то? Я люблю переводить и читать одновременно – чтобы отразить, так сказать, непосредственное впечатление. А насчет редактора – так для кого мы еще работаем? У нас есть заказчики. Б: А как же читатели? А: (после секундной паузы) Знаешь, если честно, читатели мне до фонаря. Они все равно ничего не понимают. Б: (воодушевленно) Тут ты прав! И я того же мнения. А: (подозрительно) Редактор тебе не авторитет, на читателей тебе чихать… Так кто же для тебя главный? Б: (напыжившись) Автор!!! А: Чего?! А он-то здесь каким боком? Он же по-нашему даже читать не умеет. Б: Ну, он, конечно, перевод прочесть не может… (снова взбодрившись) Но я в высшем смысле! Потому что (сбивчиво) когда переводишь, тут только ты – и он… и больше никого вокруг… ну, может, кто-то еще там… наверху… А: Боже, что ты городишь. Автор права продал, денежки получил – и окей, ему по барабану, как там его перевели, в наших этих… хрембенях. Б: Авторы бывают разные. И потом, я это… в высшем смысле… А: Вот заладил! Ну хорошо, давай подытожим. Книгу ты берешь не всякую – капризничаешь. То тебе не так, это не эдак. Делаешь долго. Потом с редакторами препираешься. Подрабатываешь на стороне – ну это понятно, куда еще деваться. И какая у тебя после этого репутация? Б: В целом неплохая. В узком кругу… (вдруг встрепенувшись) А давай я тоже подытожу. Ты стоишь на конвейере. Штампуешь переводы один за другим, плевать из чего. Получается бог знает что, редактор потом переписывает – или не переписывает, неважно, но тебе это без разницы. И какая у тебя после этого репутация? А: (вдохновенно) Великолепная! От заказов отбою нет! Ученики, опять же… Б: (недоверчиво) У тебя и ученики есть? А: А как же! Я курсы веду. Б: И я… Озадаченно смотрят друг на друга. ХОРОМ: Но чему ты можешь научить?

ДВА СТАНДАРТА Это тема, на которую мне давно хотелось порассуждать – но и не хотелось тоже, потому что она, скажем так, деликатна и касается многих (в том числе и меня самого), причем не в тех местах, где это прикосновение может доставить удовольствие. И все-таки обходить ее нечестно. Речь вот о чем. Тех, кто сейчас занимается переводом литературы в широком смысле – по старинке его можно назвать художественным переводом – и не без оснований считает это своей профессией, сейчас тьма-тьмущая. Но подход к этой профессии, понимание ее сущности и целей, у переводчиков разные. Сильно огрубляя общую картину, мы можем свести их взгляды к двум устойчивым стандартам, которые существовали издавна, но в последние два-три десятка лет оформились довольно ясно и будут так или иначе существовать дальше. Конечно, эти точки зрения смешиваются в разных пропорциях и между ними далеко не всегда можно провести четкую границу, но все же полезно сформулировать их в их, так сказать, кристаллическом виде – хотя бы для того, чтобы начинающие или уже начавшие, но еще не совсем окостеневшие в своих мнениях товарищи могли встать перед зеркалом и, вглядываясь в свое отражение с той же мукой и недоумением, что и прекрасный Микки Рурк, сожравший чужое сердце (вполне подходящий образ для переводчика), спросить вслед за ним: who am I? кто я? Ведь от ответа на этот вопрос зависит ваш имидж и, не побоюсь этого слова, позиционирование в профессии, а еще – не побоюсь и этих слов – ваши скиллы, которыми вы будете козырять, и харибды, которые поджидают вас впереди, чтобы ненароком слопать. Сделать это мне вздумалось в форме диалога (приятно же почувствовать себя капельку Платоном) между двумя коллегами, переводчиками А и Б. То, что оба они мужского пола, – досадная условность, на которую я вынужден пойти, дабы как следует вжиться в эти роли. И необходимый дисклеймер: оба они не имеют с реальными людьми ничего общего, кроме того, что их с ними объединяет. А: Привет! Ты, говорят, переводчик? Б: (неуверенно) Ну… типа да. А: Отлично! Я тоже. Профессионал? Б: (с сомнением) Э-э… вроде того. А: Прекрасно! И я. Знаешь что? Давай поделимся опытом. Расскажем, как мы все это делаем. Может, переймем что-нибудь друг у друга – что-нибудь полезное… Б: Да? (чешет в затылке) Ладно, давай попробуем. А: Вот скажи – у тебя много публикаций? Б: Ну… десятка три, наверно. Штук десять книжек, пара дюжин рассказов. А: (с легким презрением) А что так мало? Недавно этим занимаешься? Б: Да нет… Лет десять будет. А: Сколько же времени у тебя уходит на одну среднюю книжку? Б: Среднюю – это как? А: Ну, листов в десять-пятнадцать. Б: Э-э… Не больше года. (собравшись с духом) Но если как следует работать, могу и в полгода уложиться. Если больше ничего не делать… А: А ты еще что-нибудь делаешь? Б: А как иначе прожить-то? А: Какой же ты после этого профессионал? Профессия кормить должна. Б: Тебя кормит? А: Конечно. Б: И сколько у тебя уходит на эту… среднюю? А: Не больше полутора месяцев. (гордо) Но если работать как следует, уложусь и в месяц. Б: Ничего себе! Я печатаю, и то медленней. Так у тебя же это… извини… наверно, что-то вроде подстрочника выходит? А: (возмущенно) Ничего подобного! Я же профессионал. А потом, что значит подстрочник? Когда близко к тексту переводишь – это плюс, а не минус. Стиль автора сохраняется, понимаешь. Не то что у этих советских мастодонтов, у которых сплошная… как ее.. доместикация, вот! У меня читатель получает натуральный продукт. (продолжение следует)

Как-то на очередной встрече Голышева с читателями – кажется, в Переделкино – ее ведущий, поэт и переводчик Дима Веденяпин, сказал, что слышал о нем от нескольких общих знакомых одну и ту же фразу: «Я обожаю Голышева». В точности так – обожаю. И правда, я не знаю в нашем пестром, разнородном и, увы, далеко не таком дружном, как многим кажется, литературном сообществе другого человека, который пользовался бы – да нет, он не пользуется; скажем лучше, вызывает – вызывал бы такую универсальную симпатию. Сколько раз я видел, как при появлении Голышева лица людей светлеют и на них расплываются улыбки! И еще одна привычная картинка застряла в памяти: стоит Голышев у стеночки, в пиджаке и ботинках – не в туфлях, упаси Бог, а в настоящих добротных ботинках, черных, круглоносых, начищенных до блеска, – кто-то перед ним держит его за пуговицу (хорошо, если фигурально) и что-то ему рассказывает, а он – слушает. Что-то, а слушать он умеет. И сочувствовать; не в смысле жалеть, если на что-нибудь жалуешься, хотя умеет и это, а просто быть очень внимательным, все понимать и сопереживать, о чем бы ни шла речь. Но ведь это и есть то, чем занимаются переводчики. И непонятно, то ли это умение возникает по ходу долгой практики перевоплощений, то ли наоборот, именно оно и зовет в профессию. Мне-то кажется, что второе. А переводы его – ну что о них можно сказать кроме того, что уже сто раз сказано? Слово «искусство» загоняли в хвост и в гриву, до полного обессмысливания, но если вернуться к его нормальному смыслу, переводы Голышева – это оно и есть. Их всегда приятно читать, но еще большее удовольствие – сравнивать их с оригиналом. Это еще и отличная школа, которой не заменят никакие курсы. Не потому даже, что эти переводы очень техничны в самом лучшем смысле, а потому, что, читая их, все время видишь напряженную согласованную работу ума и души – то, без чего хороший перевод появиться не может. С днем рождения, дорогой Виктор Петрович! Мы вас уважаем, обожаем и просто любим – и никуда вы от этого не денетесь.

#книжныйклубазарт В ближайший вторник, 21 числа, в восемь вечера по московскому времени, начнется очередная онлайн-встреча Клуба. Обсудим рассказ Ричарда Йейтса - писателя, посмертная известность которого сильно превзошла прижизненную. Конечно, этому здорово помогли Ди Каприо и Кейт Уинслет, сыгравшие главные роли в экранизации его романа "Дорога перемен", но ведь не только же в них дело. Как обычно, выкладываю гайд к обсуждению и напоминаю, что влиться в нашу компанию можно посредством отправки письма на адрес perevodasart@mail.ru и последующего внесения месячного взноса в 1 (одну) тысячу рублей. ГАЙД к рассказу Ричарда Йейтса «Настоящий джазовый пианист» 1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале 2. Общее впечатление (вкратце) ВОПРОСЫ 1. Все ли в этой истории выглядит психологически правдоподобным? 2. В чем главная необычность рассказа с точки зрения формы? 3. Сочувствуете ли вы кому-нибудь из персонажей? 4. Американцы в Европе – знакомая тема. Фицджеральд, Хемингуэй, Йейтс – что у них в этом смысле общего и в чью пользу сравнение? 5. Как вам кажется, насколько важно, что пианист – «цветной»? 6. Есть ли в рассказе места – сцены, детали, – которые особенно удались автору? 7. При жизни Йейтса критики все время его хвалили, но книги продавались плохо. Да и сейчас многие писатели называют его сильно недооцененным. Как думаете, почему? Или вы с ними не согласны? 8. Интересно сравнить Йейтса с Тобиасом Вулфом, чей рассказ мы недавно обсуждали (их, кстати, и без нас сравнивают), тем более что Кен Платт смахивает на Таба из рассказа Вулфа «Охотники на снегу». В чью пользу выйдет это сравнение? 9. Перевод понравился? Как вы относитесь к превращению мухи в бокал (и, соответственно, жужжания в бульканье)? Может, еще что-нибудь любопытное заметили? 10. Насколько симпатичен вам сам Йейтс – его, как выразился кто-то из писателей, congenital inability to sugarcoat (генетическая неспособность приукрашивать)?

Многие различия между английской и русской грамматикой очевидны, и переводчики отдают им должное. Однако есть различия более тонкие, и они часто игнорируются даже в хороших переводах. В основном они связаны с порядком слов – скажем, дополнений при общем глаголе или эпитетов при общем существительном. Но сейчас я напишу не о них, а о, наверно, еще менее заметной мелочи – о позиции авторской ремарки, сопровождающей прямую речь. Что я имею в виду, проще объяснить на примерах. С тем, что Наталья Трауберг – прекрасная переводчица, спорить трудно, да я и не собираюсь. Если говорить только о переводах с английского, Трауберг – это русские Льюис, Честертон, Грин (очень рекомендую «Историю одного романа» в ее исполнении, если кто не читал), обожаемый ею Вудхаус… Но вот несколько цитат из ее перевода «Песков Марса» Кларка (несколько неожиданный выбор для терциария доминиканского ордена, правда?): 1. – Хорошо, – сказал врач, – что до старта космолета еще двенадцать часов. 2. – Вы позволяете курить? – спросил он. – А как же кислород? – Они бы взбунтовались, – рассмеялся Норден, – если б я не давал им курить три месяца. А кислорода на это уходит немного. 3. – Значит, – с обезоруживающей улыбкой сказал Норден, – мне мало придется объяснять вам. Даже не заглядывая в оригинал, могу уверенно предположить, что Наталья Леонидовна просто воспроизвела в переводе структуру этих отрывков. Дерзну предложить варианты, более естественные для русского уха: 1. – Хорошо, что до старта космолета еще двенадцать часов, – сказал врач. 2. – Они бы взбунтовались, если б я не давал им курить три месяца, – усмехнулся Норден. [Долго хохотать в этом месте ему не стоит - ВБ] – А кислорода на это уходит немного. 3. Норден обезоруживающе улыбнулся. – Значит, мне мало придется вам объяснять. Пока я не могу формализовать эту закономерность, да и нужно ли? Видно только, что в английском авторская ремарка норовит встрять в прямую речь пораньше, а русский с его склонностью к саспенсу (вспомните, как долго нам порой приходится дожидаться главных слов в длинных фразах) терпеливо выдерживает паузу. В целом – еще один пример того, что расслабляться переводчикам нельзя ни на секундочку, потому что зловредная английская грамматика только этого и ждет.

МАЛЕНЬКАЯ НОЧНАЯ МЫСЛЬ №3 Вечный упрек любителей профессионалам: вы-де переводите без любви, а потому у вас выходит черт знает что, – бьет мимо цели, поскольку профессионалов нанимают именно потому, что они умеют стабильно выдавать продукт приличного уровня. Даже не питая страстной любви к книге, которую берется перевести, профессионал отыскивает в ней достоинства, оправдывающие его усилия, и с привычной сноровкой игнорирует ее недостатки. Если же он принимает заказ, который по тем или иным причинам не может выполнить качественно, это говорит не о его профессионализме, а наоборот, о нехватке оного – о досадном просчете, связанном вдобавок с репутационными рисками. А вот любителям как раз бывает свойственно вцепиться в предмет своей любви и насиловать его невзирая на отчаянные крики жертвы. Хорошим профессионалам это отлично известно: ведь многие из них, если не все, когда-то были любителями.

МАЛЕНЬКАЯ НОЧНАЯ МЫСЛЬ №2, или Чиппендейл спешит на помощь По широте диапазона литература не уступает мебельному производству. Одни авторы штампуют товары повседневного спроса вроде обычных столов и стульев, непритязательные, но надежные; другие подолгу возятся со своими вычурными резными изделиями, призывая на помощь дух Чиппендейла, и зачастую не знают, удастся ли их продать даже с умеренной выгодой. Граница между этими областями – точнее, отраслями – размыта сама по себе и еще больше размывается из-за того, что иные краснодеревщики не прочь устроить себе отпуск от высокого искусства и порезвиться на чужой поляне, накатав между делом детективчик-другой. Но, как правило, писатели все же более или менее придерживаются однажды выбранного амплуа – и правильно поступают, так как сама технология производства сильно зависит от конечного продукта. Переводчику как существу вторичному придерживаться одной специализации гораздо сложнее. Выбравших надежный ширпотреб порой тянет «на серьезное» от скуки и неудовлетворенных амбиций, а у шибко привередливых заодно с деньгами порой кончается и терпение. Профессиональная склонность к лицедейству тоже толкает к тому, чтобы попробовать себя в разных жанрах и на разных уровнях. Но мышечная память – упрямая вещь. Если встанешь к конвейеру хотя бы на годик-другой, а потом тебе снова подвернется заказ на бюро в стиле английского рококо, дух Чиппендейла может уже не явиться на помощь, а в этом случае твой шедевр имеет все шансы оказаться подозрительно похожим на табуретку.

Часа в два, три, четыре пополуночи – по-английски это small hours of the morning, но по-нашему все-таки еще глубокая ночь, – лежащий рядом мобильник начинает мигать и завывать. Это воздушная тревога – eine kleine Nachtmusik. Потом заснуть удается не сразу: мешают kleine Nachtgedanken, маленькие ночные мысли, почему-то совсем не военные. Казалось бы, когда летят ракеты, музы должны заткнуться. Но стоит затихнуть очередному далекому «бум», как они принимаются подталкивать друг друга локотками и перешептываться. Что делать – приходится слушать. EINE KLEINE NACHTGEDANKE №1 Перевод часто сравнивают с исполнительскими искусствами – актерской игрой или, скажем, исполнением музыкальных произведений. Общего и правда много, но есть и принципиальная разница. Композитор и драматург пишут именно ради того, чтобы их сочинения исполнялись – иначе существование этих опусов опусов остается неполным. Но оригинал книги существует полноценно: у него уже есть читатели, и никакие переводы ему, в общем-то, не нужны. Чтобы сделать аналогию более близкой, можно представить себе, что где-то в духовных эмпиреях заранее витает идея книги, и автор воплощает ее на своем языке, а переводчик следом за ним – на своем. Только вот средства воплощения у них разные: если автор пишет, допустим, концерт для фортепиано с симфоническим оркестром, то в распоряжении переводчика есть всего-навсего волшебная флейта и надежды маленький оркестрик, в лучшем случае под управлением любви. Так чего же тут удивляться, если звучание выходит, мягко говоря, не совсем похожим?

#переводчикиокнигах Сегодня у меня в гостях Владимир Олегович Бабков, переводчик английского языка, сооснователь и преподаватель школы художественного перевода «Азарт», автор книги «Игра слов. Практика и идеология художественного перевода» и одноименного канала. Я попросила Владимира Олеговича назвать трех его самых любимых авторов. Мне было интересно узнать, чем эти авторы ему нравятся, и чему у них можно поучиться.

Любимых авторов у меня много, и поставить кого-то из них на призовые места трудно. Назову тех, что первыми приходят на ум. Чехов – за редкое благородство души и умение выразить все что нужно чистейшим русским языком без нарочитых формальных ухищрений. Платонов – за не уступающий чеховскому гуманизм, которому он находит выражение, наоборот, поодаль от оживленных языковых магистралей. Томас Вулф – за невероятный драйв, прекрасный слух и чувство ритма. Он заводится с полоборота, набирает гоночную скорость за доли секунды и мчит гладко, как «феррари». Поучиться у всех троих можно виртуозному владению языком, которое не превращается в самоценность, а служит чему-то большему.

Кто ходит в гости по... все равно когда, тот поступает мудро 👇

Как распознать графомана? Количество написанного не играет здесь решающей роли. Лев Толстой – не графоман, несмотря на его девяностотомное собрание сочинений (и ведь пером писано, а не на клаве нащелкано!). Достоевский – не графоман, несмотря на все его горячечное многословие. Даже Стивен Кинг – и тот не графоман (хотя кое-какие сомнения на этот счет у меня имеются), как бы ни затягивал он свои романы в мучительных поисках подходящей концовки. Этот список можно продолжать бесконечно, как «Темную башню». Болезненное внимание к форме, даже вычурность, с одной стороны, и «плохой», то есть крайне неординарный, слог, с другой – тоже не приговор. Бабель с его неевклидовым языковым пространством – не графоман. Платонов, который носит язык вывернутым наизнанку, далек от графомании как никто другой. Похоже, что графомания сродни порнографии (не потому ли, что совпадает один из корней?): трудно дать ей точное определение, но we know it whe we see it. В чем же все-таки ее тайна? Одна догадка у меня есть. Как известно, слова – только знаки. Любой текст – это лишь оболочка чего-то большего. Вы можете писать невероятно красиво и изобретательно, но если вам нечего сказать, надолго читатель с вами не останется. Набоков заставляет слова играть в чехарду, прятки и салки, и они слушаются его, как дрессированные собачки, но весь этот цирк приелся бы нам в два счета, если бы мы не чувствовали за ним обаятельной жизненной философии автора, если бы нам не был интересен сам этот вздорный, желчный, полноватый дядька, так беззаветно влюбленный в бабочек и литературу. А если вы со своими мыслями интересны не только себе, но и другим, можете штамповать хоть по роману в месяц – и пусть даже ваша писательская техника далека от идеальной, читатели все равно будут кричать: еще! еще! Если вам есть что сказать, самый естественный и самый трудный путь – сказать это просто. (Вспоминается рассказ одной редактрисы, моей хорошей знакомой. Что вы хотели этим сказать? – спрашивает она переводчицу по поводу очередной невнятной, запутанной фразы. То-то и то-то, отвечает та. А можно я тогда так и скажу? – вежливо говорит моя знакомая.) Но если простота для вас хуже воровства, пожалуйста – финтите и кувыркайтесь, начищайте свой текст, как лакированные туфли, но знайте, что за это придется отвечать. Чем необычнее вы пишете, тем важнее должно быть то, ради чего вы так стараетесь. Блеск формы и нищета содержания – невыносимый диссонанс. Да и количество написанного раздражает тем больше, чем меньше мы из него извлекаем. Так что главный секрет графомана – это умение писать ни о чем или почти ни о чем, сосредоточенность на самом тексте в ущерб тому, что этот текст должен выразить. Есть ли графоманы среди переводчиков? Сколько угодно. Если вы переводите «то, что написано», вскользь – не заглядывая за текст, не переселяясь в тот мир, что прячется за ним, и не ощущая его всей своей шкурой, – вы графоман. Ели вы знаете много редких и красивых слов и употребляете их только ради того, чтобы на них полюбоваться, – поздравляю, вы он (или в лучшем случае она). При этом ваша производительность может быть заоблачной, у вас может не быть отбою от заказов, но вы все равно производите макулатуру – много макулатуры, и поздравлять вас с этим у меня не поворачивается язык. Может, я и правда объяснил что-то важное хотя бы себе, а может, просто перегрелся на весеннем солнышке, которое наконец-то добралось и до нашего захолустья. Или еще один вариант – я и сам тоже… Закончу-ка я этот пост, от греха подальше.

#книжныйклубазарт Не грех - или грех? думаю, все-таки не грех - напомнить, что в ближайший вторник, 24 числа сего месяца, в 20.00 мск, обсуждаем на онлайн-встрече Клуба прекрасный рассказ прекрасного Тобиаса Вулфа "За чистую монету" в не менее прекрасном переводе Голышева. Кому нечего делать и некуда девать тысячу рублей, пишите на perevodasart@mail.ru и присоединяйтесь - прекрасно проведете время.

Если разбивка текста на абзацы и фразы меняется при переводе в очень заметной степени, это часто приводит к тяжелым, а то и катастрофическим последствиям. Маленькая коллекция рассказов Джерома Told After Supper начинается так: It was Christmas Eve. I begin this way because it is the proper, orthodox, respectable way to begin, and I have been brought up in a proper, orthodox, respectable way, and taught to always do the proper, orthodox, respectable thing; and the habit clings to me. А перевод Марии Колпакчи ("Пирушка с привидениями") – так: Это было в сочельник. Я начинаю именно так потому, что это самое общепринятое, благопристойное и респектабельное начало, а я был воспитан в общепринятом, благопристойном и респектабельном духе, привык поступать самым общепринятым, благопристойным и респектабельным образом, и эта привычка стала у меня второй натурой. В оригинале автор делает после первой фразы выразительную паузу, точно смакуя свои слова и приглашая нас оценить их по достоинству. После нее второй абзац кажется почти что подстрочным примечанием для бестолковых, разъясняющим, отчего этот зачин так прекрасен, и тройной повтор тройки эпитетов только добавляет комизма этому приступу самолюбования рассказчика. Объединив оба абзаца в один, переводчица убрала паузу между ними, и результат выглядит так, будто после первой фразы автор немедленно пускается в долгие, путаные и сбивчивые оправдания, повторяя одно и то же, точно и сам понимает, как неубедительно они звучат. Деление текста на абзацы и фразы – важнейшая составляющая не только смысловой, но и ритмической организации текста. Менять его при переводе можно и порой даже приходится, но почти всегда рискованно, и идти на этот риск стоит только в том случае, если вы уверены, что выиграете больше, чем проиграете. А это, как показывает опыт, бывает довольно редко. (PS. В переводе Инны Бернштейн нужный ритм сохранен: Был канун рождества. Я начинаю так, потому что это — единственно правильный, добропорядочный, респектабельный способ начинать такие рассказы, а я воспитан в единственно правильном, добропорядочном, респектабельном духе и приучен всегда совершать единственно правильные, добропорядочные, респектабельные поступки; эта привычка очень сильна во мне.)