Вот здесь хорошо написано

В конце марта 1945 года Джордж Оруэлл из-за слабого здоровья попал в больницу. Там, во время госпитализации, он получил известие, что его жене нужна операция по удалению опухоли. Перед тем как её перевезли в операционную, она написала ему записку, где сообщила, что у неё прекрасная палата с окном в сад. На следующий день он получит телеграмму, что Эйлин умерла под наркозом. Её похоронили 3 апреля. Возможно, поэтому действие романа Оруэлла “1984” начинается 4 апреля – с такой даты началась его одинокая жизнь.

В Америке гонорары непосредственно зависят от числа реализованных книг. И начал я тогда заходить в магазины. Особенно в “Барнс энд Ноубл”, который рядом. Начал я следить, убывают ли мои пёстрые книжки. В первый же день компьютер указал: магазином заказано шесть экземпляров. Маловато, думаю. Расхватают за час. День спустя компьютер поделился: те же шесть экземпляров имеются в наличии. На пятый день — такая же картина. На шестой день произошла сенсация. Количество экземпляров резко сократилось от шести до пяти. Ликуя, я возвращаюсь домой. Вечером заходит мой отец, живущий по соседству. «Вот, — говорит, — приобрёл твою книгу. От тебя ведь не дождёшься. Подпиши». (Сергей Довлатов, писатель)

Однажды после работы я задержался на приёме у зубного. Я следил за собой и, желая нравиться моей миловидной жене, не пренебрегал визитами к дантисту, хотя бы для профилактики. Вернувшись, я услышал от тёщи: «К вам заходил ваш друг. На письменном столе он оставил записку». В пишущую машинку, выпрошенную накануне у тёщи, этого близкого врага, был вставлен лист бумаги с таким знаменательным текстом: «Деметр! Пока ты там ковырялся в своих жёлтых вонючих зубах, я написал гениальные стихи. Вот они: Ни страны, ни погостане хочу выбирать…» И т. д. И — подпись от руки: «И. Бродский». (Дмитрий Бобышев, мемуары “Я здесь”)

Мы не были друг с другом наедине достаточно долго. Всего три месяца моей крови освещены тобой, сентябрьская возлюбленная, октябрьская возлюбленная, ноябрьская возлюбленная! Я не знаю, какие у тебя глаза в последнее воскресенье перед Рождеством, как блестят твои волосы в январе, как ты прислоняешься лбом к моему плечу в холодные прозрачные ночи февраля, какая ты во время мартовских прогулок по садам, что у тебя на лице под влажным порывистым ветром в апреле, при волшебстве распускающихся каштанов в мае, при серо-голубом свечении июньских ночей, а в июле, в августе? Разве я видел тебя всю в залитом дождём лесу, при разразившейся грозе, в холодном свете извергающихся молний, разве знакома ты мне по светлым сумеркам в снегопад, разве мне известно, как в твоих глазах отражается луг или белое полотно дороги, уносящееся под колесами? Девять месяцев, за которые и зачинается, и вырастает, и рождается дитя, девять месяцев, не ведающих ни прикосновений рук твоих, ни твоего дыхания, ни твоего сердца... (Эрих Мария Ремарк, из письма к Марлен Дитрих)

Андрей Белый обладал не самой лучшей памятью. Рассказав какую-нибудь историю, он мог ту же о ней забыть и снова начать пересказывать. Так, однажды он пять раз за вечер пересказывал Владиславу Ходасевичу одну и ту же историю. После пятого повторения (каждое — минут по сорок) Ходасевичу поплохело, он встал, направился в свою комнату и там упал в обморок. И годы спустя он не мог забыть, как Белый, пока его приводили в чувство, ломился к нему в дверь с криками: «Пустите же, я вам хочу рассказать...»

«Прежде я говорил себе: я сделаю нечто важное и значительное из моей жизни; а теперь говорю, — как бы только не совсем изгадиться и не напортить в то короткое время, которое остаётся» — Лев Толстой, из письма

«Вот и старость пришла. А где же мудрость?» — Давид Дар, из дневника

В музее Сталина в Гори была одна замечательная фотография 1907 года. На ней ещё молодой Сталин — двадцати восьми лет — стоит возле гроба своей первой жены. Она была так молода и обладала ангельской, чистой красотой даже в смерти, и он стоит, наклонив голову, с выражением горя на лице и черные волосы падают в беспорядке на лоб. Я видела эту фотографию не раз, но директор музея сказал, что они «сняли её, так как волосы там не в порядке». О, святая глупость! Им нужно было, чтобы он выглядел уже тогда, как на монументах, — огромным, толстым, тяжёлым, каким он не был даже в старости… (Светлана Аллилуева, дочь Сталина)

Кажется, теперь у нас нет никакого Бога. У нас нет доверия к политике в какой-либо форме. С философской точки зрения мы в открытом море. И мне кажется, что мы не хотим ничего нового. Мы правдами и неправдами пытаемся из тех вещей, которые знаем, соорудить какую-то цивилизацию, которая поможет нам выдержать всё это и дожить до будущего. Нам не нужно новое. Нам хватает нового. Хватит! Думаю, мы будем гораздо более довольны жизнью, когда сможем принять, что жизнь — это хаос. Десять или пятнадцать лет назад это была ужасная мысль. Но, кажется, мы постепенно свыкаемся с мыслью, что жизнь является хаосом, и больше тут ничего не скажешь: это хаос. Нет никакой структуры. Нет никакого замысла. Мы не эволюционируем. Мы должны извлекать лучшее из того, что у нас есть. (Дэвид Боуи, из интервью 2003 года)

Когда мне было девятнадцать, был я забит неудачами. А посему увяз я в пессимизме и решил отравиться. Пошёл на бульвар, сижу и думаю: «Прощай, жизнь!» И вдруг вижу: сидит рядом со мною старуха. Вытаращила глаза и молчит. «Что вам угодно?» — «Дай-ко мне свою левую руку», — так, знаете, повелительно… Долго она смотрела на ладонь мою и наконец говорит: «Осуждён ты жить» – так и сказала: «осуждён!» — «Осуждён ты жить долго и легко, хорошо». Я говорю: «Не верю в эти предсказания…» А она: «Потому, говорит, и уныло живёшь. А ты попробуй, поверь…» Спрашиваю: «Как это — верить?» — «А вот, говорит, остриги себе ногти и брось их в чужой огонь — костёр там на улице, пожар, или печь в гостях…» Потому ли, что умирать мне, в сущности, не хотелось или же потому, что баба эта внушила надежду, но самоубийство я отложил. Не прошло недели, как вспыхнул пожар против дома, где я жил. Привязал я к ногтям моим гвоздь и швырнул в огонь. «Ну, думаю, жертва принесена, — чем ответят боги?» Был у меня знакомый, он бил меня на биллиарде, как слепого. Предлагаю: «Сыграем?» Пренебрежительно спрашивает: «Сколько очков дать вперёд?» — «Ничего, ни нуля». Можете себе представить, что со мной было, когда я обыграл его! Ноги дрожали от радости. «Стой, думаю, совпадение?» Иду к недосягаемой даме, в которую был влюблён, — а вдруг и у неё выиграю? Выиграл, и с такой лёгкостью, что это испугало меня, да — так, что я сна лишился. Ещё одно совпадение? Или, может, когда человек потерял веру в себя, ему необходимо запастись верой в какую-нибудь ерундищу. (Максим горький, “Пожары”)

Я думаю, что брак есть не христианское учреждение. Христос никогда не женился, не женились и его ученики, и он никогда не учреждал брака. Обращаясь к людям, из которых одни были женаты, а другие нет, говорил: женатым, чтобы они не переменяли своих жен (разводясь), как это можно было по закону Моисея (Мф., V, 32), а не женатым, чтобы они, если могут, то лучше не женились бы (Мф., XIX, 10—12). Чем целомудреннее, тем ближе к учению Христа. И это всякий знает и чувствует всем существом. (Лев Толстой, из письма)

«Вы говорите — у вас вера. Какая это вера? А вот у меня есть дядька, так тот так верит, что когда в засуху идёт в поле дождя просить, то берет с собой зонтик и пальто, чтобы его на обратном пути дождик не промочил. Вот это вера!» — Антон Чехов, “Дуэль”

«“Сначала он перестал смеяться, потом улыбаться”. Это на первый взгляд наивное наблюдение одного из биографов Александра Блока как нельзя лучше демонстрирует схему любого жизненного крушения» — Эмиль Чоран, румынский философ

Бывает, что привычные декорации рушатся. Подъём, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон; понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, всё в том же ритме — вот путь, по которому легко идти день за днём. Но однажды встаёт вопрос “зачем?“. Всё начинается с этой окрашенной недоумением скуки. “Начинается“ — вот что важно. Скука является результатом машинальной жизни, но она же приводит в движение сознание. Скука пробуждает его и провоцирует дальнейшее: либо бессознательное возвращение в привычную колею, либо окончательное пробуждение... (Альбер Камю, “Миф о Сизифе”)

Георгий Иванов поражал всех своей способностью долго спать. Даже свою жену, которая писала: «Я проводила с Адамовичем не меньше времени, чем с ним. Мы с Адамовичем вставали рано, тогда как Георгий по скверной привычке спал до двенадцати». В эмиграции “сонливость” Иванова выросла кратно. Можно назвать это психологической реакцией на распад мира, бегством от ужаса. Она нашла своё отражение и в стихах: «Закроешь глаза на мгновенье [...] И нет ни России, ни мира, И нет ни любви, ни обид, По синему царству эфира Свободное сердце летит». Много лет спустя, Иванов рассказывал разным лицам о замысле автобиографической книги, придумав для неё неслучайное название — “Жизнь, которая мне снилась”… (Михаил Хлебников, “Иванова бегство”)

Я читала лекцию о женской жестокости по отношению к мужчинам. Всегда занимая сторону обиженных, я презирала привычку представительниц моего пола обвинять во всех бедах мужчин. Я отметила, что, если мужчина действительно такой злодей, каким его рисуют дамы, женщина также несёт за это ответственность. Мать — первый человек, который оказывает влияние на его жизнь, именно она взращивает в нём тщеславие и самомнение. Я утверждала, что женщина по природе непоследовательна: с самого рождения сына и до тех пор, пока он не достигнет зрелости, мать делает всё, чтобы привязать его к себе. Она боготворит в нём те самые черты, которые помогают его поработить — его силу, самолюбие и раздутое тщеславие. Но при этом ей не нравится видеть его слабым, она жаждет вырастить мужественного человека. Непоследовательность моего пола заставляет бедного мужчину метаться между кумиром и деспотом, любимцем и скотом, беспомощным ребёнком и покорителем миров. По факту именно женская жестокость делает мужчину тем, кто он есть. Когда она научится быть такой же самостоятельной и решительной, как он, когда она наберётся смелости исследовать жизнь, как это делает он, и заплатить за это положенную цену, она получит освобождение и поможет стать свободным ему. После этого мои слушательницы вскочили с мест и закричали: «Ты защитница мужчин, а не одна из нас!» (Эмма Гольдман, американская анархистка)

Познакомившись с Михаилом Зощенко, Шостакович начал проводить с ним много времени. Замкнутый характер писателя ему при этом не мешал. Когда, вскоре после свадьбы, у Шостаковича начались первые недоразумения с супругой, он, бывало, звонил Зощенко по телефону и просил о срочной встрече, не терпящей отлагательств. В таких случаях писатель, не прерывая работы, занимался своим делом, а взволнованный гость молча мерил шагами его кабинет. Через какое-то время он внезапно произносил: «Михаил Михайлович, спасибо за разговор, спасибо за разговор…». И исчезал так же неожиданно, как и появлялся.

«Здесь, в Гаграх, есть трактир “Не заходи, пожалуйста!”. Хозяин объясняет это название очень просто: пьяный увидит, рассердится, обязательно зайдёт...» — Константин Паустовский, из письма

«А вы знаете, что такое повесить себе крестик по-настоящему? Это значит — обречь себя загодя на крестное страдание, так, чтобы не было нежданно, если распнут. И в этом свобода состоит: если насильно поведут меня, то я как животное пропадаю, а ежели я приготовился и всякую минуту жду этого, то событие мне уже больше не страшно, я свободен...» — Михаил Пришвин, из записей

Человеку свойственно и естественно желать свободы. Бытовой, духовной, политической — “свободы от страха”. Свободы веры и мысли и уверенности в том, что его не могут в любой день ни за что ни про что посадить в тюрьму или расстрелять. Я не очень люблю политику, ещё меньше — политические термины, но глупое, случайно создавшееся в мозгу Муссолини слово “фашизм” кратко обозначает то, что я ненавижу. Каким бы другим словом это ни называлось и под каким бы соусом ни подавалось. Желаю человеку человеческой жизни. (Марк Алданов (1886 - 1957), писатель-эмигрант)