Вот здесь хорошо написано

Самый значительный роман Хемингуэя “По ком звонит колокол” у нас долго не хотели издавать. А когда издали, оказалось, что почти треть текста ушла в купюры. Мне в Москве дали прочесть рукопись полного текста, напечатанного на тонкой бумаге, я увёз рукопись домой и внимательно прочитал. А прочитав, почувствовал себя совсем бедным. И совсем необразованным тоже. То, что мы силились и никак не могли понять, думая о сути войны, знаменитый Хем понял ещё в 30-е годы. С той поры суть эта не изменилась. Да и не только с той поры, она вряд ли менялась на протяжении столетий. Только на первый взгляд кажется, что наша война не такая, как предыдущая, что каждая новая война в чем-то иная, — все они одинаковые. С течением времени все войны сливаются в одно ненавистное людям понятие — война. (Василь Быков (1924-2003), мемуары “Долгая дорога домой") Из 43 глав в советском издании романа “По ком звонит колокол” было только 22. Полная версия, совсем без купюр, на русском языке вышла в 2015.

Досаднее всего, что в целях каждой революции чуется право и правда, а в средствах — гадость и несправедливость. Так бывает всегда, когда действуют большие человеческие массы. В отдельном человеке ещё можно доискаться до Бога, но в громадных толпах народа всегда действует один дьявол. Нельзя узнать людей… Они глупеют и озверяются. Недаром только отшельники считались святыми. В общежитии чрезвычайно трудно избегнуть свинства. (Сергей Андреевский (1847-1918), “Книга о смерти”)

«1 сентября. Холод сердца, вероятно, никогда не пройдёт» — Франц Кафка, из дневника

«Бессонница — это единственная форма героизма, совместимая с кроватью» — Эмиль Чоран, румынский философ

Из всех, с кем я подружилась в тюрьме, самой неординарной личностью оказался местный священник. Сначала я относилась к нему враждебно, думая, что он такой же, как и прочие религиозники, но вскоре я поняла, что он хочет говорить со мной только о книгах. Он учился в Кёльне и там пристрастился к чтению, а теперь разузнал, что у меня есть чем разжиться, и попросил обменяться с ним книгами. Я была поражена и гадала, что же он принесёт мне. Наверняка Новый Завет или Катехизис… Но он принёс труды о поэзии и музыке. Священнику дозволялось приходить в тюрьму в любое время, и часто он приходил ко мне в камеру в девять вечера и засиживался до полуночи. Мы обсуждали его любимых композиторов — Баха, Бетховена, Брамса — и сравнивали свои взгляды на поэзию и социальные идеи. Он подарил мне англо-латинский словарь с подписью: «С глубочайшим уважением, Эмме Гольдман». Однажды я спросила, почему он никогда не предлагал мне прочесть Библию. «Потому что никто не сможет понять или полюбить её по чужой указке», — ответил он. (Эмма Гольдман, американская анархистка)

На Западе я часто встречаюсь с людьми, которые настаивают, что холокост был самым большим зверством в истории человечества. Да, он был ужасен. Но единственное, что отличает африканцев от евреев, так это то, что у них нет документальных подтверждений. Нацисты тщательно вели записи, делали фотографии, снимали фильмы. Жертвы холокоста поддаются счёту, потому что Гитлер их считал. Было убито шесть миллионов человек. Мы все можем увидеть эти цифры и по-настоящему ужаснуться. Но если знакомиться с историей зверств против африканцев, вы не увидите цифр, только предположения. Предположению труднее ужаснуться. Когда португальцы и бельгийцы занимались разграблением Анголы и Конго, они не считали, скольких чёрных они убили. Так что в Европе и Америке Гитлер, да, является величайшим безумцем в истории. Но если бы чёрные южноафриканцы могли вернуться назад во времени и убить одного человека, это был бы не Гитлер, а Сесиль Родс. А если бы индейцы могли вернуться назад во времени и убить одного человека, это, вероятно, был бы Христофор Колумб. Каждая страна считает, что её история — самая важная. Но для чёрных южноафриканцев Гитлер не был худшим из того, что они могли представить себе. (Тревор Ной, мемуары “Бесцветный”)

Слушайте, книги, а вы знаете, что вас больше, чем людей? Если бы все люди исчезли, вы могли бы населять землю и были бы точно такими же, как люди. Среди вас есть добрые и честные, мудрые, многознающие, а также легкомысленные пустышки, скептики, сумасшедшие, убийцы, растлители, дети, унылые проповедники, самодовольные дураки и полуохрипшие крикуны с воспалёнными глазами. И вы бы не знали, зачем вы. В самом деле, зачем вы? Вот ты, как тебя... Да-да, ты, двухтомник! Сколько человек тебя прочитало? А сколько поняло? Я очень люблю тебя, старина, ты добрый и честный товарищ. Ты никогда не орал, не хвастался, не бил себя в грудь. Добрый и честный. И те, кто тебя читают, тоже становятся добрыми и честными. Хотя бы на время. Хотя бы сами с собой… Но ты знаешь, есть такое мнение, что для того, чтобы шагать вперёд, доброта и честность не так уж обязательны. Для этого нужны ноги. И башмаки. Можно даже немытые ноги и нечищенные башмаки… Прогресс может оказаться совершенно безразличным к понятиям доброты и честности, как он был безразличен к этим понятиям до сих пор. Приятно, желательно, но отнюдь не обязательно. Как латынь для банщика... Другие из вас вселяют неверие и упадок духа. И не потому, что они мрачны, или жестоки, или предлагают оставить надежду, а потому что лгут. Иногда лгут лучезарно, с бодрыми песнями и лихим посвистом, иногда плаксиво, стеная и оправдываясь, но – лгут. Почему-то такие книги никогда не сжигают и никогда не изымают из библиотеки. Не было ещё в истории человечества случая, чтобы ложь предавали огню. Разве что случайно, не разобравшись. Они тоже не нужны. Они нигде не нужны. Наверное, именно поэтому их так много… То есть не поэтому, а потому что их любят… Тьмы горьких истин нам дороже… (Аркадий и Борис Стругацкие, “Улитка на склоне”)

Островский — писатель, которого я очень люблю — мне сказал раз очень умную вещь. Я написал два года тому назад комедию (которую не напечатал) и спрашивал у Островского, как бы успеть поставить комедию на Московском театре до поста. Он говорит: «Куда торопиться, поставь лучше на будущий год». Я говорю: «Нет, мне бы хотелось теперь, потому что комедия очень современна и к будущему году не будет иметь того успеха». Он: «Ты боишься, что скоро очень поумнеют?». (Лев Толстой, из письма)

«Некоторые мои доброжелатели избрали довольно странный способ утешать меня. Я не раз слышал уже подозрительно елейные голоса: “Ничего, после вашей смерти всё будет напечатано!” Я очень благодарен, конечно!» — Михаил Булгаков

После “Никсона” я взялся за ещё одну нетипичную для себя роль — “Прожить жизнь с Пикассо”. На роль испанского мачо и бабника я подходил не слишком, но сам художник меня бесконечно завораживал, и я обожал слушать истории о нём. Вот одна из них. Однажды Пикассо привёз свою молодую подругу Франсуазу Жило в трущобы Монмартра. Они пришли навестить старуху, умиравшую в своей сырой, промозглой каморке. Её тело гнило заживо. Зубы давно выпали. Пикассо поцеловал её и оставил немного денег. Уходя, Жило спросила: «Зачем вы познакомили меня с этой женщиной?» «В 1901 году мой друг, испанский поэт Карлес Касагемас, покончил с собой из-за её красоты», — ответил он. (Энтони Хопкинс, мемуары “Мы справились, парень”)

В “Зеркале” я не ознакомил Терехову с дальнейшим развитием сюжета. А потому, когда героиня фильма, сидя на заборе, ожидает возвращения домой мужа, то Терехова, игравшая её, не знала, вернётся он к ней или не вернётся никогда. Я скрывал от актрисы дальнейшее развитие сюжета, чтобы она существовала в данном мгновении ровно так же, как существовала когда-то в этой ситуации её героиня, не знавшая наперёд рисунка своей судьбы. Если бы актриса знала, что муж вообще к ней не вернется, то она непременно, уже заранее могла отыграла будущее несчастье. Даже подсознание формировало бы её отношение к грядущему «плохому финалу». Напряженное ожидание героиней своего мужа должно становиться таинственным куском её жизни. (Андрей Тарковский, советский режиссёр)

Вот и лето прошло, Словно и не бывало. На пригреве тепло. Только этого мало. Всё, что сбыться могло, Мне, как лист пятипалый, Прямо в руки легло, Только этого мало. Понапрасну ни зло, Ни добро не пропало, Всё горело светло, Только этого мало. Жизнь брала под крыло, Берегла и спасала, Мне и вправду везло. Только этого мало. Листьев не обожгло, Веток не обломало... День промыт, как стекло, Только этого мало. — Арсений Тарковский, 1967

Мы ничего не забываем! Всё, что пишется в военных газетах насчёт неподражаемого юмора фронтовиков, которые будто бы устраивают танцульки, едва успев выбраться из‑под ураганного огня, — всё это несусветная чушь. Мы шутим не потому, что нам свойственно чувство юмора, нет, мы стараемся не терять чувства юмора, потому что без него мы пропадём. К тому же надолго этого не хватит, с каждым месяцем наш юмор становится всё более мрачным. И я знаю: всё, что камнем оседает в наших душах сейчас, пока мы находимся на войне, всплывет в них потом, после войны, и вот тогда‑то и начнётся большой разговор об этих вещах, от которого будет зависеть, жить нам дальше или не жить. Дни, недели, годы, проведённые здесь, на передовой, ещё вернутся к нам, и наши убитые товарищи встанут тогда из‑под земли и пойдут с нами. Но куда же мы пойдём? На какого врага?.. (Эрих Мария Ремарк, “На западном фронте без перемен”)

Начало школьной жизни — это ведь и в самом деле что-то вроде изгнания из рая. В той, прежней, райской жизни не надо было рано просыпаться, боясь опоздать к началу занятий, не надо было делать уроки, с замиранием сердца гадать, вызовут меня сегодня к доске или авось пронесёт. В той жизни никто — кроме родителей — не имел на меня никаких прав. Ну а с родителями всегда можно было как-нибудь договориться: понежиться в постели ещё полчасика, отказаться идти «дышать воздухом». Одна из эпиграмм Маршака начинается строчкой: «Года четыре был я бессмертен…» Это — о ребёнке, ещё не знающем, что ему предстоит умереть. Перефразируя эту строку, я мог бы сказать, что лет восемь я жил в раю. Жил, не подозревая, что моя жизнь принадлежит не мне. (Бенедикт Сарнов, из воспоминаний)

«30 августа. Сегодня я три часа провалялся после обеда в постели, находя для этого фантастические оправдания» — Франц Кафка, из дневника

Никто не может сделать человека счастливым. Можно заставить человека улыбнуться. Можно помочь ему почувствовать себя хорошо в какой-то момент. Можно создать обстановку, где он почувствует себя в безопасности. Мы можем и должны помогать другим, сеять добро и любовь. Но мы не можем полностью контролировать, счастлив ли другой человек. Каждый должен вести одиночную внутреннюю борьбу за своё собственное счастье. (Уилл Смит, мемуары “Will”)

Вечность (не слава!) есть царство истинного. В неё входит образ каждого настоящего подвига, сила каждого настоящего чувства, даже если никто не знает о них, не видит их, не запишет и не сохранит для потомства. В вечности нет потомства, а есть только современники. Верующие знали об этом всё-таки больше других. Поэтому они установили святых и то, что они называют “ликом святых”. На пути к ним мы находимся всю свою жизнь, нас ведёт к ним каждое доброе дело, каждая смелая мысль, каждая любовь. Лик святых – в прежние времена художники изображали его на золотом небосводе, лучезарном, прекрасном, исполненном мира, — он и есть “вечность”. Это царство по ту сторону времени и видимости. Там наше место, там наша родина, туда устремляется наше сердце. Но нам надо продраться через столько грязи и вздора, чтобы прийти домой! И у нас нет никого, кто бы повёл нас. Единственный наш вожатый — это тоска по дому. (Герман Гессе, “Степной волк”)

Будущее вселяло в меня ужас, но ещё больший ужас я испытывал от того, что 90% населения радостно предвкушает кровавую бойню. Мне пришлось пересмотреть свои взгляды на природу человека. В ту пору я был полным невеждой в психоанализе, но своим путём пришёл к психоаналитическим воззрениям на человеческие страсти. Я сделал эти выводы, пытаясь осмыслить общее отношение к войне. Раньше я полагал, что родителям свойственно любить своих чад, но война убедила меня в том, что это скорее исключение. Я также полагал, что люди больше всего на свете любят деньги, но обнаружил, что ещё больше они любят разрушение. Я полагал, что интеллектуалы, как правило, любят истину, но опять-таки выяснил, что не более 10% из них предпочтут истину популярности. Я преисполнился отчаянного сочувствия к молодым людям, которым грозила отправка на бойню. В течение нескольких недель мне казалось, что, встреться мне на пути те, кто содействовал подготовке и развязыванию войны, я не удержусь от смертоубийства. Однако постепенно эти личные чувства исчезли. Их поглотила огромная трагедия и понимание того, что государственные деятели всего-навсего дали волю стремлениям своего народа. (Бертран Рассел, “Автобиография”)

Знакомых у Бродского было, наверное, тысячи. И я бы хотела, чтобы все эти тысячи оставили каждый своё свидетельство, процитировали его слова, рассказали о его вкусах и пристрастиях — мне никогда не скучно и не надоедает читать про него! Конечно, всякий раз это будут совсем разные ракурсы, которые дадут искажённое отражение. Ну и что? В знаменитой притче про слона и слепцов каждый описал какую-то часть и счёл её за целое. И хотя мы знаем, что слон — это не толстая верёвка и не большой лист, но и эти свидетельства тоже его как-то характеризуют. Да, ни один не охватил полноты объекта, но ведь некую часть картины всё-таки отразил, встроил что-то в неё, внёс свой кирпичик, которого недоставало. Этот мозаичный подход механистичен и плох, но и всякий иной тоже. А с другой стороны, именно фасеточное зрение обеспечивает стрекозе невероятную зоркость глаза! (Рада Аллой, “Веселый спутник: воспоминания об Иосифе Бродском”)

Побывав на в 1930-х годах на Кавказе, Михаил Пришвин спросил одного кабардинца, правда ли, что у них можно, называясь гостем, жить в любом доме. Тот ответил, что это правда. Тогда писатель спросил, что делать, если такой человек, воспользовавшись гостеприимством хозяев, решит задержаться там дольше, чем это позволяют приличия. Кабардинец поделился: «Тогда я рано утром угощаю гостя вином и барашком, беру ласково его под руку, веду в сад и дожидаюсь, когда прилетит птичка. Когда она прилетит, я показываю гостю и дожидаюсь, когда она улетит. Тогда я показываю гостю спину этой птичку и говорю: “Вот птичка и та знает время: прилетела и улетела, а человек иногда и этого не знает”». После этого гость, по словам кабардинца, без лишних слов садится на коня и уезжает.